Игра в пикет

пикет – старинная карточная игра, веками служившая развлечением французским монархам и вельможам. в последний раз Александр притрагивался к ней в далекой юности, в те времена, когда положение наследника престола волей-неволей обязывало его посещать бесчисленные, нередко откровенно тоскливые вечера в придворных салонах, не имевшие ничего общего с тайными вылазками в столичные кабаки в компании закадычных друзей. тогда он едва глядел в свою колоду, куда больше поглощенный тем, как сохранить на своем лице вежливую и благосклонную улыбку, когда скулы так и норовило свести от с трудом подавляемой зевоты. от победы не было никакого толка; в конечном итоге значение имело лишь то, кому и с кем дозволялось сидеть за одним столом. сейчас Александр играл по-настоящему – не столько потому, что в крови внезапно разгорелся юношеский азарт, сколько по той причине, что с Бонапартом было попросту невозможно иначе. – Ваш ход, – обронил Наполеон, выдергивая его из раздумий. его голос, к вечеру чуть осипший от усталости, звучал ровно, почти лениво, но кончики пальцев неслышно постукивали по подлокотнику, бессознательно выбивая нетерпеливый, настойчивый ритм. Александр спрятал взгляд в развернутых веером картах, с трудом сдерживая улыбку. колода выпала весьма удачная: не считая одной случайной восьмерки, у него на руках были два короля и червовый туз. интересно, – проскользнула вдруг мысль. – понимает ли он сам, как часто за него говорит его тело? деланно вздохнув, Александр выбросил на стол восьмерку. нахмурившись, Наполеон подался вперед и слегка склонился к столу, рассматривая карту. – не сочтите за грубость, но я осмелюсь напомнить Вам, что это – девятый кон. и прежде Вы уже изволили отдать мне четыре взятки, – медленно произнес он, не скрывая своей подозрительности. – у Вас плохая колода? – отнюдь, – весело сообщил Александр, искренне забавляясь его недоверчивостью. – я просто приберегаю лучшее напоследок. подняв голову, Наполеон встретился с его глазами, всматриваясь в них с испытующим выражением. – Вы блефуете. – что Вы! я никогда не блефую за карточным столом, – со всей возможной серьезностью уверил его Александр. – для этого есть политическая арена. наградив его до крайности красноречивым взглядом, Наполеон бросил сверху свою карту и беглым, острым почерком записал очки на лежащем рядом листе. расслабленно откинувшись на спинку кресла, Александр наблюдал за его быстрыми, отточенными движениями, чувствуя, как где-то глубоко внутри разливается странное, теплое удовлетворение. ему ужасно хочется меня обыграть, – мысль текла легко, не натыкаясь ни на какие преграды. – пускай даже от ставки здесь ровным счетом ничего не зависит. если не думать о том, что ему скоро стукнет уж пятый десяток, пожалуй, по-своему это почти что… очаровательно. царившее в гостиной молчание нарушалось лишь потрескиванием горящих в камине поленьев и шелестом октябрьского ливня за закрытыми ставнями: по вечерам, оставаясь наедине под каким-нибудь исключительно благовидным предлогом, они едва ли хоть раз говорили о политике. причина тому была не только в обычном человеческом переутомлении. о нет, отнюдь – когда речь заходила о делах великих держав, они могли вести дискуссии часами, состязаясь друг с другом в ораторском искусстве, и в своем роде это было даже приятно для них обоих. но здесь, в Эрфурте, все с самого начала отчего-то пошло не совсем так, как планировалось. Александр виртуозно балансировал, держа в одной руке австрийский суверенитет, а в другой – судьбу безнадежно разваливающейся Пруссии. от его уклончивости Наполеон со всей свойственной ему тонкой дипломатичностью раз за разом впадал в приступы откровенного бешенства – чего стоила одна растоптанная шляпа! – а после с удвоенной силой принимался обхаживать своего несговорчивого визави, как прелестницу на балу, катая по театрам и, улучив момент, нашептывая по темным углам такие откровенные глупости, что розовели уши. это удивительное сочетание горячей, кипящей корсиканской крови с чисто французской любезностью редко оставляло равнодушным. когда ему того хотелось, Наполеон умел быть безукоризненно учтив, в каком-то смысле даже галантен; любой прирожденный европейский монарх, пожалуй, позавидовал бы безупречности его манер. в иные минуты он мрачнел, как туча, становился вдруг резок, требователен, почти что строг. во всей его фигуре появлялась какая-то твердость, каменная, словно скала, и до того грозная, что его скромный от природы рост забывался как-то сам собою. вдоволь набушевавшись и насверкавшись гневливыми взглядами, он остывал так же быстро, как вспыхнул, и весь, разом, вновь оборачивался в утонченную почтительность, граничащую с лестью. поначалу эти странные перепады вызывали у Александра искреннее недоумение, временами перетекавшее в праведное негодование. после – начали интриговать, подогревая интерес. тогда ему еще не было известно, какое воздействие производит эта страстная натура, если дать слабину и позволить ей остаться с собою наедине за закрытыми дверьми личных покоев. ей Богу, лучше бы он и дальше пребывал в блаженном неведении. – Вы знаете, – произнес Наполеон с нарочитой небрежностью, опуская на стол свою карту. – в армии мне часто доводилось играть с сослуживцами. не хотелось бы показаться нескромным, но победа всегда оставалась за мною. – там у Вас было преимущество, – подметил Александр, размышляя, сбросить ли ему туза. – солдат не рискнет обыгрывать офицера, офицер – генерала, а генерал – императора. – Вы ошибаетесь. дело здесь отнюдь не в званиях и титулах, – авторитетно заявил Наполеон, поглядывая на него с хитрой усмешкой в уголках губ. – дело в стратегии. я просчитывал ходы. – я тоже. – посмотрим. внутри у Александра зачесалось острое раздражение, смешанное с теперь уже неподдельным азартом. прикусив губу с видом глубочайшей задумчивости, он застыл над своей колодой, будто бы прикидывая ход и без всякой цели перемешивая карты в руке. его пальцы двигались с плавной, обманчивой неспешностью: он прекрасно знал, до какой степени эта наигранная медлительность выводила из себя Бонапарта, привыкшего к мгновенным решениям и стремительным действиям. наклонившись вперед и подперев подбородок кулаком, тот внимательно наблюдал за этим маленьким представлением, и ласковая снисходительность в его глазах таяла, сменяясь растущим нетерпением. судя по его лицу, он с трудом удерживал себя от того, чтобы одним движением выдрать всю колоду разом из чужой ладони. – Вы намеренно тянете время, – наконец не выдержал он, откидываясь к спинке кресла. – я размышляю, только и всего, – мягко возразил Александр, не удосужившись даже оторвать взгляда от карт. – Вы размышляете уже минут пять, не меньше. – о, поверьте, это сложная комбинация. – у Вас на руках три карты. это не комбинация, а простейшая арифметика. наконец подняв на него глаза, Александр натолкнулся на сердитый, почти что обиженный взгляд из-под насупленных бровей и, не выдержав, растянул губы в улыбке – искренней, теплой и чуть насмешливой. – Вы ужасно нетерпеливы, сир, – покачал он головой с шутливым укором. – пожалуй, это Ваш главный недостаток. – мой главный недостаток, – пробормотал Наполеон, уводя взгляд в сторону, но тут же с вызовом возвращая его обратно. – это окружение, которое считает своим долгом указывать мне на мои недостатки. применять друг к другу ничего не значащее слово «окружение» в нынешних условиях едва ли представлялось возможным, и это было хорошо известно им обоим. Александр, однако, предпочел благосклонно оставить едкое замечание без ответа. вместо этого он выложил на стол свою карту. затем еще одну. и еще. аккуратно соединил их в ровный ряд, поправив края – старая привычка, от которой ему так и не удалось избавиться, – и поднял глаза на Наполеона. тот сидел молча, гипнотизируя взглядом свою колоду, будто и правда еще надеялся усилием воли переплавить проигрышную комбинацию в победную. – партия за Вами, – наконец произнес он сухо, без всякого выражения, откладывая свои карты. – мои поздравления. – благодарю, – улыбнулся Александр, подцепляя со столика и поднося к губам совершенно позабытый бокал вина. Наполеон потянулся было к перу, чтобы записать очки, и, не окончив, резким движением отложил его в сторону. – Вам пришли хорошие карты, – бросил он метко, как обвинение. – это не стратегия, а счастливая случайность. – разумеется, – кротко согласился Александр, по-прежнему улыбаясь. – чистое везение. – я не мог просчитать Ваши ходы, – помолчав, добавил Наполеон, собирая карты со стола. – в Вашей игре не было логики. во всяком случае, в привычном понимании. – я играл по интуиции, – легко пожал плечами Александр, качнув бокалом. – интуиция – это не единственное, на что следует полагаться. – но ведь я выиграл. разве не так? отложив колоду, Наполеон поднялся с кресла, прошелся по комнате, будто бы разминая затекшие ноги, и остановился, оперевшись рукой о каминную полку. его спина была прямой, плечи развернуты – безупречная осанка прирожденного полководца. но во всей этой позе, в том, как он смотрел на пляшущий в камине огонь, читалась искренняя, пусть и минутная обида. Александр наблюдал за ним, слегка приподняв брови. Боже мой, – кольнуло изнутри осознание. – Боже мой, он же правда расстроен. в груди у него что-то нежно и болезненно защемило, до того неожиданно, что он неслышно выдохнул, вцепившись пальцами в ножку бокала. улыбка застыла на губах, а брови надломились сами собой, и ему пришлось немедленно приложить усилие, чтобы согнать со своего лица это предательское выражение – уж чего-чего, а жалости к себе Бонапарт точно не потерпел бы. совершенно не кстати перед мысленным взором рассыпались воспоминания последних дней: переговоры, идущие в никуда, политический союз, при внешней прочности изнутри явно все больше расползающийся по швам, и при этом – тихое, глубокое чувство, непреодолимо вызревавшее в темноте покоев, брошенные и пойманные украдкой взгляды, случайные касания, происходившие до того часто, что выдавать их за случайность и дальше становилось попросту невозможным. с самого начала Александр твердо знал: каковы бы ни были веления сердца, интересы его державы всегда будут стоять на первом месте. Австрия и Пруссия – два слабых, ненадежных союзника, и все же только в них для России по-прежнему оставалась какая-никакая опора в назревающей войне с Францией. Бонапарт уже давно перешел черту, за которой кончались дипломатические договоренности и начиналась подготовка к осаде. его неуемные амбиции грозили задушить в стальных тисках всю Европу. отчего же тогда сердце то и дело так больно сжималось в груди, когда Александр смотрел в его глаза и ловил в них искреннее непонимание? самое смешное было в том, что Наполеон и правда не понимал. словно позабыв о том, что насильно втянул своего вчерашнего противника в континентальную блокаду, выгодную одной лишь Франции, он, казалось, всей душой верил в их беззаветную дружбу, справедливо требуя подтверждений – не только на словах, но и на деле, – и недоумевал, отчего Александр избегает прямых ответов. а тут, вдобавок ко всему, нарисовался еще и Талейран – старый лис, сладко певший что-то о союзе российского императора с французским народом, якобы так и не принявшим корсиканского выскочку. решив не отказываться от неожиданной помощи, Александр, однако же, не верил бывшему министру ни на грош. зато Наполеон, похоже, верил безоговорочно. впрочем, и глупым человеком назвать его было нельзя. не имея фактических подтверждений предательства, он все-таки, должно быть, чувствовал что-то, улавливал безошибочным внутренним чутьем, которое столь часто приводило в изумление его маршалов. его взгляд порою казался до того проницательным, что у Александра внутри все невольно леденело. ощущалось все это так, словно они оба застыли в крайне неудобном для себя положении и теперь растерянно оглядывались вокруг, не зная, куда бы поставить ногу, чтобы не оступиться. дневные баталии плавно перетекали в вечера, наполненные смехом и театральными представлениями, а те, в свою очередь – в долгие ночи, в которых не было места ни разговорам о политике, ни, простите великодушно, лишним предметам гардероба. – быть может, Вы хотите взять реванш? – аккуратно, будто бы невзначай поинтересовался Александр, отставляя пустой бокал. Наполеон обернулся к нему, и в его взгляде мелькнуло нечто, напоминающее подозрительность, смешанную с уже пробивающимся изнутри предвкушением. – Вы не слишком устали от моего общества? – осведомился он, возвращаясь к столу. – мы могли бы продолжить завтра. – ни в коем случае. я полон сил, – горячо заверил его Александр, сбрасывая оцепенение и позволяя губам изогнуться в искренней улыбке. – что же, тогда… – колебание Наполеона длилось не дольше секунды. – сыграем еще. но на сей раз сдавать буду я. Александр с готовностью кивнул, вновь придвигаясь к столу. неужто он и правда думает, – быстро пронеслось в голове. – что я не замечаю, как он ожил при слове «реванш»? как его рука сама тянется к колоде, а в глазах разгорается тот огонь, с которым бросают в бой дивизии и корпуса? Наполеон перетасовал карты – быстро, четко, почти сердито, будто наверстывая упущенное время. Александр на секунду задержал взгляд на его руках – широкие ладони, короткие сильные пальцы, маленький шрам на костяшке указательного. эти руки держали артиллерийские снаряды, перо и скипетр. эти руки касались его лица – изредка, когда никто не видел. – прошу, – коротко произнес Наполеон, протягивая ему карты. Александр заглянул в свою колоду, и его губы тронула легкая улыбка. скверная комбинация. весьма скверная. теперь я проиграю, – подумал он без тени разочарования. – и он будет счастлив. он будет думать, что отыгрался, что его гений восторжествовал, что случайность не имеет значения, когда есть воля и расчет. он будет сидеть напротив меня, записывать свои победные очки и старательно прятать довольную улыбку под маской императорского достоинства. Господи, до чего же он порою предсказуем. на этот раз игра шла быстро: карты летели на стол, сменяя одна другую и тут же скрываясь в колоде. поглощенные напряженной партией, они роняли в воздух короткие, ничего не значащие фразы. лишь раз, поймав торжествующий огонек, мелькнувший в глазах Бонапарта, Александр заметил: – хороший ход. – я знаю, – небрежно отозвался тот, изгибая уголки губ в беглой усмешке. – благодарю Вас. он всегда знает, когда выигрывает, – улыбнулся про себя Александр, наблюдая, как его противник подсчитывает очки, беззвучно шевеля губами. – и никогда, никогда не знает, когда я позволяю ему выиграть. не в политике, разумеется – это было бы недостойно императора. но вот в любви… – кажется, удача решила оставить Вас и переметнуться на мою сторону, – непринужденно подметил Наполеон, откладывая перо. – не принимайте это близко к сердцу. повезет в следующий раз. – не тревожьтесь, – махнул ладонью Александр, второй рукой подпирая висок. – я нисколько не опечален. напротив, искренне рад Вашей победе. Наполеон внимательнее присмотрелся к его лицу, выражающему абсолютное, безмятежное спокойствие, будто пытаясь взглядом вскрыть череп и проникнуть прямиком в голову. – Вы мне поддались, – наконец произнес он с мягким, но явным упреком. – помилуйте. зачем мне это? – вскинул брови Александр, изгибая губы в невинной улыбке. – не имею ни малейшего понятия, – протянул Наполеон, опасно прищурившись. – из вежливости? или, может, из жалости? – а может… – Александр бросил ему лукавый взгляд, чуть склоняя голову набок. – мне просто нравится смотреть, как Вы радуетесь победе? скулы у Наполеона пошли какими-то странными розоватыми пятнами – редкий случай для человека, привыкшего бледнеть от гнева, а не краснеть от смущения. – я не нуждаюсь в том, чтобы мне поддавались, – отчеканил он. – мне нужна честная игра. – хорошо. в следующий раз я сыграю честно, – легко пообещал Александр. – и Вы проиграете. они молча смотрели друг другу в глаза через стол, заваленный разбросанными в беспорядке картами. часы на стене мерно и четко пробили три раза – непозволительно позднее время для тех, кому завтра придется встать ни свет ни заря, чтобы снова, в тысячный раз обсудить несчастную Пруссию. – еще одну партию? – предложил Наполеон, размашистым движением собирая карты. – еще одну, – согласился Александр. он до сих пор верит, что может меня победить, – весело звенело в голове. – славно. пускай верит. раскрыв колоду веером, Александр заглянул в свои карты. скверная комбинация. весьма скверная. он улыбнулся и сделал ход.