Воспользоваться поражением

Отпуск был приятным, но недолгим. Ваня, принявший на себя все адские дела, пока Федя наслаждался своей сфальсифицированной смертью, начал выть в голос что не справляется с убийцами и уголовниками, что у него все почти развалилось и что срочно нужно помощь. Зато у Дазая… У Дазая было все хорошо: он зашивался, но умудрялся без поддержки из Ада поддерживать их небольшой манипуляторский бизнес на плаву. — МИЛАЯ, Я ДОМА, — ехидно прокричал Федя, переместившись из Ада к своему дому. По проверенным источникам он знал, что Дазай, несмотря ни на что, остался там. Это было даже мило. Услышавший это Осаму первым делом телепортировался — чистые рефлексы, никакого страха. Федя даже стал гордиться собой: идеальная дрессировка. У него было отличное настроение, несмотря на необходимость возвращаться к работе. — Выгоняй шлюх из дома и верни мои бумаги обратно в кабинет, будь лапочкой, — хмыкнул Федя, безошибочно угадывая, что Осаму прямо сейчас стоит за поворотом коридора. До вторжения обратно хозяина дома Дазай сидел за столом в гостиной и перерывал тысячи записок от руки про Ад. — Ты не умер, — задумчиво резюмировал Осаму, выходя именно из-за того поворота, куда Федя и смотрел. — Какая жалость! — иронично развёл руками Достоевский. — Пиздец… — Да, в следующий раз поищешь мою смерть получше, — махнул рукой Федя. — А пока что, вернись к роли милой секретарши. — Тебе… Совсем все равно, что я пытался тебя убить? — выгнул бровь Дазай. Федя еще раз со вздохом подумал, что это лишь жалкая подделка. У этого Осаму было то же критическое мышление, те же аналитические данные — но, не хватало знаний, опыта. В свои шестнадцать Дазай из его родного мира уже был гораздо интереснее, чем этот двадцатидвухлетний остолоп-нефилим. Хотя… Возможно, Федя просто стал привередливым? Многие, да почти все люди живут с интеллектом ниже, чем у Дазая, не имея никакого значимого опыта и не являясь такими искуссными игроками театра одного актёра, какими обладал Неполноценный Дазай. — Спасибо, что подменил на посте великого полководца, — подмигнул Федя. — Только очень жаль, что вы не сработались с Ваней — мой отпуск мог продлится на года два дольше. Этот Дазай абсолютно наигрыно и бездарно притворялся его любовником-фавориткой, будто пересмотрел порнофильмов с бдсм. Да и роль он себе взял просто смешную, но… Феде это понравилось. Да, это было чуть менее интересно, чем могло бы быть, расти этот Дазай как тот, в постоянном стрессе и среди травмированных мафиози. — Тебе реально все равно? Осаму спокойным шагом вернулся в комнату и делал вид, будто расслаблен и все понимает, но по этой деланной расслабленности было понятно: нервничает. Боится. Встал напротив демона, которому отдал себя и свою волю, не доходя одного шага, и выпрямился. — Ангел мой, — хмыкнул Федя, решив в кои то веке немного проявить к игрушке внимания. — Если ты что-то решил — я не просто об этом знаю, это мне захотелось, чтобы ты так решил. Достоевский положил ладонь на чужой подбородок, делая этот последний шаг к нему. Тот Дазай был опасен, он был самостоятелен и самодостаточен, не менее умен и даже более эмоционально устойчив, чем Федя. Тот Дазай был неочевидным, все общение с ним строилось на количестве «он знает, что я знаю», повторенных подряд. Нельзя отрицать, что это была великолепная игра, в которой оба они — Неполноценный Дазай и Федя, одержали победу каждый по своему. Но что-то более близкое, горячее и доверительное появилось только между Дазаем-нефилимом и Федей-демоном — было приятно то, насколько этот Дазай… Безопасен. — Знаешь, моя любимая Кукла, мой отпуск был хорош, — демонстративно медленно, чувствуя, как чернеют глаза, проговорил Федя. — Жаль только, не получилось взять тебя с собой. В Преисподнюю. — Что бы мы делали там? — улыбается Осаму нежно, по привычке входя в свой глупый, но очаровательный образ. — Я бы тебя сжег в адском пламени, — шепчет Федя. — Сразу всего? Или… по частям? — нефилим закусывет губу соблазнительно. — Слушал бы мои стоны? — Как самую прекрасную музыку. — Как жаль… — прошептал Дазай совсем тихо, голос к концу предложения сорвался, чтобы после с ироничным смешком вернуть силу: — Что ты не взял меня с собой. Я ведь готов вечность плавится в твоих руках и стонать… — Пусть даже в прямом смысле? — Федя схватил нефилима за талию, потянул на себя так, что тот прогнулся и повис на своём демоне, смотря снизу вверх. Началась их любимая игра. — Как будто ты бы долго продержался без переносного смысла, — хмыкнул Дазай зло. Что-то неуловимо изменилось: страх нефилима перетек в весёлое отчаяние. Так было даже интереснее. — Не продержался бы, — легко признал Федя, об колено ломая чужую хрупкую картину мира. — Потому и не взял с собой. Дазай теряет дар речи — значит проигрывает. Очень весело представлять своего злодея стереотипным мудаком, приписывать ему все существующие грехи: Федя сам так делал когда-то. Совсем не весело понимать, что твой злодей имеет и хорошие стороны. Почему-то из-за этого винить его становится сложно — а как же, он ведь, оказывается, тоже живой. Федя это переболел: его злодеи не заслуживали прощения потому, что они мешали ему. Неполноценный Дазай тоже, в свое время, переболел этим: его злодей покусился на его друга. Этот Дазай… Этот ангел впервые с кем-то воюет. Он похож на того, но он не Неполноценный, он — нежный и приятный. — Это так трогательно, мой дьявол… — пытается снова играть в старую игру не потому что не понимает, что она не работает, а потому что не сумел придумать новую — этот Дазай такой смешной… Федя счастлив, что ему удалось сравнить. Этот Дазай, слабый, податливый, неумелый — в сотни раз лучше того, что был слишком опасен, чтобы им завладеть. — Ты присвоил дьявола и удивляешься тому, что у тебя это получилось? — усмехается Федя. Насмехается даже. — Вот это по настоящему трогательно, мой Ангел. Ангел понял своеобразную игру слов, смутился, отвёл глаза — очаровательный. — Перенеси в спальню, — приказывает Федя, чувствуя эйфорию триумфа. Ангел подчиняется слепо, показывая еще раз: дьявол присвоил его и у него это получилось. — Хочешь проверить, насколько я счастлив плавится в твоих руках и стонать? — склоняет Дазай голову на бок. Улыбается, позволяет опрокинуть себя спиной на кровать. — Нет смысла проверять то, в чем итак уверен, — отвечает Федя легко. Ставит колено между его спущенных с кровати ног. — Я собираюсь этим воспользоваться. Дазай улыбается тонко, несмело, но он тоже этого хочет. Скучал, хотя ни за что не признает. Жалел, что убил, пусть выбора иного и не было. Ревел ночью, отвлекаясь от чужой работы, из-за такого знакомого почерка — нитеобразный, с узловатыми буквами. Сейчас Дазай мог сполна воспользоваться поражением.