A Cold Freezin' Night.

      Ночь надвигается на маленький город, укрытый среди гор с заснеженным концами, безмятежно и неспешно, накидывает тёмную простынь без тусклых просветов — звёзд — и желает сладких снов, промолвив горячим шёпотом в ухо с ненавистью. Сухие морщинистые губы едва касаются лба, целуют перед сном якобы с заботой — хладом покрывает всецело и даже больше, а потом жжёт и удушает безжалостно и наверняка.       Тело мелко содрогается само по себе — больше не в силах противиться. Дыхание вдруг предательски перехватывает, и горло начинает жарко гореть. Спину осыпает холодными песчинками с глубокого дна неизведанного океана. Никакого сна в глазу не оказывается: горячий шёпот хриплый, шипящий и зловещий на ухо гордо препятствует возможности прикрыть веки. Жутко бредит цепляющимися крюками словами он.       Каждый с самого детства знает: ночь никогда не желает добра.       Крэйг ночи не боялся, да и та не страшит его в сегодняшний день; не побуждает застыть, как от взгляда медузы горгоны или угнетения бестелесных границ, и сердце из-за неё не пульсирует чаще; невинна для парня и стабильно сменяется утром.       Ему не страшно. Ему совсем не страшно.       У Такера ровное дыхание — вдох-выдох, — и сон обычно наступает через семь минут. Ему редко снятся кошмары, или что-то ещё редко отрывает его ото сна: спит крепко, как младенец, но слух острит.       Потому что — для повторения — ночь не желает добра.       Крэйг слышит лишь тишь. Для окон не нужны даже ставни, чтобы от шума укрыть, в доме тоже всё спокойно — почти блаженно.       Родители спят — сквозь стенку привычно слышен раскатистый храп отца, — Триша тоже спит, только в комнате напротив; время слишком позднее, чтобы хоть кто-нибудь из семьи Такеров бодрствовал. Даже Страйпи: морская свинка уже давно не копошилась в клетке.       Блаженно, верно, но…       Вдох. Выдох.       Но Крэйг всё ворочается с полуночи: уснуть отчего-то, к несчастью, не удаётся до сих пор. Электронные часы сообщают зелёными цифрами о целом часе, потраченном на цикличные тщетные попытки заснуть. Что-то мешает.       Без толку.       Бессонница охватывает и прогоняет усталость — сметает с лёгкостью, будто крошки хлеба.       От чего же Такеру не спится? Для того обязательно ведь найдётся причина, так? Причина неявна, и Такер обнаружить её не в силах. Она пока таится где-то в закоулках и точит ножи о ножеточку.       Глаза всё никак не смыкаются — уткнулись в потолок, — а ладони, напряжённостью пропитанные насквозь, будто электрическим током, стискивают накинутое на тело одеяло. Крэйг даже не догадывается, раз за разом прокручивая сегодняшний день в голове — автобус, школа, тренировка, дом, — потому что всё кажется расположенным на своих местах. К тому же, он не пил вечером того, что бы привело его к бодрости — ни кофе, ни чая, тоже в некотором количестве содержащего кофеин, ни энергетических напитков.       Это мог бы быть стресс, но Крэйг не переживал. Он почти никогда не переживает. Уже наступившая среда сулила лишь обычную среду. Среда — условно — середина обычной недели — ни больше ни меньше.       Потому что в среду по-прежнему двадцать четыре часа;       Потому что вчера был вторник;       Потому что завтра будет четверг.       Ничего не меняется — всё преданно остаётся константой. Поистине, безобразное постоянство. Дни сменяются другими днями, недели — другими неделями, месяцы — другими месяцами, годы…       Такер слышит вибрацию своего телефона, который лежит на деревянной тумбочке неподалёку, рядом с маленькой баночкой, таблетки из которой Крэйг каждое утро выбрасывает в мусорное ведро. На электронных часах — два ночи и тридцать четыре минуты, и в такое время мог звонить только один человек — тот, кто в такое время не спит.       «Детка» всплывает в подкорках разума и слепит яркостью режущих белых точек перед глазами. Тревога оглаживает чем-то острым тронутые рёбра и скоблит навязчиво, потом — вонзает глубже. Она нещадно разрывает кожный покров, ковыряется в тёмно-кровавом мясе и ломает кости. Кровь брызжет каплями плавящей магмы.       Чувство омрачает разум; чувство направляет на мысль, что что-то не так; чувство побуждает ощущать холод.       Ночь холодна, морозна. Тело коченеет, и извилины мозга становятся твёрже. Твик никогда не звонит просто так. Особенно ночью. Тревога, естественно, сжимает холодной ладонью нос и рот и мешает сделать вдох-выдох. Невидимая и твёрдая рука вцепляется в волосы — в корни — и рвёт их.       Сердце бьётся чаще. Зубы лязгают от кусачего, как мороз, ужаса.       Такер дотягивается до телефона, будучи убеждённым в том, что что-то обязательно случилось, и принимает звонок, подставляя аппарат к уху.       Вибрация прекращается.       Твик на той стороне трубки тяжело дышит — обрывисто и свистяще.       — Детка, — Крэйг заговаривает первый, потому что Твик мог упустить резкое прекращение гудков. Твику, в общем-то, в его особенности тяжело за что-то цепляться, когда он чувствует себя плохо. — Я здесь.       — Крэйг… — Голос его дрожит. — Крэйг, почему ты не спишь?       — Мне не спится, милый.       — Мне т-тоже. — Твик заикается и испускает прерывистый выдох. Волнение возникает из-за этого.       — У тебя паническая атака? — Такер старается быть аккуратнее, когда спрашивает: иначе разводить в сторону острые шипы не стоит; один неверный шаг — и твои ладони в ссадинах, крови и дрожи.       — Нет у меня панической атаки, — отрицает Твик, однако он определённо чем-то очень сильно встревожен. Долгое время, проведённое вместе и врознь, идёт на пользу взаимопонимаю с полуслова или без слов вовсе.       — Что тебя беспокоит?       — Ты можешь ко мне прийти?       — Сейчас?       — Придёшь или нет? — Твик давит несдержанной злостью в тоне и даже не усердствует смягчить её. — Скажи мне, ты…       Крэйг оглядывает тёмную комнату, смотрит на окно, за которым притаилась недобрая тёмная ночь, и скидывает ноги на пол.       — Приду. — Голые стопы обжигает холодом. — Конечно, я приду, детка.       — Тогда приходи. — Твик выдыхает. — Не заставляй меня ждать долго. — Фраза подозрительна. Чересчур.       — Что-то случилось?       — Ничего.       — Точно?       — Я расскажу, когда придёшь.       — Хорошо, — соглашается Крэйг и остро ощущает мелькнувшее недоверие. Осадок после этого саднит, но Такер сбрасывает трубку и поднимается с постели.       Ночь беззвёздна. Крэйг понимает это наверняка, когда, набросив осеннюю куртку телесного цвета поверх футболки, пробирается на улицу через входную дверь. Он проворачивает всё тихо, как и всегда. Половицы уже не скрипят под его ступнями, и дверные ручки поворачиваются ровно на девяносто градусов и бесшумно — настолько привычно.       У Крэйга всегда всё под контролем. Половицы и ручки дверей родного дома, половицы и ручки дверей чужого, шаги, вырывающаяся из крана в ванной и заполняющаяся внутренности до краёв сточная вода и кровь, окропляющая белую-белую простынь.       На улице никого нет. Прохладный ветер цепляется ладонями за голые ноги, прикрытые хлопчатыми шортами лишь до острых коленей, а Такер бредёт вдоль домов, отсчитывая про себя каждый шаг.       Осталось около пятидесяти. Скорость увеличивается, когда Крэйг кидает взгляд на заблокированный экран своего мобильника, на котором пошли паутинкой трещины. Два часа и тридцать пять минут.       Мама советовала купить новое защитное стекло, но она не знает, что трещина пошла и по экрану; не знает и того, насколько важно Крэйгу — её собственному сыну — оставлять следы повсеместно.       По-сле-до-ва-тель-но.       Твик разбил ему телефон, Твик разбил случайно и обещался дать деньги на новое защитное стекло, но не учёл того, что экран тоже треснул; Крэйг сказал, что в этом ничего страшного, учёл всё и намеренно разбил уже его — Твика Твика. Поэтапно, пошагово, не торопясь — как привык.       Как ему нра-ви-тся.       Крэйг не любит спешку и лишние движения — проще, он не находит в них никакой рациональности. Спешка приводит к ошибкам, а ошибки приводят к тому, что всё приходится делать заново — и так по кругу, без поворотов на убыль, десятки раз. Зачем? Да незачем.       Хотя сейчас против собственных железных принципов он шёл и посылал их нахуй: Твик попросил прийти к нему и не заставлять его долго ждать. Что-то ведь наверняка случилось, и это не даёт покоя.       Сорок. Сорок шагов примерно.       Такер уже видит дом издалека — тот тёмный, лишь в одной комнате на втором этаже тускло горит ночник. Это, естественно, комната Твика — её Крэйг знает наизусть, успев побывать в ней и десятки, и сотни раз.       Знает на ощупь накинутую на зеркало тёмно-красную атласную ткань, выпирающие рёбра под рубашкой, трясущиеся и разъезжающиеся в стороны коленки, мягкие пижамные шорты и… трещины-шрамы-ссадины-гематомы.       Знает всё — и даже больше, — анализирует и ведёт счёт.       Счёт того, сколько проскрипел старый матрас под двумя телами; сколько Твик цеплялся резцами зубов за свои губы, чтобы не издать ни звука; сколько у Твика на бледном теле шрамов.       Счёт данного — бесчисленное количество.       Счёт того, сколько раз Твик проронил его имя и сказал горячим шёпотом в губы о любви — ничтожный ноль.       От абсолюта до «ничего» рукою можно дотянуться, поранить кожу об осколки звёзд и умереть, покрываясь космической пылью. Пыль въедается в кожный покров, наслаивается и осыпается на трещины — заделывает, — трещины ныне скрыты, но присутствуют везде. Запускается процесс гниения.       Каждая жизнь — это цикл, по-сле-до-ва-тель-ность.       Последовательности Крэйгу нравятся, и он ими окружён.       Такер добирается до порога дома Твиков. Датчик движения реагирует, и вход освещается лампой. Рядом с домом припаркована старая тачка, и она Крэйга не интересует.       Телефон больше не включается: разрядился. Крэйг думает, что мобильный телефон ему больше не нужен, стискивает его в потной ладони и бросает на асфальт. Тот наверняка ещё сильнее покрывается трещинами и не является годным для дальнейшего использования до ремонта, на какой не хватит месячной зарплаты матери, поэтому Крэйгу на него пле-вать.       Его не починить, потому что Твик разбил блядское защитное стекло и блядский экран.       Да, он виноват поголовно, каждой частичкой своего разбитого по нотам тела; да, он знает об этом, знает хорошенько.       Только Такер тянется к дверной ручке, как дверь распахивается неожиданно. Открывший дверь Твик почти застаёт врасплох и побуждает сердце биться чаще.       У Крэйга внутри всё колеблется, когда он видит эти глаза.       — Ты пришёл, — чеканит Твик, и у него дёргается глаз. Левый. Крэйг ощущает щекотку в своём собственном левом глазу.       — Да, — Такер кивает, — пришёл.       Улыбается Твик через силу.       — Что случилось, детка? — спрашивает Крэйг и склоняет голову набок, засовывая ладони в карманы накинутой осенней куртки. Он чувствует, что его морозит: холод просачивается, кажется, даже сквозь куртку. Кровь отчего-то тоже леденеет. Такер втягивает носом воздух, и холод немного отступает.       Твик освобождает дверной проход и просит зайти внутрь.       Крэйг заходит и интересуется:       — Родители спят?       — Нет, — отвечает. — Особенная поставка кофейных зёрен.       Такер глухо хмыкает. В курсе он особенных поставок, поставщиков и последствий; в курсе всего и даже больше. Трудно было не заметить, что родители Твика дробят таблетки или подсыпают белый порошок, прежде чем с натянутой дружелюбной улыбкой протянуть вперёд чашечку ароматного кофе. Даже десятилетий Крэйг, вынужденный быть вместе с Твиком множество времени для поддержания фиктивных отношений, спустя несколько часов уловил суть, когда прочитал о фене.       Амфетамин. Они посадили на блядский амфетамин почти весь Саус Парк, но в первую очередь — собственного сына.       Твик был бы другим, если бы не наркотики; Твик был бы другим, а Крэйг в таком случае был бы таким же.       Крэйг — константа; Крэйг всегда остаётся Крэйгом, что бы вокруг не происходило. Он колеблется лишь тогда, когда что-то происходит внутри.       Дверь за его спиной хлопает. Твик никогда не может закрывать её тихо. В прихожей светло: мигает лампочка над головой со скрежетом противным.       — Так что случилось, милый? — спрашивает Крэйг снова, и Твик снова игнорирует его вопрос.       — Поднимешься?       — К тебе?       — Ага, как обычно.       У Твика монотонная речь, синие мешки под глазами и полное отсутствие хоть какого-нибудь тремора. Твик бесстрастный, каменный и не такой, каким бывает обычно. Он направляется в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, но Такер останавливает его, перехватив за руку. На душе по-необычному муторно. Гадко.       — Детка.       Ладонь у Твика мягкая и тёплая. Это Крэйгу нравится.       В доме тихо. Лишь тиканье настенных часов слышится из гостиной. Твик молчит, поглядывает исподлобья и не двигается. Его вдруг начинает трясти. Нервозность возвращается: зубы впиваются в нижнюю губу, а зрачки начинают бегать в глазах.       — Скажи мне, — просит Крэйг аккуратно и поглаживает внутреннюю сторону чужой ладони большим пальцем с не меньшей нежностью. — Скажи мне, что случилось, детка. Пожалуйста.       Твик втягивает губами воздух и усердствует унять обрушившийся на него тремор. Такеру нужны ответы, но он пока терпеливо ждёт, а не давит.       — Крэйг, ты должен подняться, — твердит Твик.       — Что-то случилось наверху?       — Да.       — Хорошо. — Крэйг кивает, опускает чужую ладонь и направляется к лестнице. По пути он не случайно бросает взгляд на часы в гостиной — два часа и сорок минут.       Время жжётся: его будто не хватает.       Когда Крэйг поднимается по лестнице, Твик следует за ним: под Твиком лестница скрипит, и это слышно.       — Я хотел с тобой поговорить, — начинает Твик, но Такер прерывает его:       — В два ночи? — спрашивает Крэйг и останавливается, оборачивается и смотрит на парня сверху вниз. Твик выглядит безмятежным и сосредоточенным.       — Разговоры откладывать бессмысленно: чем раньше, тем лучше.       —… Ладно. О чём?       — Поднимайся. — Твик подталкивает вперёд. — Разговор будет долгим.       Крэйг сглатывает. Ему это не нравится. Он подчиняется, ступает дальше и совсем скоро достигает второго этажа.       — Это последний год в старшей школе. Дальше — колледж, университет, взрослая жизнь и…       Такер оборачивается и с подозрением смотрит.       — К чему ты клонишь, детка? — Звучание «детки» изменяется и становится более режущим, несдержанным.       — Я выбрал себе колледж ещё в пятнадцать лет.       — И ты говоришь «чем раньше, тем лучше»? — Крэйг фыркает. — Это было четыре года назад, и я узнаю об этом только сейчас?       — Будто тебе интересно, какое будущее я хочу, — парирует Твик, и его злость ранит. — Ты вообще не знаешь меня, Крэйг.       — Ты ошибаешься. Я знаю тебя.       — Я сомневаюсь, — цедит тот сквозь зубы и проходит мимо Такера, после скрывается в своей комнате. Крэйг, естественно, увязывается следом.       Они оказываются внутри, и Крэйг закрывает за ними дверь — привычка. В комнате всё на местах: всё так же есть ощущение, будто по ней пробежал хаос на своих трёх. На беспорядок Крэйгу похуй: он к нему тоже привык.       Не привык он к этому: Твику, стоящему к нему спиной, и Твику, вдруг решившему говорить-говорить-говорить.       — Я ненавижу.       — Ненавидишь что?       — Всякое. — У Твика опускаются плечи, и он выдвигает ящик письменного стола. — Заброшенные парковки, машины «скорой помощи», красные «Мальборо», математику и рыдать.       Такер его не понимает.       — Ненавижу и шрамы, и синяки, и море. Много чего ненавижу, — Твик вздыхает и оборачивается, — из-за тебя.       Не понимает совсем. С чего это вдруг Твику обвинять в собственной ненависти ко всему именно Крэйга? В этом нет его вины: только Твик виноват в том, что ненавидит.       Это его чувства. Это его ненависть. Это… его дуло направленного вперёд пистолета.       — Святое дерьмо! Твик, какого чёрта? — Крэйг инстинктивно пятится назад. — Отпусти оруж…       — Закрой рот, — прерывает он. Через ледяной тон наружу лезет столько боли. Рука начинает дрожать. Не похоже, что Твик контролирует себя.       Такер медленно поднимает руки.       Твик взрывается, вскидывает подбородок и машет рукой:       — Теперь ты будешь слушать меня, мудак! Только представь, насколько я сильно тебя ненавижу, раз мне противно называть тебя по имени!       Сердце стискивается чем-то новым, и Крэйг по-прежнему не понимает. Может, у Твика плохое настроение? Он же не мог ненавидеть его всё это время… Или мог? Твик замечает эти колебания — Крэйг поддаётся общему давлению и пытается отступить.       — Не двигайся, блять!       Крэйг застывает. Он понимает, что выйти из этой комнаты живым ему, скорее, не удастся. Вероятность на спасение ничтожна. И ведь не зря Такер чувствовал, что что-то не так. Лучше бы он остался дома.       — Ты собираешься убить меня?       — Браво, Ватсон, — хрипит Твик и ступает вперёд. — Я от тебя достаточно натерпелся всякого дерьма, и пришло время платить по счетам.       — Да ты псих. — Крэйг выдыхает и супит тёмные брови. Почему-то сказанное им забавит Твика и заставляет засмеяться.       — Естественно, псих — я. А сейчас возьми тот нож и перережь себе глотку.       Брови Крэйга взлетают вверх: да что за хуйня происходит?       — Твик, пожалуйста…       — Давай.       — Ты издеваешься? Чего тогда тебе самому меня не угробить?       — Закрой рот!       Крэйг опускает в руки и шагает вперёд, однако останавливается сразу же, когда Твик стреляет из пистолета в стену.       — Не подходи, — цедит он сквозь зубы и направляет дуло на чужой лоб. — Мне ничего не стоит выстрелить.       — Тогда почему ты…       — Я мог убить тебя разными способами, но хочу, чтобы ты сдох в муках, мудила! Ты заслужил такую смерть после всего, что со мной сделал, грёбаный садист.       Крэйг взаправду многое сделал за это время, но Твик ни разу не оказывал сильного сопротивления. Такер был убеждён, что подобная сексуальная практика — «Ты так называешь блядское изнасилование, ублюдок»? — Твику нравится.       Оп-рав-да-ни-я.       Всё — жалкие оправдания.       Твик смотрел со страхом в глазах сквозь навернувшиеся горячие слёзы, задыхался и скулил, как умирающая собака; Твик пытался сдвинуть колени, бесконечно трясся и не придерживал зрительный контакт намеренно.       Он ни разу не сказал, что ему нравится; он десятки раз молча умолял прекратить.       «Пожалуйста, хватит» — произносил глазами сквозь боль, стенания и податливость.       Просил, пока Такер глумился над ним всевозможными способами, обдавал горячим дыханием шею и приносил непоправимый вред.       Доигрался?       Твик покрыт множеством следов, которые пропитались желчью изнутри и изрыгнули сукровицу наружу. Мерзость попала в дыхательные пути и встала поперёк горла — поперёк грозного «не рыпайся». В теле — разломы, а на душе — чистая ненависть.       Ненависть ко всему связанному с ним, ко всему внезапному, ко всем цветущим на теле гематомам в отражении зеркала в ванной комнате и эфемерным настойчивым прикосновениям. Твик не может спокойно спать, если знает, что Крэйг может прийти.       В простом «прийти» скрыто до хуя всего сокровенного, стыдного и я-так-больше-не-могу.       Ничтожно тихие всхлипы не учитывались, пока старый матрас скрипел, и голова циклично ударялась о деревянное изголовье. Твик был покорен и остался без терпения вовсе, вдруг ощутив себя очень, очень сильным. Шёпот в голове превратился в вопли и вылился в ярость. Боль обрела шипы.       Раньше Твик побаивался сказать даже одно слово, а сейчас — направляет пушку на блядского Крэйга Такера и держит всё под контролем. Он очень сильный, и он ненавидит тоже очень сильно.       Демоны шепчут, что он сможет; Твик верит им, стискивает зубы и восклицает:       — Возьми блядский нож, мудила!       — О, детка…       Он знает, что Крэйг его боится; он знает, что Крэйг сейчас не удерживает всё под контролем, а его лишён; он знает, что Крэйг — на самом деле — слабее всех на свете.       У Твика есть ствол, а Такер всего лишь в ёбаных пижамных шортах — кто хозяин положения?       Конечно же, ты, Ты, тЫ.       Они всегда говорят только правду, пускай от них хочется временами разбить себе голову. Не умолкают. И не умолкнут, пока Крэйг Такер жив, рвёт руками чужие волосы и вдалбливает-вдалбливает-вдалбливает в постель.       Бёдра и шею будто снова жгло отвращением от фантомных прикосновений. Твик Твик начинает гнить изнутри, потому что Крэйг Такер жив и он рядом.       — Я не собираюсь, — отрезает Крэйг. Мудила.       — Твоя обязанность — всего лишь подчиняться. Разве в этом есть что-то тяжёлое? Крэйг узнаёт в Твике себя, собственную безжизненную интонацию и собственные отвратительные слова.       — Детка…       — Я сказал взять нож.       Поздно со-жа-леть.       Оценивать ситуацию и искать пути отступления тоже поздно. Крэйг находится в ловушке сейчас, и, в конце концов, ему следует подчиниться. Такер вздыхает, понимая, что разговоры ни к чему не приведут. Он судит так по нескольким причинам. Во-первых, тут играет важную роль его неумение разговаривать с людьми. Во-вторых, Твик никоим образом не может быть настроенным на диалоги.       Обсуждать с ним психологические травмы, причиной которых является сам Крэйг, — просто смеш-но и не-ра-ци-о-наль-но.       Твик говорит взять нож и перерезать себе глотку, однако даже в таком положении Такер цепляется за веточку контроля. Нож будет в его руках — значит, силу он рассчитывает тоже самостоятельно. Ранить себя так или иначе придётся, а вот с помощью положения можно ранить себя недостаточно для того, чтобы спуститься на первый этаж и вызвать «скорую помощь». Если Твик предугадал этот шаг, то шнур будет обрезан и останутся одной-единственной надеждой на спасение только ебанутые соседи.       Всё равно вероятность выжить имеется, и не всё так печально.       — Ладно, — бросает Крэйг.       Он оглядывается: нож лежит на тумбочке рядом, столовый и огромный. Такер нехотя подбирается к нему и берёт его в руку. Рукоятку привычно сжимает ладонь, и привычна эта твёрдость. Нож знаком, но Крэйг ни разу не пускал его в ход против себя.       — Режь себя.       В голове формируется мысль наброситься с ножом на Твика и сразу же отвергается: нападение приведёт только к усугублению. Такер рассуждает рационально даже в такой ситуации и не дозволяет страху завладеть всецело.       — Исповедью мне не искупиться?       — Исповедоваться будешь в аду, — фыркает Твик и стискивает оружие ладонью, — пока будешь гореть ярким пламенем.       — Будто он существует, — слабо парирует Крэйг и проводит кончиком пальца по холодному лезвию. Острый.       — По крайней мере, я собираюсь его устроить тебе, ублюдок. Персонально. Можешь не благодарить.       — Не имею желания благодарить тебя за это.       — Да пошёл ты. Снимай куртку.       Крэйг исполняет указ, свободной рукой стягивая куртку сначала с одного плеча, потом с другого, и избавляется от куртки, взяв кухонный нож в другую руку. Если он нанесёт себе хотя бы одно увечье, может, Твик успокоится?       — Давай. Сделай с собой то, что ты делал со мной.       Такер касается кончиком лезвия собственной кожи возле локтевого сустава, надавливает — больно, — раздирает кожный покров и ведёт лезвие в сторону, делая надрез длиннее. Капельки крови просачиваются, пока в гортани застывает неприятный комок. Крэйг поднимает взгляд на Твика, и тот не выглядит довольным.       — Ещё, — указывает Твик. — Даже не думай жалеть себя, мудак.       — Твик, я знаю, что я поступил очень дерьмово, но…       — Ты предлагаешь мне простить тебя? Пошёл ты на хуй! Я ненавижу тебя и не собираюсь прощать только потому, что ты прекратил это делать и вдруг стал заботливым. Я не верю — слышишь?! — я не верю в этот бред!       Крэйг его понимает — прекрасно понимает. Такер сломал его последовательно, на мелкие кусочки, а сейчас спешно пытается всё обернуть вспять.       Сломанное никогда не сможет быть целым — нерушимая ак-си-о-ма.       Поэтому ничего не остаётся, кроме поддаваться против своей собственной воли и своих собственных установленных принципов. Крэйг Такер контроля всё же лишён. Порез мозжит и кровоточит, а Крэйг делает новый и режет сильнее и менее аккуратно. Он всё ещё надеется на то, что Твик отстанет.       Так ведь?       Ни черта. Твик настаивает и после третьего, и после пятого, пока вдруг не оглашает:       — Перережь себе глотку.       Кровь будто повсюду: на футболке, шортах, полу. Твику этого мало. Такеру тоже многого было недостаточно.       Глубокий вдох.       Глубокий выдох.       Слух вдруг режет выстрел, а по животу расплывается странная теплота. Твик выстрелил ему в живот. Нож медленно выскальзывает из дрожащей руки и так же медленно падает вниз. Всё вокруг приобретает режим замедленной съёмки, и Такер хватается ладонями за живот. По футболке расплывается яркое кровавое пятно. Крэйг не отводит от него взгляд, всё ещё пребывая в некотором неверии.       В висках пульсирует горячая кровь. Дышать становится труднее. Ноги начинают дрожать.       Неужели он сейчас умрёт?       А-го-ни-я как геенна огненная.       Наверняка: у него болевой шок и максимум несколько минут.       Такер поднимает взгляд вверх и замечает, что Твик подошёл к нему. Крэйг пытается что-то сказать, но с уст соскакивает только кровь вместе с хрипом. Внутреннее кровотечение.       Гори в аду.       Он видит искреннюю улыбку на чужом лице, прежде чем глаза до конца застилает мрак.       Ж-а-р-к-о.

***

      Одометр старой тачки показывает двести километров в час, пока в небе, ранее поглощённом густым мраком, появляются просветы солнечного света. Тьма стремительно рассеивается, пока автомобиль рассекает разреженный воздух пустой автострады.       Уже нет плохой ночи и не будет в помине. Имеется лишь едва тёмно-лиловое небо, давящее сверху спешно обтёсанными кончиками обкусанных пальцев, трещины и осадки.       Рассвет наступил — и это самое главное. Твик сможет сделать хотя бы один спокойный вздох.       Твик вздыхает, и его тихие рыдания обретают звук. Он плачет, не боясь быть услышанным.       Потому что всё кончено;       Потому что всё — наконец — кончено.       Время — четыре тридцать утра. Когда начало было положено, тогда и осталось зарыто в холодную могильную землю.       Про-щай, Крэйг Та-кер. По слогам, последовательно и навсегда.       Ночь никогда не желает добра, но всегда растворяется с рассветом.