Цветы

— Значит, маковый венок для твоей матушки? Индржих улыбается. Это его поражает. Безжалостный воин, неодолимая сила природы — и он собирает цветы посреди поля. Выбирает самые прелестные и налитые красками. Радуется сладкому запаху рдеющей весны. «Свежие травы. Из них выйдут славные снадобья», — всякий раз говорит он. Маме они понравятся. Гинце уже представляет её, бледноликую, с цветочным венцом на тёмно-каштановых власах, прямо над её чудесными и большими миндалевидными глазами. Алые лепестки танцуют вдоль замысловатой косы. Может, та наденет его к сегодняшнему ужину. Охваченный волнением, он протягивает Индро сплетённые воедино отборнейшие из маков, какие только смог разыскать. А затем выпрямляется, сведя руки за спиной и сделав грудь колесом — терпеливо ожидая, аки благовоспитанный шляхтич, коим он стремится стать. Вопреки тому, что мужчина напротив смеётся, в эмоции не чувствуется злоба, но лишь глубокая привязанность-нежность, по вине которой пропадает солдатская выправка. И он сияет в ответ.  Рыцарь его отца внимательно осматривает венок, протянув руку с ним к солнцу. Взвешивает его. Он не торопится, потому как Гинце знает — это важно. Мама заслуживает лучшего. Чрез некоторое время Индро вдыхает цветочный аромат и, наконец, качает головой. — Он великолепен, юный господин. Идеально подойдёт леди Йитке. Подойдёт, верно. Без сомнения. Мама будет так счастлива. Он ждёт не дождётся того, чтоб показать ей венец. — Нарвём одуванчиков для твоего батюшки? — предлагает Индржих глубоким и твёрдым голосом. Весёлость исчезает. Пусть Гинце всего двенадцать, но он не глуп — собеседник не уверен в сказанном. — Ему придётся по нраву. Гинце сомневается, что так случится, но ничего не отвечает. В прошлый раз Индро не понравились его слова о том, что отцу, в сущности, всё равно. На него, что он творит или не совершает. Много воды утекло с тех пор, как они проводили вместе целый день. Он помнит времена, когда обязанности отнимали у него не только лишь часы, но силы и дух. Ныне Ян Птачек реже зубоскалит и шутит. Все о том талдычат: крестьяне, стражники, приезжие дворяне. Гануш подмечает это и острит, мол теперь, когда у его племянника есть всё — он безутешен. Отец постоянно притворяется, что это смешно, но Гинце слышал, как тот жалуется маме: «Ему нравится смотреть, как я тону». Однако никто не понимает почему. Что не даёт ему мирно спать днём и ночами. Работа, война, любовь… Ратае-над-Сазавоу — лабиринт из слухов. Он не находит правды. Как бы то ни было, отец, похоже, радуется ему всё меньше: вечно занят бумажной волокитой, ношей, которая «однажды станет и твоей». Но он не находит минутки, чтоб рассказать о ней. Или же отправляется в долгие поездки с Индро, никогда не позволяя увязаться следом, хотя Гинце уже более чем способен прижучить на охоте пару зайцев. Что бы он ни свершил, его отцу всегда недостаточно. Вероятно — никогда и не будет. И он обожает Индржиха, даже любит его — это лучший его наставник. Но Гинце также знает о клятве верности, принятой у рыцарей. Преклонных годов сотник, Бернард, поведал ему об этом всё. Преданность Индро отдана пану Птачеку-старшему, и Гинце тут не преуспеет никогда. Поэтому он кивает и делает всё возможное, дабы не показывать боль. Индржих молча наблюдает за ним и Гинце понимает, что облажался. Он находит землю крайне интересной. — Ты и впрямь очень похож на своего отца, — тихо произносит Индро. — У тебя всё начертано на лице. — Изви… — Не надо. Твой батюшка души в тебе не чает, могу тебя в этом заверить. Правда? Или же ты защищаешь его не только мечом? — Нет, не любит, — выпаливает Гинце, не сумев совладать с собой. По крайней мере, голос у него не дрожит. — Ему наплевать. Индржих безмолвствует и он воспринимает эту тишину как страшное подтверждение того, что сказанное — неоспоримая истина. Однако, рыцарь усаживается на траву подле него, жестом предлагая Гинце повторить действо. — Твой отец рано потерял собственных родителей. — Знаю. Согласие в движеньи головы. — Его дяде было поручено опекать осиротевшего нетия, пока тот не достигнет надлежащих лет. Гануш был… суров с ним. Твоему отцу мнилось, что он никогда не оправдает его ожиданий, — Индро замолкает и Гинце набирается смелости, чтобы взглянуть. Волосы у человека рядом отросшие — как и у его матери — поблёскивают на свету. В ухоженной щетине заметны седые волоски. Гусиные лапки в уголках голубых глаз — признак возраста, из-за которого его папа, подтрунивая над этим каждый раз, не даёт Индро покоя. — Лорд Ян просто хочет, чтобы ты подольше наслаждался свободой, которую он не мог иметь, мой господин. «Ещё немного», как он утверждает. — Но почему он сам мне этого не скажет? — вопрошает Гинце и понимает, что звучит как абсолютное дитя. И тем не менее — не может остановиться. — Он постоянно занят и не уделяет мне внимание! — Знаешь, когда ты родился, он только о тебе и судачил. Мы ездили на охоту и он распугивал всю дичь своей болтовнёй, — Индржих усмехается, но Гинце зрит, как что-то омрачает его помыслы. Воспоминания, вероятно. Или нечто иное. Гинце трудно представить описанную сцену, но ещё труднее — вообразить, что Индржих ему лжёт. Рыцарь глядит на него, когда заговаривает в очередной раз. — К сожалению, сейчас тяжёлые времена, как ты уже знаешь. Твой батюшка трудится не покладая рук, чтобы с тобой, леди Йиткой и людьми Ратае ничего не приключилось. Из-за королей — Вацлава и Сигизмунда. Гинце ещё не до конца понимает, как всё устроено, но до него доходят пересуды: война. Он слышал о жестоких бранниках, жгущих такие места, как Скалица, массовых побоищах и разрухе из-за перстов божьих. И наблюдал, как солдаты тренируются усерднее, чем когда-либо. Он интересовался этим у мамы. Задавал вопросы отцу. Спрашивал у Индржиха, что прежде никогда не был столь откровенен. Никто из них не скрывает подробностей, но ничего и не отрицает — это страшит. Ему приходит на ум, что, на самом деле, он и не хочет знать. — И ты помогаешь ему, — лепечет Гинце, ощущая, как тревога ворочается где-то в животе. — И всегда буду. Я поклялся ему, — должно быть, Индро замечает это, потому что он тут же добавляет: — Я защищу и тебя ценой своей жизни. — Правда? — спрашивает Гинце, а голос полнится всхлипами или звучит как скулёж — он всё ещё окутан боязнью. Наверное, чуть меньше. — Слово кузнеца. Ему требуется некоторое время, чтобы унять тяжесть в груди. Гинце размышляет о папе: его прибаутках, которые понимает не до конца, но тоскует по ним, его смехе и объятиях. Он пытается вообразить его более юным. В теории — более безмятежным. Как тот звонко ораторствует о своём новорождённом сыне — все зайцы разбегаются восвояси, кто куда. Наставник ждёт: смирный и малоречивый — как монах. — Почему именно одуванчики? — Они ему к лицу, — отзывается с теплотой Индржих. «Действительно?» — думает он, взирая на пучок ярко-жёлтого цвета, произрастающий неподалёку на фоне небной бирюзы. Он представляет отца в этом венке и, как ни странно, ему и впрямь идёт. — Я соберу немного, — подытоживает Гинце. Индро кивает. Уголки его губ ползут вверх.

***

Отец обнимает его. Улыбается ему. Он выглядит таким изнурённым. Выражение его лица натянуто-напряжённое — будто сознанием он где-то в инаковом месте. Глаза покрасневшие, а под ними синеватые круги, словно тот зачитывается книгами ночь напролёт. Гинце скучает по нему — читающему истории о младых воителях и невинной любви. Но, продолжая одаривать его лаской, ему заявляют, что корона восхитительна, и Гинце легче представить тот беззаботный образ, о котором сказывал Индржих. — С ним я буду краше банщиц, сынок! — отпускает хохму папа и Гинце застенчиво посмеивается, оставаясь прильнувшим к нему как можно дольше. Приходя к заключению, что Индро никогда бы его не обманул. Отец с матерью надевают свои цветочные венцы к вечерней трапезе. Они изумительны, а запечённая курица идеальна — мясо тает во рту. Хлеб греет ему руки. Ему хорошо. Он чувствует себя в безопасности. Стоит ужину закончиться, как Индржих подходит к отцу и что-то шепчет тому на ухо. И тогда Гинце мельком видит это. Маленький браслет из одуванчиков на кисти рыцаря, сокрытый рукавом длинного гамбезона. Папа хмурится, глухо перешёптываясь в ответ. Индро, на мгновение, смотрит в их с мамой сторону прежде, чем снова сказать нечто, чего Гинце не способен расслышать. Но в этом нет нужды. Он чувствует как ужас поселяется в желудке, а из-за вкуса птицы к горлу подступает дурнота.