Merry Christmas! Merry me?

Пора экзаменов близилась к завершению. Декабрь добросовестно трудился, засыпая улицы города снегом, который уже не таял при первом соприкосновении с землёй. Новогодние украшения — ёлки, гирлянды, мишура и даже бумажные снежинки на окнах — теперь выглядели гораздо более уместно, чем в ноябре, когда ими начали массово украшать абсолютно все местные заведения: от крупных торговых центров до крохотных магазинчиков на отшибе.  У Хёнджина даже появилось что-то, похожее на новогоднее настроение. Правда, пока что, оно ограничилось аллергией на цитрусовые (он сожрал два килограмма мандаринов за раз) и традиционным просмотром всех частей «Гарри Поттера».  Как результат — он уже около недели чешется, как шелудивый пёс, и общается фразами из горячо-обожаемой франшизы, чем вызывает немолчаливое возмущение окружающих людей. Все уже заебались, что после каждого сданного экзамена Хван называет себя «мальчиком, который выжил»; а, вместо саркастичных замечаний, выдаёт универсальное: «Молодцы, Слизерин. Отлично, Слизнрин».  Феликс искренне любит и своего парня, и магическую историю школы Хогвартс, но выносить хёнджинову заезженную пластинку — никаких нервов не хватит. Он вездесущий, бесячий, громкий и… И Феликсу, по правде говоря, это нравится, потому что, если Хённи шумный, значит ему хорошо (речь не только о сексе). А если хорошо Хённи, то хорошо и ему самому. Вот такая вот незамысловатая формула.  Хотя уебать лысого дылду подушкой иногда всё-таки хочется. А иногда и чем-нибудь потяжелее. Но такое бывает совсем-совсем редко, честно.

***

Одна из таких редких ситуаций случилась в канун Нового года — утром 31-ого декабря. Только вчера у них состоялся последний экзамен в этом семестре, и сегодня у парней был запланирован выезд в гости к родителям Феликса. Билеты на поезд были куплены ещё в ноябре. Вещи младшего — за исключением предметов первой необходимости — перестираны, собраны и упакованы за неделю до назначенной даты. И только Хван, как всегда, отложил всё на последний момент, столкнувшись с прокрастинацией и весьма убедительной наёбкой от собственного мозга: «Чё там собираться-то? Трое трусов и трое носков можно упаковать за 10 минут».  Возможно, он имел в виду: «За 10 минут до отправления поезда»… Сука, как же тяжело жить с похуистом! — Джинни, пожалуйста, мы реально опаздываем, — раздражённо простонал Феликс, суетливо бегая по комнате и собирая вещи своего благоверного.  — Да собираюсь я, собираюсь! Не ссы - успеем, — Хёнджин небрежно комкал одежду и проталкивал получившуюся кучу, вперемешку с предметами личной гигиены, в спортивную сумку, которая от подобного напора уже трещала по швам.  — Что значит «не ссы»?! У нас меньше двух часов до отправления осталось! А вдруг такси в пробке застрянет?! Нас родители с потрохами сожрут, если мы опоздаем! Только представь, какое «прекрасное» первое впечатление о тебе они составят! И мне потом ещё будут мозги клевать, что я выбрал себе безалаберного парня, без капли ответственности…. Радиоволна «пиЛикс.фм» продолжала своё вещание, пробуждая в Хёнджине желание заткнуть его поцелуем. Останавливало его от этой смелой затеи осознание того, что Ликс с ним сделает, если он хоть на секунду отвлечётся от сборов. Поэтому он просто молча паковал свой багаж, воспринимая глубоко-голосый бубнёж, как аудио-подкаст с тру-крайм историями на фоне. Если вслушаться в перечень тех вещей, которые парень обещает с ним сделать в случае опоздания — то содержание, как раз, будет идеально сопоставимо с содержанием классического рассказа про пытки в подвале. Только, пожалуй, чуть более жестко.  Поэтому Хённи предпочитал не вслушиваться в смысл произносимого, а фокусироваться на тембре голоса: он у Ликса прямо-таки медовый — ему бы книжки с порнухой озвучивать. 

***

На поезд парни успели, но Феликс, уже сидя в вагоне, ещё около часа припоминал Хёнджину, что они еле успели запрыгнуть в последние двери уходящего состава (это было сильно преувеличено, но куда же без излишнего драматизма?) Остальное время поездки было вайбовым: снег за окном, стук колёс по рельсам, бесконечное «чучух-чучух» в ушах и приятное укачивание. Словно ты младенец в люльке и тебя убаюкивает заботливая матушка. Кстати, об этом… — Твоя мама, она ведь тоже работает дизайнером? — уточняет Хёнджин, свешиваясь со своей верхней полки плацкарта.  — Да, ещё она рисует, — делится Феликс, подняв голову вверх и любуясь тем, как забавно смотрится его парень с такого ракурса.  — Вау, это круто. Тогда мы должны найти общий язык, верно? — как-то смущённо спрашивает тот.  По нему это не всегда заметно, но он обладает тонкой душевной организацией, и ему действительно важно понравиться родителям своего партнёра. Тем более, что ему впервые в жизни предстоит подобное знакомство. Он волнуется.  — Вне всяких сомнений - ты ей понравишься, — успокаивает Ли и протягивает молодому человеку свою ладошку.  Их пальцы соприкасаются, но Хван быстро отдёргивает руку, когда поезд начинает трясти, как стиральный барабан. Он еле успевает ухватиться за не слишком надёжный металлический бортик и, к счастью, не обрушивается прямиком на стол. Феликс едва слышно прыскает со смеху, но вслух произносит заботливо-встревоженное: «Эй, ты в норме?» Сверху раздаётся облегчённое «угу».  — Интересно получается, конечно, что мы с твоей мамой увлечены одним и тем же, — помолчав какое-то время, произносит Хван.  — А что? Намекаешь на то, что я выбрал тебя потому, что ты похож на мою мать?  — Ни на что я не намекаю, — возражает Хённи, — Это просто любопытное наблюдение.  После короткого диалога, Хёнджин свесил ноги со «второго этажа», а затем спрыгнул с полки, едва не отдавив ногу Феликсу, не ожидавшему его появления. Они заварили по коробочке лапши со вкусом том-яма.  Нормальные люди выбирают что-то классическое, типа куриного доширака, но Феликс, затаривая продуктовую корзину, решил выебнуться. И, на удивление, выбор оказался неплохим — в меру остро, немного кисленько, прямо как Хван любит.  Ликс не сказал этого вслух, но Хённи точно знал, что он пытался выбрать лапшу на его вкус, чтобы порадовать. Не парень — а чудо! Когда упаковки оказываются пустыми, Хёнджин складывает их в мусорный пакет, а потом заваливает Фелиса на узкую койку и целует. Губам, которые и без того покалывает от жгучих приправ, становится ещё жарче.  — Что ты делаешь?! — возмущённо шепчет младший, пытаясь оттолкнуть Хвана.  — А что такого? Соседей у нас нет, а проход мы завесили пледом - нас никто не увидит, — он опускает руку ему на шею и, легонько придушивая, добавляет, — И не услышит, если ты будешь вести себя тихо.  Ликс дрожит всем телом, ощущая, как чужая крупная ладонь накрывает его твердеющее возбуждение, а затем ныряет под резинку спортивных штанов и трусов-боксеров. Длинные пальцы обхватывают головку члена и размазывают по ней выступившую капельку предэякулята.  — Джинни… — вполголоса скулит он. Стук колёс поглощает звуки.  — Тише-тише, мой мальчик, — Хёнджин сползает на пол и стягивает феликсовы штаны и бельё до колен.  Его губы припадают к налитой кровью головке, а язык обводит её кругом, рецепторами ощущая солоноватый привкус предсемени. Его пальцы, до побеления костяшек, впиваются в стройные ляжки Ли. Голова опускается, впуская член глубже. Рот начинает скользить по стволу вверх-вниз, создавая приятное трение.  Феликс укладывает ладони ему на затылок и давит. Подмахивает бёдрами, собственнически имея хваново горло.  — Ты такой послушный, Джинни, — парень тяжело дышит, нанизывая его рот на свой ствол, словно бусину на нитку, — Я даже не успел попросить, а ты уже на коленях. Такой умничка!  Ликс пятернёй впутывается в его волосы, а вторую руку укладывает на горло, чтобы ощущать, как ходит ходуном кадык. Это отчего-то чертовски заводит.  Хван носом то и дело касается лобка, смыкая губы у самого основания члена. Слюней насколько много, что они стекают по яйцам. Хённи собирает их пальцами и смачивает феликсов тугой анус, а затем дразнит его — легонько щекочет кончиками короткостриженных ногтей.  — Чё-чёрт! — всхлипывает Ли и дёргает бёдрами от неожиданности, вынуждая своего парня давиться членом, что слишком резко протаранил его глотку.  Хёнджин резко отстраняется, громко вдыхая и ловя как можно больше воздуха. Он сглатывает скопившуюся во рту слюну и целует Ликса в животик, пока продолжает восстанавливать сбившееся дыхание.  — Прости, Джинни, — шепчет он, — Просто твои пальцы… — Тебе понравилось? Хочешь глубже? — заговорщически спрашивает Хван.  Феликс громко дышит через рот. Кивает.  Наверное, это странно, но за больше, чем год отношений, Хённи впервые касается его ануса. Раньше это смущало, но не после минета в общественном месте.  Всего на пол фаланги он толкается внутрь, но Ликса уже от этого размазывает. Мышечное колечко чуть раскрывается. Ощущения отдаются жаром внизу живота. Палец входит глубже. Заполненность непривычная, но приятная.  Дразнящая.  Такая, что вытесняет любые лишние мысли. И весь негатив — тоже.  Да, оказывается, всё было настолько просто — пальчик в попку, и Феликс больше не злится за то, что Джинни долго собирался. Или за то, что из-за этого они чуть не опоздали на поезд.  Вот только на этом Хван не останавливается: он вновь льнёт к нетерпеливой, сочащейся предэякулятом головке и накрывает её губами. Мягко посасывает, причмокивает, лижет.  Хрупкое тело под ним дрожит от подступающего оргазма. Ликс впивается пальцами в простыни. Второй рукой — в его растрёпанные волосы. Скулит.  Хёнджин не просит быть потише — он настолько увлечён, что ему плевать, даже если кто-то их услышит. Его первостепенная задача — доставить удовольствие своему мальчику.  Ликси обильно кончает ему в глотку. Его член пульсирует, анальная дырочка туго сжимает палец внутри.  И у Джинни самого в штанах разгорается настоящий пожар, потому что кайфующий Феликс — это какой-то особый вид искусства. Когда он не контролирует выражение лица, слова и даже эти странные хаотичные вздрагивания, больше похожие на судорогу.  Ликс ещё дрожал, когда Хёнджин наконец оторвался от него. Его губы — красные, припухшие, блестящие от слюны и спермы, — соблазнительно разомкнулись, жадно вдыхая спёртый аромат вагона и пота. Глаза осоловели, выдавая выражение безропотной преданности из-под намокших ресниц. Щёки горели. Он так и сидел на полу, пытаясь собрать себя по кусочкам, а Феликс смотрел на него сверху вниз с такой нежностью и гордостью, будто он только что выиграл Оскар за лучший минет в плацкарте. — Ты… ты псих, Джинни, — охрипшим голосом прошептал он, — Я чуть не умер от стыда… и от кайфа… Хёнджин медленно поднялся с колен, вытер губы тыльной стороной ладони, потом наклонился и поцеловал Феликса в лоб — долго, сладко, как будто ставил печать «мой».  — Ты был таким красивым, когда кончал… — прошептал он прямо в белобрысую макушку, — Я чуть сам не кончил просто от того, как ты стонал моё имя. Феликс уткнулся ему в шею, обхватил руками за плечи, вдохнул запах его кожи, смешанный с кондиционером для белья и парфюмом. — Ты идиот, но я тебя люблю. Даже когда вот так… на коленях… в поезде… Особенно, когда вот так… Хёнджин тихо засмеялся, обнял его крепче, прижал к себе, покачивая на узкой койке. — Я тоже тебя люблю. Они ещё какое-то время просто лежали, обнявшись, слушая стук колёс и далёкие голоса в проходе. Феликс постепенно приходил в себя, дыхание выравнивалось.  Хёнджин гладил его по спине, по волосам, целовал в макушку, в висок, в щёку — как будто хотел стереть весь стыд и страх, который мог остаться после такого рискованного момента. Потом они тихо привели себя в порядок: быстро протёрлись влажными салфетками. Феликс всё ещё был красный, как помидор, но уже улыбался — робко, но счастливо. — Если твоя мама спросит, почему у меня губы опухшие… — начал Хван. — Скажем, что ты сожрал слишком много мандаринов, — подмигнул Феликс, — Тем более, отчасти это правда. Твоя аллергия ведь совсем недавно прошла.  Хёнджин тяжело вздохнул: — Я идиот… — Мой идиот, — ответил Ликс, даже не зная, что именно его парень имел в виду: отсос или бесконтрольное уничтожение цитрусовых. 

***

Они вышли из своего купе за пять минут до прибытия, держась за руки так, будто ничего не произошло. Хотя лучшим советом для работников было бы: сжечь простыни с феликсовой койки.  Поезд остановился с тяжёлым вздохом. Снег валил хлопьями, фонари на платформе светили жёлтым, тёплым светом. Феликс первым увидел отца — высокий, в чёрной куртке, с широкой улыбкой и шапкой, сдвинутой чуть набок. Он стоял у выхода с платформы, переминаясь с ноги на ногу и высматривая сына среди толпы прибывших.  — Пап! — Феликс буквально вылетел из вагона, бросился к отцу и уткнулся ему в грудь. Тот крепко обнял сына, похлопал по спине, потом отстранился и внимательно посмотрел на него. — Ну что, мой маленький путешественник, как доехали? — голос у него был тёплый, с лёгким австралийским акцентом.  — Нормально… — Феликс улыбнулся, всё ещё краснея от воспоминаний о поезде.  Майкл перевёл взгляд на Хёнджина, который стоял чуть позади, с двумя сумками в руках, и вдруг смутился так, будто его поймали на месте преступления. — Здравствуйте… — Хёнджин поклонился чуть глубже, чем нужно, и протянул руку, — Я… Хёнджин. Очень приятно наконец познакомиться. Майкл улыбнулся шире, пожал руку крепко, по-мужски, потом вдруг обнял Хёнджина за плечи и похлопал по спине. — Добро пожаловать в семью, сынок. Феликс много о тебе рассказывал. И всё хорошее, не переживай. Хёнджин покраснел до ушей, но улыбнулся — искренне, счастливо. — Спасибо… я… правда очень рад быть здесь. Майкл кивнул, забрал у него сумки, несмотря на протесты, и повёл их к машине — старенькому, но ухоженному Volvo, который стоял на парковке с включённым обогревом. В машине было тепло, пахло кожей салона, свежим кофе и чем-то сладким от ароматического саше — ёлочки, болтающейся на зеркале. Феликс сел назад, Хёнджин рядом с ним, Майкл за руль. — Ну что, мальчики, — Майкл включил поворотник и мягко тронулся с места, — Рассказывайте, как у вас дела? Не ссоритесь?  Феликс фыркнул, а затем набрал побольше воздуха в лёгкие, собираясь ябедничать. — Обычно у нас всё спокойно, но сегодня я собирался прибить его, когда он в последний момент собирал вещи. Мы чуть не опоздали на поезд. Хёнджин виновато улыбнулся и потёр затылок. — Я исправлюсь, обещаю! Майкл засмеялся — громко, по-отечески. — Ничего, сынок. У всех нас есть свои тараканы. Главное — чтобы вы были готовы идти навстречу друг другу. В остальном притрётесь со временем.  Феликс положил голову на плечо Хёнджина, тот сразу обнял его за плечи, прижал к себе. Отец бросил взгляд в зеркало заднего вида и улыбнулся уголком губ — спокойно, радостно. — Мама уже стол накрывает. Сказала: «Я столько всего наготовила, так что они до конца праздников из-за стола не выйдут». Так что держитесь. Хёнджин тихо засмеялся.  — Уж это мы как-нибудь вынесем.  Машина ехала по заснеженным улицам, фары выхватывали из темноты новогодние гирлянды, ёлки во дворах, детей с санками. В салоне было тепло, пахло отцовским одеколонном, который тот не менял уже лет десять. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как Хёнджин гладит его по руке большим пальцем — медленно, успокаивающе. И впервые за долгое время ему показалось, что он полностью целый.  Они приехали к дому — двухэтажному, уютному, с огоньками, растянутыми по всему периметру крыши, и огромной ёлкой в окне гостиной. Снег скрипел под ногами, когда они выходили из машины. Майкл крикнул в сторону дома: — София! Наши мальчики приехали! Дверь распахнулась, и на крыльцо выскочила мама Феликса — маленькая, энергичная, с растрёпанными волосами и фартуком в муке. Она бросилась к сыну, обняла его так крепко, что Феликс чуть не задохнулся. — Мой маленький! Наконец-то! Я так волновалась! Потом повернулась к Хёнджину, внимательно посмотрела на него, улыбнулась — тепло, но с лёгкой настороженностью. — А ты, значит, Хёнджин? Хван покраснел, кивнул, смущённо уставился себе под ноги.  — Да… очень приятно… я… правда очень рад познакомиться, — начал он, но язык совершенно не слушался.  София вместо того, чтобы ждать, когда он осмелеет, обняла — коротко, но крепко. И громко пригласила: — Добро пожаловать. Заходите скорее, на улице холодно! Они зашли в дом — тепло, запах еды, новогодняя музыка тихо играет на фоне, елка мигает разноцветными фонариками.  Феликс сразу почувствовал себя ребёнком — вот его комната на втором этаже, вот его старые игрушки на полке, вот фотографии на стене, где он маленький, улыбается в камеру, а рядом — мама, папа, бабушка с дедушкой. Хёнджин стоял чуть в стороне, смотрел на всё это с тихим восторгом и лёгким страхом. — Надо же, это твой дом… — восхищённо прошептал он, когда они с Ликсом остались одни в комнате.  Джинни всё ещё не верилось, что он может вот так просто прикоснуться к детству своего любимого человека — к тому времени, когда он был маленькой солнечной крошкой, которая уже тогда не прекращала морщить веснушчатый носик и хихикать. — Теперь это и твой дом тоже, — улыбнулся Феликс и сжал его ладонь, — Пойдём, поможем маме на кухне.  В этот момент Хёнджин понял, что, кажется, влюбился ещё сильнее. Окончательно и бесповоротно. Он кивнул, а рот сам растянулся в счастливую дугу.  — Я готов. Они прошли на кухню — там уже суетилась София, Майкл открывал бутылки, на столе стояли салаты, запечённая утка, мандарины в вазе, пирог на подносе. Запах был такой, что у парней сразу потекли слюнки. — Хёнджин, — София повернулась к нему с улыбкой, — Будешь помогать? Нужно салат порезать, а то я уже руки в муке. Он кивнул, закатал рукава, подошёл к миске. София посмотрела на него внимательно, потом улыбнулась ещё шире. — Феликс говорил, ты дизайнер? — Да… учусь ещё, но иногда беру заказы. — Тогда точно найдёшь общий язык с нашей мамой, — подмигнул Майкл, — Она у нас ещё и рисует. Хёнджин кивнул — уже увереннее. — Я бы с удовольствием посмотрел. — После ужина покажу, — пообещала мама, — И не бойся, мы не кусаемся. Они засмеялись — громко, задорно, по-домашнему. Феликс стоял в дверях, закидывая в рот украденную со стола конфету, смотрел на это всё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Хёнджин мамином в фартуке, который забавно обтягивал мышцы, мешал салат, краснел, когда она хвалила его «золотые руки», Майкл открывал шампанское и пошутил про «мальчиков, которые выжили на экзаменах». Джинни залился гоготом от отсылки на любимого Гарри Поттера. Феликс сперва цокнул языком и раздражённо закатил глаза, но потом тоже усмехнулся. Он вдруг понял: это и есть дом. Не стены, не запах еды — а вот это: когда твой человек стоит на кухне у твоей мамы в её фартуке, смеётся с глупых шуток отца и ощущает себя так, будто наконец-то нашёл своё место. Он подошёл сзади, обнял Хёнджина за талию, уткнулся носом ему в шею. — Мы дома, Джинни. Ты дома, — произнёс он вслух, пытаясь самолично удостовериться в реальности происходящего.  Хёнджин сперва замер, но потом повернулся, поцеловал его в висок и уверенно ответил: — Я знаю. За окном падал снег. Начинали прибывать и другие гости. Время близилось к Новому году. И всё казалось таким правильным, словно так всегда было и будет.

***

Парни просидели с родственниками Феликса и друзьями семьи до боя курантов. После выпили по бокалу шампанского с привкусом гари и пела от желания, осевшего на поверхности. А, когда все отвлеклись на поедание салатов и разделку утки, парни по-тихому выскользнули из-за стола. Забрали с собой пару бутылок пузырящегося игристого и убежали в детскую комнату Ликса, в которой они оба поселились на время пребывания в родительском доме.  Наступило время обменяться подарками.  Хорошим мальчикам подарки на Новый год приносит Дед Мороз. А плохим… Плохим приходится надеяться друг на друга. И вариант этот иногда оказывается весьма сомнительным.  Феликс, например, по всей видимости, был очень-очень плохим мальчиком — просто ужасным, судя по тому, что его подарок, который Хёнджин преподнёс ему после заговорщического «погоди секондочку» и нескольких минут реального ожидания — это член. Ладно не просто член, а хванов член, обвязанный розовой ленточкой.  — Что за чёрт?! — восклицает Ли, едва видя хоть что-то из-под пелены ярости и раздражения.  — Я пошутил, Ликс! — стыдливо отзывается Хван, когда его парень, весь в расстроенных чувствах, спешит покинуть спальню, — Прости, пожалуйста. Я почему-то решил, что выйдет смешно.  — Ты идиот, Джинни! Идиотский идиот! Я надеюсь, ты в курсе… — Феликс раздражённо закатывает глаза, но всё-таки возвращается и плюхается обратно на скрипучий матрас, — Ну и где же настоящий подарок? Надеюсь, это не анальная пробка в форме ёлочки в твоей заднице..? — Вот блин! Ты меня раскусил, — смеётся Хван, но осекается, заметив, что Ликси вот-вот снова психанёт, — Нет-нет, конечно, нет! — уверяет он и запускает руку в карман брюк, висящих на стуле.  Поиски немного затянулись, потому что волнующийся Хёнджин сперва перепутал карманы, а потом и вовсе неуклюже выронил маленький бархатный коробок на пол. И всё же, спустя пару минут и феликсовых раздражительных вздохов, Хван оказался стоящим перед ним на одном колене. Всё также без трусов, с ленточкой, обвязанной вокруг члена.  — Ты выйдешь за меня, Ликси? — дрожащим голосом спрашивает он, глядя на своего парня снизу вверх.  — Ты серьёзно? — по веснушчатому лицу расползается сияющая улыбка, а медово-карие глаза расширяются от недоумения.  — Я никогда ещё не был так серьёзен, — он продолжает выжидающе смотреть, старательно игнорируя нарастающий с каждой секундой тремор в руках. — Да, — почти шепчет Ли, а затем тянет Хвана на себя, помогая встать с колена, и толкает на кровать.  Пружины скрипят, по ощущениям, на весь дом, но новоиспечённые женихи об этом вообще не парятся. Феликс впивается в хёнджиновы пухлые губы, пока тот, на ощупь, пытается окольцевать его безымянный палец. Младший нетерпеливо ёрзает на голом члене, затем сползает к изножью постели и тянет за концы розовой ленты, распаковывая свой второй подарок. Он проходится языком вдоль ствола и позволяет толкнуться себе в рот.  Солёно. Сладко. Да, чёрт с ним, просто вкусно! Джинни вкусный, член его вкусный. И такой большой, такой родной, что Ликс бы никогда его изо рта не выпускал. Он вбирает его глубже, хлюпая слюной, и чувствует, как головка упирается в заднюю стенку горла. Рвотный рефлекс просится выйти, но парень его перебарывает, продолжая жадно заглатывать на всю длину. Курносый веснушчатый носик упирается в лобок, щекоча хванову кожу горячим дыханием.  Хёнджин стонет, наплевав на всё — родителей Ликса, их положительное первое впечатление, которое висело на волоске. Он видел только своего любимого мальчика. По вискам, маленьким молоточком в форме сердечка, колотило его «да». Он реально согласился!  Феликс, будто прочитав его мысли, отпрянул он члена и затараторил:  — Я сказал да… Джинни… я твой… навсегда твой… — он задыхался, слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом, — Трахни меня… пожалуйста… хочу чувствовать тебя внутри… хочу, чтобы ты кончил в меня… как мой муж… Слово «муж» сорвалось с его губ случайно, но оно ударило их обоих, как молния. Хёнджин замер на секунду, глаза расширились, потом он зарычал — низко, по-животному, — резко повалил Ликса на спину и стянул с него одежду. Выудил из сумки бутылёк со смазкой, щёлкнул крышкой и плеснул порцию вязкой жижи себе на пальцы. Первый осторожно толкнулся внутрь. За ним второй. Где-то между вторым и третьим, к растяжке присоединился язык, и Феликс начал извиваться так, что у Джинни едва получалось удерживать его на месте.  Он вошёл в него одним аккуратным, медленным толчком, до упора. Тугая горячая попка приняла его такими крепкими «объятиями», что Хван чуть не кончил после первого же движения.  Феликс выгнулся, застонал, уткнувшись в сгиб собственного локтя, чтобы на его крик не сбежался весь дом. Его дырочка была уже скользкой от слюны Хёнджина, от лубриканта, но член всё равно входил плотно, заполняя до краёв. Хлюпанье было таким громким, что это сводило с ума.  Это был первый раз, когда Ликс не трахал, а позволял трахать себя. И это было чертовски хорошо, потому что в нём был его — такой глупый, но такой любимый — Джинни.  — Мой муж… — протянул Хёнджин, будто пробуя новый статус на вкус, и начал двигаться медленно, глубоко, каждый толчок как удар тока, — Мой… мой… мой… — он повторял это слово, как заклинание, как клятву, как молитву. Феликс вцепился ногтями в его спину, оставляя красные полосы; подмахивал бёдрами навстречу; жадно сжимался вокруг члена, выдавливая из Хёнджина низкие, рваные стоны. — Джинни… глубже… пожалуйста… я хочу чувствовать тебя… всего… целиком… — Ликс плакал, стонал, шептал, — Кончи в меня… заполни меня… хочу твою сперму… хочу, чтобы она текла из меня… сочилась…  Хёнджин зарычал, схватил его за бёдра, приподнял, закинул ноги себе на плечи — теперь вколачивался ещё глубже, бил прямо в простату, от чего у Феликса темнело в глазах и всё тело сводило судорогой. — Кончай… кончай, мой мальчик… моя любовь… — он наклонился, прижался лбом ко лбу Феликса, их дыхание смешалось, — Я люблю тебя… люблю… люблю… кончай со мной… пожалуйста… Джинни больше не мог контролировать свой речевой поток, а потому извергал из своего рта всё, что приходило на ум. Он двигал тазом в такт феликсовым подмахиваниям; пот рекой тёк по его спине, щекоча поясницу; между телами становилось скользко, невыносимо жарко и нестерпимо приятно.  Феликс кончил первым — резко, почти беззвучно, потому что прикусил плечо Хёнджина. Его задница сжалась вокруг члена так сильно, что Хван застонал, закусил губу до медного привкуса на языке, толкнулся ещё несколько раз и кончил — густо, долго, выплёскивая всё, что накопилось за часы поезда, за месяцы любви, за то мгновение, когда Ликс разомкнул свои губки-бантики, чтобы сказать «да». Они оба замерли, не отлепляясь друг от друга — тяжело дыша, мокрые, дрожащие. Сперма Хёнджина медленно вытекала из Феликса, стекала по бёдрам, пачкала смятые простыни. Хёнджин не выходил — лежал сверху, прижимал его к себе, целовал мокрые щёки, глаза, губы. — Мой будущий муж… — шептал он, голос срывался под влиянием оргазма и эмоций, — Даже не верится… Феликс заплакал — тихо, счастливо, обхватил его руками и ногами, не отпускал. — Я люблю тебя, Джинни! Так сильно люблю… Они лежали так долго — мокрые, сплетённые, пока дыхание не выровнялось. Хёнджин медленно вышел, но сразу прижался снова, обнял, укрыл их обоих одеялом. Феликс уткнулся ему в грудь и слушал, как бьётся сердце.  — Джинни… — шёпотом позвал он, — Мы правда поженимся? Хёнджин поцеловал его в макушку. — Конечно, правда, мой мальчик. Феликс улыбнулся сквозь вновь накатывающие слёзы. — Тогда давай поженимся поскорее. Хочу носить твоё кольцо… и твою фамилию… и твою сперму… каждый день. Хёнджин засмеялся, прижал его ещё крепче. — Всё будет, мой родной. Всё будет. Они уснули так — потные, липкие от спермы, но счастливые, с кольцом на феликсовом пальце и розовой ленточкой, брошенной где-то на полу. За окном всё ещё шёл снег. Новый год уже наступил. А у них начиналась новая жизнь.