Бог судьбы

Ёсан видит их постоянно. Лёгкие, крепкие или совсем тонкие — на грани разрыва, просто обрывки или они же, связанные узлом — миллионы нитей, сплетающихся в узор — громадное кружево жизни. Ёсан всего лишь бог судьбы, который не по своей прихоти, а, следуя законам бытия, может невзначай обрезать ниточку или связать новенькой совершенно не знакомых друг с другом людей. Ему нравится наблюдать, как сходятся и расходятся судьбы, и даже на громадности расстояния нить может быть крепче стального троса. Однако часто, очень часто люди идут наперекор судьбе, всеми силами пытаясь разорвать то немногое, что связывает их, или сплестись с теми, кто ничего не будет для них значить. Ёсан считает это интересной особенностью. Он не запоминает никого из людей — только самые яркие и интересные истории оседают в его памяти. Остальное — всего лишь мгновения. Раз в год живым существам открываются их судьбы — те самые узоры, которые может увидеть каждый. Вот только большинство смертных списывает это на обман зрения из-за солнечных бурь или временные галлюцинации, а кто-то и вовсе значения происходящему не придаёт, продолжая жить, не замечая изменений. Люди проходят мимо, им всё равно на ткань бытия. У них в жизни столько всего, многие не успевают даже за этим. А тут — какие-то нитки, таких и дома полно. Ёсан закрывает глаза, поднимает лицо к солнцу и выдыхает. Если бы у него самого была подобная нить, он бы обязательно добрался до другого её конца, чтобы посмотреть на того, с кем связана его судьба. Но по закону мироздания у него нет своих нитей. Бог — всего лишь бог, не больше. «А ты знаешь, что у каждой из них своя мелодия?» — спросил как-то Минги, восхищённо цепляя пальцем натянутую словно струна ниточку, которая зазвенела — чисто, легко, подражая капели. Конечно, знает. Ёсан знает всё, что связано с его нитями. Вот только люди до сих пор остаются загадкой. И почему среди всех его углядел одиноко стоящий мальчик, ответить до сих пор не может.

***

Минги впервые увидел обрывки ниточек, свисающих с его запястий, когда обнаружил себя посреди улицы. Он помнил лишь имя, но ничего больше. Скупой свет фонарей слегка рассеивал накрывшую городок темноту. Только шум дождя, а вокруг не было никого, у кого можно было бы спросить. Что? Хотя бы где он, где… остальные? Остальные — кто? Он не знал, не… помнил. Тот февраль был единственным на его памяти слякотным. Потом были другие, чем-то похожие между собой, но на этот — никогда. Впрочем, прошло всего двенадцать февралей после, и, может, были такие же дождливые до того — одни из тех, которые он не помнит, шесть или семь, а, может, и восемь. Некому было ответить, сколько Минги лет на самом деле. Сейчас ему двадцать — так решила та, которая взяла его к себе. Спустя ровно год после встречи с Ёсаном Минги увидел на запястье новые ниточки — целых две. Одна из них тянулась к женщине, которую он только-только стал называть мамой, вторая — к их пушистому полосатому коту Врединка. А тогда, под дождём, он всё ещё был никем. Пытался стереть воду с лица, которая текла и текла. Кожа под нитями зудела, ныло в висках, особенно в левом. Мальчик оглянулся, чтобы найти место, где можно было спрятаться, и увидел стоящего недалеко взрослого, который смотрел на него. — Про… — голос заскрипел, с трудом продираясь из горла, и до конца не произнесённое слово утонуло в кашле и шуме дождя. Который закончился очень быстро — спустя пару мгновений после. Когда мальчик наконец выдохнул, взрослый сидел напротив на корточках и разглядывал его. — Видишь меня? — спросил он, подняв руку ладонью вперёд. Мальчик протянул свою, несмело касаясь кончиками продрогших пальцев прохлады совсем сухой кожи. — Да, — тихо ответил он.

***

Ёсан не спрашивает у Сонхва, откуда появился Минги, пусть и догадывается, что бог смерти может быть причастен к произошедшему. Ему хватает общения с этим солнечным мальчиком, который однажды заметил его. Ги, повзрослевший, до сих пор жаждет общения с богом судьбы, и его хочется слушать. А ещё — прикасаться, особенно сидя где-нибудь повыше, откуда можно смотреть на проходящих внизу людей. Сцепленные пальцы, тепло живого тела у бока. Его голова на своём плече. Чужое дыхание, которым так приятно дышать самому. Биение сердца — трогательное, неспешное, но иногда быстрое-быстрое. У Ёсана нет предрешённой судьбы. Он в любой момент может оставить этого мальчика и забыть о нём. Просто не хочет. Пока что. — Боги подвержены слабостям и особенностям людским, — улыбается Сонхва, подперев щёки ладонями, затянутыми в фиолетовые перчатки. У него тоже есть нить — кажется, лёгкое дуновение, но прочнее всего на свете. Однажды, много лет назад четырнадцатого февраля она привела его к божеству котов, который подкармливал своих подопечных. Ёсану нравится их история — она о тепле, объятиях, дружбе и любви. На нос бога смерти ложится снежинка, которая не тает, и Ёсан задерживает на ней взгляд. Но лёгкий наклон головы, взмах рукавом — и больше её нет. Сонхва выпрямляется и тянется, щурясь на солнышко, подобный большому коту. — Как и вы с Саном. Я знаю. Ёсан стоит, сложив руки на балконном ограждении и положив на них подбородок. Он расслабленно наблюдает за собеседником, в ладони которого возникает стаканчик с кофе. На самом деле божества не испытывают разницы между холодом и жаром, но… Ёсан думает о том, что понимание температур пришло к нему с появлением Минги. Произошло ли подобное с Сонхва и Саном? — Когда я прихожу к некогда живому существу, чтобы забрать его душу, мне открывается тот путь, которое оно должно было пройти, — снова произносит Сонхва. — Никогда подобного не слышал. — Я никому и не говорил. Присмотрись завтра к себе, прислушайся, всё же четырнадцатое февраля. Вдруг и тебе что-то откроется? Иногда судьба говорит, но мы не слышим. А ведь всё так очевидно. — Я и есть судьба, — отвечает Ёсан, на что Сонхва лишь улыбается: — Как знать. И исчезает, оставив после себя лишь стоящий на ограждении стаканчик. Ещё теплый. Почти сразу бог судьбы слышит поспешные шаги. Спустя пару биений сердца дверь на балкон распахивается, выпуская на открытый воздух Минги. Тот улыбается, тянется с объятиями. — Я знал, что ты будешь здесь, — шепчет он. Они пьют кофе. Минги рассказывает о занятиях, о том, каким ленивым и старым стал Врединка, о маме, что очень гордится сыном. Ёсан слушает, держа в своих руках тёплую ладонь и медленно поглаживая её большими пальцами. Они едва ли замечают, как город погружается в сумерки, пока Минги ни звонит мама. Пора домой.

***

Минги просыпается рано утром, трёт глаза и замечает нити — помимо тех, что оплели запястье, новую, самую яркую, обвязанную на безымянном пальце. В том году её не было, он помнит точно. Минги трогает, тянет, извлекая звук — тонкий и лёгкий, как звон колокольчика. Взгляд прослеживает огненный путь до стыка стены и пола. Куда приведёт? К кому? Кажется, он догадывается, но боится ошибиться, а потому заставляет себя не думать, а действовать. Лежащий в его ногах Врединка мяукает, потянувшись и кося на человека жёлтым глазом. Минги вскакивает и поспешно одевается: натягивает брюки, накидывает куртку на майку. — Мама, я скоро! — и выбегает из квартиры в одних только шлёпках. По лестнице — вниз, до двери, распахивая, чтобы остановиться лишь на мгновение. Дождь. В феврале. Как тогда. Минги мотает головой и врывается в поток, следуя за нитью и отчаянно желая, чтобы та не исчезла или резко не оборвалась. Под ногами хлюпает снег вперемешку с водой, и Минги даже падает, поскользнувшись — плашмя и в месиво, но тут же подскакивает, уводимый судьбой. Которая встречает его там, где и в первый раз больше десяти лет назад. Пламенная нить в аккурат на безымянном. Минги останавливается, тяжело дыша ртом, рукавом пытается стереть воду с лица. Он снова маленький мальчик, только нити цельные — не оборваны. Он чувствует, как щиплет глаза, как в горле такой большой комок образовывается, что его не проглотить. Ёсан переводит взгляд с пальца на Минги. — У бога судьбы не может быть нитей, — тихо произносит, и Минги не знает, хорошо это или нет. Он просто чувствует, что хочет, чтобы нить была всегда, пока он жив. А когда умрёт, тогда, может, Ёсан вытащит его? Или хотя бы будет помнить. Хоть немножечко. Но у бога судьбы так много дел, зачем ему думать об ушедшем? И всё же разве сейчас он же может подумать о Минги? Чуточку совсем, большего не надо. Конечно, божество и человек — это совсем про разное, но… — Но у всякого правила есть исключения, каким бы незыблемым оно ни было. Ёсан подходит, чтобы протянуть руку с нитью, раскрывая ладонь. Минги смотрит — мгновение, второе, затем неуверенно вкладывает свою. Пальцы бога смыкаются. — Пойдём, тебе надо высохнуть и согреться. Это всё ещё февраль, — и тянет за собой, а человек идёт следом, до сих пор не веря. Осознание накатывает спустя время — накрывает, и Минги пережидает лавину эмоций в объятиях своего бога. Который не даст ему утонуть.

***

Лежащий на тротуаре мальчик безжизненно смотрел в небо, не обращая внимания на ливень. Запястья его обвивали грязные остатки нитей. Из пробитого левого виска стекала кровь, напитывая снег и воду под головой. Рука, затянутая в фиолетовую перчатку, прикрыла глядящие в никуда глаза, пока перед собственными потоком проносилась чужая жизнь, которая могла бы быть, если… Губы тронула улыбка. — Удивительно, как интересно может сложиться наше существование. Пожалуй, в этот раз я сделаю вид, что ничего и никого не видел. Пальцы схватили за ткань на чужой груди и легко приподняли тело, встряхивая. Рана затянулась, словно бы её никогда и не было. — Оживай.