Семь шагов до...

— Убери свечку, — Роман утыкается носом в макушку американцу, голос глухой, упрямый. — Не уберу. — Убери, я сказал. — А я сказал — нет. Рома дёргается. Пытается вырваться — резко, зло, по-настоящему. США держит. Руки на талии — железные, не сдвинешь. — Пусти! — Не пущу. — Я драться буду! — Давай. Рома бьёт локтем. В грудь. США крякает, но не отпускает. Рома бьёт ещё — уже в живот. США перехватывает его руки, заламывает за спину, прижимает ближе. — Пусти, козёл! — Не-а. — Я тебя укушу! — Кусал уже. Понравилось. Роман рычит. Настоящий рык, глубокий, из горла. Хвост хлещет по чужим ногам, уши прижаты так, что почти не видно. США чувствует вибрацию всем телом. И вместо того, чтобы испугаться — прижимается. Утыкается носом в шею. Вдыхает. Шумно. Глубоко. Роман замирает. — Ты.... это... чего? — голос совсем пропал. — Пахнешь, — шепчет Альфред в кожу. — Хорошо. — Я не пахну. — Пахнешь. Снегом. Сосной. И чем-то... Очень приятным... Роман хочет возразить, но Альфред уже целует. Шею. Край челюсти. Точку за ухом. Рома вздрагивает всем телом. — Ты... ты чё меня... лижешь?! — Целую. — Одно и то же! — Нет. Целовать — это одно... А я... Альфред проводит языком по шее — медленно, влажно, от ключицы до уха. Роман издаёт звук. Странный. Высокий. Похожий на писк. — Это что было? — шепчет Альфред, улыбаясь в кожу, сжимая талию русского сильнее. — Ничего. — слишком быстро выдохнул русский. — Ты... Пискнул... — Не пищал. Ничего подобного... — Пищал. Как мышка. — сильнее смеётся Смит. — Я не мышь. Я барс. — Не. До барса не дорос. Барсик. Альфред смеётся. И тянет его к кровати. Шаг. Ещё шаг. Роман пятится, упирается, но Смит держит крепко. Руки на талии, губы на шее, дыхание горячее, частое. — Падаем, — предупреждает Смит, подталкивая Рому, чтобы тот упал. — Не падаем! Нет-нет-нет! — он упирается, но... — ...Падаем. — фыркает в ухо Альфред, побеждая физически. Они падают. Кровать мягкая, пружинит. Смит сверху, Роман под ним, хвост распластан по одеялу, руки в чужих ладонях. Сжаты. Рома смотрит снизу вверх. Глаза фиалковые, расширенные, зрачки съели почти всю радужку. Губы приоткрыты, дышит часто, грудь вздымается. — Тяжелый, — шепчет русский. — Терпи. — хмыкает американец. — Не хочу терпеть. — А что хочешь? Роман молчит. Смотрит. И вдруг — урчит. По-настоящему. Как кошка. Смит застывает. — Ты... это серьёзно? Роман отворачивается. Щёки красные, уши красные, даже шея розовая. — Заткнись. — Не заткнусь. Ты урчишь. Мне это нравится. — Я не урчу. — Урчишь. Как трактор. Не ври. — Хорошо. Как Барсик. — Барсы не урчат. — Но мне это очень нравится. Рома молчит. Потом очень тихо: — Ладно... хорошо. Альфред выдыхает. И ложится рядом. Не сверху — рядом. Прижимается всем телом, обнимает, утыкается носом в затылок. Рука на талии, вторая — на груди. Гладит. Медленно. Рома урчит громче. — Гон у тебя, что ли? — шепчет США. — Сам ты гон. — Я серьёзно. Как мартовский кот. — Я барс. У барсов другое. — Какое? — Такое. — Рома переворачивается, смотрит в глаза. — Чувственное. И вообще, это все твои масла. Альфред смотрит. На белые волосы, рассыпанные по подушке. На уши — чуть подрагивают. На губы — припухшие, потому что Рома кусает их, когда волнуется.

***

Они лежат. Долго. Тихо. Только дыхание и шорох простыней. Альфред гладит Рому по спине. Медленно, лениво, кончиками пальцев. Водит по шрамам — вдоль, поперёк, по кругу. Не говорит о них. Просто гладит. Принимает. Роман урчит. Звук идёт из самой глубины, вибрирует в груди, передаётся Альфред через то место, где их тела соприкасаются. Тёплый. Низкий. Спокойный. — Как моторчик тарахтишь, — шепчет Альфред. — Мммммм... Смит улыбается. В макушку. В волосы, пахнущие солнцем и морем. Роман трётся носом о его грудь. Щекой. Виском. Там, где кожа горячее, где пахнет сильнее. Вдыхает. Выдыхает. Снова трётся. — Пометить хочешь? — тихо смеётся Альфред. — Заткнись. — Так и скажи: метишь территорию. — Я тебя сейчас укушу. — Кусал уже. — Ещё раз укушу. — Кусай. Рома не кусает. Только трётся сильнее. Запах от США — тёплый, пряный, с нотками кокоса и пота. Рома втягивает его, разбирает на составляющие, запоминает. Уши сами собой поворачиваются к чужой груди, слушают сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Ритмично. Спокойно. Как убаюкивает. — Слушаешь? — тихо спрашивает Смит. — М.... — И как? — Громко. — Нервничаю. — Почему? — Ты рядом. Роман поднимает голову. Смотрит. Глаза фиалковые, в полумраке почти чёрные, но с искрами. — Боишься меня? — Нет. Просто. Волнуюсь. — Разное. — Одно и то же. Когда ты — рядом. Роман молчит. Потом снова утыкается носом в грудь. Вдыхает. Урчит громче. — Я тоже волнуюсь, — шепчет он в кожу. — Из-за чего? — Из-за тебя. Из-за этого. Из-за того, что не знаю, что будет завтра. — А надо знать? — Не знаю. — Тогда не надо. Рома трётся щекой о ключицу. Царапает кожу — чуть-чуть, щетиной, потому что не брился сегодня. Альфред вздрагивает, но не отодвигается. Наоборот — прижимает ближе. Рука на хвосте. Гладит, перебирает шерстинки. Хвост сам собой обвивает чужую ногу — тесно, доверчиво, как спросонья. — Тёплый, — говорит США. — Хвост? — Ты. Рома урчит. Альфред улыбается в темноту. Они лежат. Тесно. Сплетённые. Пальцы Альфреда — в волосах Ромы, перебирают пряди, накручивают на палец, отпускают. Рома дышит ровно, урчит, иногда вздыхает. — Знаешь, — тихо говорит США. — Я думал, ты...сбежишь в первый же день. — Я пытался. — Пытался. Но слабо. — Не слабо. Просто... — Роман замолкает, подбирает слова. — Мне было лень... — А если бы ушёл? Рома молчит долго. Потом очень тихо: — Не знаю. Наверное, было бы легче. — Легче? — Да. Не пришлось бы думать. — О чём? — О тебе. О нас. О том, что я вообще это чувствую. Альфред гладит его по щеке. Осторожно, кончиками пальцев. — А сейчас? — Сейчас уже поздно. — Поздно что? — Думать. Альфред наклоняется. Целует в лоб. Коротко. Невесомо. — А я рад, что ты думаешь, — шепчет он. Роман поднимает голову. Смотрит. — Правда? — Правда. — Даже если я сам не знаю, что думать? — Даже так. Рома молчит. Потом снова трётся носом о его грудь. Вдыхает. Урчит. — Ты странный, — бормочет он. — Знаю. — Странный и вонючий. — Кокос? — И кокос. И ещё чем-то. — Чем? — Американским. — Это плохо? Рома думает. — Нет. Просто... непривычно. — Привыкнешь. — Уже привыкаю. Альфред улыбается. Шире. Теплее. Рука на хвосте гладит ритмично. Вторая — на спине, выводит круги между шрамами. Рома тает. Урчит. Почти засыпает. — Не спи, — шепчет США. — Почему? — Ещё рано. — Устал. — От чего? — От тебя. — Это хорошо или плохо? — Хорошо. — Рома зевает, пряча клыки. — Уставать от тебя — хорошо. США смеётся беззвучно, только грудью. — Спи, — разрешает он. — Я посторожу. Роман уже не слышит. Урчание затихает, переходит в ровное дыхание. Хвост расслабляется, падает на кровать. Уши подрагивают во сне. США лежит, смотрит в потолок. Гладит. Дышит. Как я жил без этого? Ответа нет. Только тишина. Только Рома. Только ночь за окном.