Тварь

Свет фар скользнул по кованой ограде, по мокрому гравию, по чёрным стволам деревьев и выхватил из темноты людей у входа. Они стояли неподвижно, будто их заранее расставили по местам: один у двери, двое чуть дальше, ещё тень за колонной. Впереди горели огни, тёплые, золотистые, обещающие. Ева открыла глаза. Всю дорогу она держала их закрытыми, потому что видела своё отражение в стекле: чёрные волосы, вишнёвые губы, тяжёлые серьги, чужая шуба на плечах. Тело было не её. Наряженное, упакованное, стянутое платьем, продырявленное серьгами, намазанное чужими руками. Платье сжимало рёбра, не давая вдохнуть полной грудью. Мочки пульсировали после проколов. Шуба давила так, будто в мех вместо подкладки зашили свинец. Она поправила воротник, мех скользнул под пальцами, холодный и дорогой. Потом дверь машины открылась, и Ева вышла. Воздух ударил в лицо запахом мокрых листьев и дорогих сигар. Она сделала шаг, и туфли на каблуках утонули в мягком гравии. В следующую секунду двери особняка распахнулись, и свет хлынул наружу, ослепляя, заливая всё вокруг золотом. В этом свете она увидела его. Жигалин стоял на пороге, сияющий, довольный, в дорогом костюме, который сидел на нём как влитой. Он ждал. Он смотрел на неё так, будто она уже была его, как вещь, которую наконец доставили, как картину, которую повесят на самое видное место. — А вот и наше секретное оружие, — воскликнул Жигалин, протягивая ей руку. — Ну как, понравилось на телевидении? — Да, — соврала Ева. — Я смотрел. Ты там молодец. Особенно про страх сказала. Это хорошо, это по-настоящему. Люди любят, когда боятся вместе. Он взял её под руку. Не попросил. Не предложил. Просто взял, и её локоть оказался в его ладони так естественно, будто всегда там был. — Пойдём. Гости заждались. Они вошли, и в ту же секунду Ева почувствовала, как десяток глаз впился в неё одновременно. Холодные, цепкие, взгляды ощупывали её лицо, платье, руки, улыбку, будто сканировали на предмет скрытых дефектов. Ева заставила себя улыбнуться. Губы, стянутые помадой, послушались не сразу. — А вот и наша звезда! — объявил Жигалин и голос его, обычно ленивый, сейчас звенел, как хорошо настроенная струна. — Евдокия! Та самая, о которой теперь вся область говорит. Заиграли аплодисменты. Короткие, ровные, выверенные. Ровно настолько, чтобы обозначить почтение, но не перейти в восторг. Ева кивнула, улыбнулась, стараясь выглядеть уверенно. Платье сидело идеально. Слишком идеально. Оно облегало её так плотно, будто знало о ней больше, чем она сама. Волосы уложены волнами, макияж безупречен, вишнёвая помада. Ни мазка мимо контура. Она была звездой. И от этого мутило. Или от страха, который сидел где-то под ложечкой, свернувшись холодным клубком. Жигалин провёл её к месту во главе стола. Рядом сел сам, по другую сторону сел мужчина с благородной сединой на висках, в дорогом костюме. Чиновник или депутат. Ева не знала, но запомнила лицо. В нём было что-то от восковых фигур. Правильность, гладкость и полное отсутствие жизни за стеклянными глазами. На столе блестел хрусталь, серебрились приборы, лежали фрукты, мясо, рыба, копчёности, салаты в тяжёлых блюдах. Импортный алкоголь стоял так свободно, будто в стране не было ни больниц с общими палатами, ни старух с деньгами в банках из-под чая, ни женщин, которые пишут телефон на обороте фотографий мёртвых сестер. Здесь был другой мир. Богаче. Глуше. Но с такой же вонью страха под дорогими духами. — Ну, за нашу героиню! — провозгласил Жигалин. — За Евдокию! Которая не побоялась, не отвернулась, помогла следствию. Говорят, у неё дар. Я в это не особо верю, но факт есть факт. Баба молодец! Он посмотрел прямо на неё. В зале раздались одобрительные смешки. Ровно столько, чтобы показать: мы свои, мы понимаем юмор, мы все здесь взрослые люди. Ева почувствовала, как по спине пробежал холодок. В его взгляде не было тепла. Была оценка. Было измерение. Был расчёт, холодный и точный, как у шахматиста. — А главное, — продолжил Жигалин, и голос его стал чуть тише, отчего все невольно подались вперёд, — она умеет молчать. А это, скажу я вам, дорогого стоит. Так что прошу любить и жаловать. — За Евдокию! — грянуло за столом. Ева пригубила шампанское. Вкус показался металлическим. Или это кровь на языке? Нет, просто показалось. Просто нервы. Она поставила бокал и бросила взгляд к стене, туда, где в полумраке стояли люди Жигалина. Петя. Свет люстры падал на него так, будто обтекал, оставляя его в полумраке, но его глаза, Ева чувствовала это кожей, неотрывно следили за каждым её движением. В них не было обычной колкости, привычной насмешки. Было что-то тяжёлое, почти давящее, от чего хотелось выпрямить спину и не позволить себе ни единой слабости. В них было что-то такое, отчего ей захотелось встать и выйти. Сейчас же. Бежать. Не оглядываясь. Но она осталась сидеть. Потому что бежать было некуда. К ней подходили по одному. Очередь выстроилась сама собой, без всякой команды, как будто люди с властью тоже умеют ждать, когда ждут не человека, а доступ к новому инструменту. Мужчина с сединой оказался заместителем прокурора района. Он жал руку чуть дольше, чем следовало, и говорил о важности народной помощи следствию. Ладонь у него была сухая, мягкая, с короткими ухоженными ногтями. Ева улыбалась и думала, что такие руки редко пачкаются сами. Для грязи у них есть другие. Женщина в элегантном платье, жена крупного чиновника, попросила посмотреть ауру мужа, который вечно был в командировках. Говорила шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая тоска, что Еве захотелось сказать ей правду: не ауру ему смотреть надо, а карманы, телефонную книжку и рубашки после командировок. Но Ева не сказала. Она улыбнулась и пообещала посмотреть при случае. — Вы теперь своя, — сказал кто-то, чокаясь. Крупный мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, которые бывают только у тех, кто много лет щурился. Либо на солнце, либо в прицел. — Под Михалычем. Это дорогого стоит. Под Михалычем. Слова легли на кожу, как чужая ладонь. Внутри всё сжималось, комкалось, сворачивалось в тугой узел где-то под сердцем, но она держала лицо. Улыбалась. Кивала. Благодарила. За столом стало шумнее. Кто-то уже перебрал, кто-то танцевал. Кто-то говорил слишком громко и слишком много. Воздух стал тяжёлым, спёртым, пропитанным спиртом, духами и фальшью. Ева стояла у стены, стараясь быть незаметной, но краем глаза следила за Жигалиным, который сидел во главе стола и, казалось, наблюдал за всем, что происходит в зале. Как паук. Как огромный, жирный, счастливый паук, который только что закончил плести паутину и теперь смотрит, как мухи влетают в неё одна за другой. В лучших костюмах. В шёлке. С золотыми часами. С прокурорскими лицами. С жёнами, которые хотят знать правду, но не готовы за неё платить ничем, кроме денег. В какой-то момент Жигалин поднялся. Медленно, вальяжно, как сытый кот, решивший размяться после хорошего ужина. Он прошёл через зал, и гости расступались, почти не глядя. Просто чувствовали его телом. Как чувствуют жар от плиты или холод от открытой двери. — Ну что, Дуня, — сказал он, протягивая руку. — Составишь компанию старику? Танцы-то уже начались. В зале действительно заиграла медленная музыка. Ева посмотрела на его руку. Широкую, с жёлтыми ногтями и тяжёлым золотым перстнем. Ей захотелось сказать «нет». Но она знала, что отказ будет стоить слишком дорого. — Я не очень хорошо танцую, — выдавила улыбку Ева. — А я научу, — он взял её за руку, не спрашивая больше. Он взял её за руку и повёл в центр зала. Ладонь была сухой и горячей. Он развернул её к себе, положил руку на талию. Пальцы сразу стали тяжёлыми, вдавились в ткань платья. Еве показалось, что он оставляет ожог. Не на коже даже. Глубже. Там, где тело запоминает прикосновения, которые потом хочется смывать до крови. Ей хотелось отстраниться, но она не могла. Здесь, под взглядами оставшихся гостей, под пристальным наблюдением охранников, она была в его власти. Ева молчала. Шаг, другой, третий. Его дыхание обжигало кожу у её виска, влажное, тяжёлое, с запахом коньяка и сигар. Казалось, оно тоже проникает сквозь кожу, оставляя липкий, гадкий след. Ей оставалось только не дышать. Не вдыхать этот запах. Не показывать, как её мутит. — Как ты думаешь, Дуня, зачем я всё это устроил? — спросил Жигалин тихо, почти ласково, как говорят с детьми или с любимыми собаками. — Чтобы привлечь нужных клиентов, — осторожно ответила Ева. — Чтобы привлечь нужных клиентов, — согласился он. — И чтобы они знали. Он обвёл взглядом зал. Медленно, смакуя, как дорогое вино. Каждый гость, каждая фигура, каждое лицо получали свою порцию этого взгляда. — Все эти... гости. Чтобы знали, кто здесь главная звезда. И чтобы помнили, что звёзды я зажигаю сам. И гашу тоже сам. Ева сглотнула. В горле пересохло. — А знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил Жигалин, почти касаясь губами её уха. — Что? — выдавила она, и голос её прозвучал глухо, будто не её. — Ты умная. Ты понимаешь, что к чему. Не лезешь на рожон, не строишь из себя недотрогу. Такие, как ты, долго живут. Если, конечно, не забывают, кому обязаны. — Я помню, — выдохнула Ева. — Вот и славно. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В его взгляде не было ни желания, ни нежности. Только спокойная, уверенная власть. — Потому что забывчивых я не люблю. А тех, кто забывает, кто я такой, я наказываю. Понимаешь? — Да. — Вот и умница. Музыка закончилась, но он не сразу отпустил её. Задержал руку на талии на секунду дольше, чем следовало, потом отстранился. Ева почувствовала, как с плеч свалилась тяжесть. — Иди, — кивнул Жигалин. — Повеселись. Вечер ещё не закончился. Ева кивнула и пошла прочь, чувствуя его взгляд на своей спине. Каждый шаг давался с трудом. А каждое движение через силу. Ей хотелось вымыть руки, вытереть щёку, которой он касался, снять это платье, до которого он дотрагивался. Но она шла, держа спину прямой, пока не скрылась в толпе. В зале снова заиграла музыка, кто-то танцевал, кто-то смеялся, но она не слышала. Перед глазами всё плыло. Она отошла к окну, сделала вид, что рассматривает гостей. Внутри всё дрожало. Ей хотелось снять эти ресницы, стереть помаду, смыть с лица эту гладкую, чужую кожу. — Извините, — сказала она какому-то мужчине, который пытался заговорить. — Мне нужно поправить макияж. Она уже почти дошла до выхода, когда перед ней мелькнуло красное платье. Ева посторонилась, пропуская женщину, которая, слегка покачиваясь, направилась в сторону Пети. Оборачиваться не стала. Не до того. Она выскользнула в коридор, и дверь за ней закрылась. Петя проводил её взглядом. Её застывшую спину. Плечи, которые дрожали, пока она шла. Ему хотелось пойти следом, схватить за руку, увести, запереть в машине, вывезти хоть куда-нибудь. Обратно в хрущёвку, в промзону, в ад, лишь бы не оставлять здесь. Но он не мог. Не здесь. Не сейчас. Он был человеком Жигалина, а люди Жигалина не уводят его женщин из зала. Женщина в красном пристроилась рядом, глядя на опустевшее место, где только что танцевали несколько пар. Губы её шевелились, будто она что-то напевала про себя. — Вдруг какой-то старичок, Паучок… Нашу Муху в уголок поволок… Петя не обернулся, но плечи напряглись. — Прямо как в сказке, — продолжала она, кивая в сторону, где только что были Жигалин и Ева. — Муха криком кричит, надрывается… А злодей молчит, ухмыляется. Она покачала головой. — Чуковский. Тебе мама в детстве не читала? — Не помню, — ответил Петя, не глядя. — Жаль, — женщина вздохнула. — Там потом комарик прилетает. И голову пауку — хрясь! Она тихо хохотнула. — В сказке-то оно красиво. А жизнь, она жёстче. Жалко девку. По-человечески жалко. Она помолчала, снова глядя на дверь, за которой скрылась Ева, и добавила: — Одни пауки кругом. А комарики что-то не летают. Женщина вздохнула и, покачиваясь, отошла, оставив Петю одного. Он стоял, глядя на дверь, за которой исчезла Ева, и чувствовал, как в груди разрастается тяжёлый, колючий ком. А потом боковым зрением он увидел Жигалина. Он неторопливо поправил запонки, оглядел зал и направился туда же, куда ушла Ева. Не спеша, уверенно, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. Петя рванул первым. Не думая. Не взвешивая. Просто ноги сами понесли его вперёд, обгоняя хозяина, проскальзывая в коридор, где ещё витал запах её духов. Он должен был успеть. Объяснить. Предупредить. Сказать хотя бы то, что не успел сказать в телецентре. Но коридоры петляли, лестницы вели то вверх, то вниз, и он потерял её след. Ева шла, не разбирая дороги. Лишь бы дальше от гула, от лиц, от рук Жигалина, от его дыхания у виска. Где-то за спиной всё ещё слышались музыка и смех, но здесь, в этой части дома, было тихо. Свет стал тусклее. Ковры старше. Стены уже. В воздухе стоял запах пыли, старого дерева и закрытых комнат. Потом она услышала это. Плач. Тонкий, высокий, детский. Где-то далеко, за поворотом. Она замерла. Сердце пропустило удар. Ребёнок? У Жигалина? Она пошла на звук. Коридор становился уже, лампы темнее, ковры под ногами мягче и глуше, будто дом пытался проглотить её шаги. Плач стал громче. Теперь она различала не просто звук, а интонацию: ребёнок плакал навзрыд, безутешно, так, как плачут не от боли даже, а от полного отсутствия взрослого рядом. — Эй! — крикнула Ева. — Кто здесь? Плач оборвался. Тишина стала ватной, давящей. Она сделала ещё несколько шагов и упёрлась в дверь. Старую, тяжёлую, с потёртой медной ручкой. Дверь была приоткрыта на палец, не больше. Из щели тянуло холодом и запахом пыли. — Есть кто? — позвала Ева. Тишина. Никто не ответил. Только где-то в углу скрипнула половица, то ли от ветра, то ли от чьего-то шага. Она толкнула дверь. Та открылась с протяжным скрипом. За ней была комната. Детская. Старая кроватка с балдахином. Плюшевый мишка на полу. Обои с цветочками. Детские книжки на столике. Всё покрыто толстым слоем пыли, будто здесь не убирались годами и пыль имела приказ охранять комнату лучше людей. Ева сделала шаг внутрь. Сердце колотилось в горле. Она подошла к кроватке. Заглянула внутрь. Пусто. Только старая кукла с выцветшими волосами и пустыми глазами лежала на подушке. Совсем рядом, на комоде, стояла фотография в серебряной рамке. Ева подошла ближе, наклонилась. С портрета смотрела женщина. Молодая. Красивая. Тёмные волосы уложены тяжёлыми волнами. Вишнёвая помада на губах. Изгиб бровей придавал лицу хищное, почти жестокое выражение. Те же губы. Те же скулы. Та же чёрная гладь волос, как у Евы сейчас. У Евы перехватило дыхание. Она попятилась, ударилась спиной о комод. Рамка качнулась. Стекло блеснуло в тусклом свете. Взгляд метнулся к зеркалу на противоположной стене. Из глубины на неё смотрело чужое лицо. Тёмные волосы стекали по плечам. Губы горели вишнёвым. Женщина в зеркале не двигалась, но взгляд её казался живым. В нём не было ни страха, ни удивления. Только тихая, бездонная тоска. Будто она ждала. Будто знала, что однажды кто-то придёт и займёт её место. Или отдаст ей своё. Ева подняла руку. Женщина в зеркале подняла руку. Ева коснулась щеки. Женщина коснулась щеки. Она не узнавала себя. Это не могла быть она. Это была та, с фотографии. Та, которой здесь нет. — Ева. Голос раздался сзади. Она вскрикнула и обернулась. Петя стоял в коридоре, бледный, с бешеными глазами. — Ты что здесь делаешь? — выдохнул он. — Я… — Она не могла говорить. Смотрела на него, на свои руки, на чужое отражение в зеркале. — Петя, кто это? — Пойдём, — сказал он, беря её за локоть. — Нам нельзя быть здесь. — Кто это? — повторила она, не двигаясь с места. — Почему я на неё похожа? Он молчал. Сжимал её локоть так, что пальцы впивались в кожу. — Петя. — Ирина, — сказал он наконец. — Его жена. Бывшая. Она умерла. Ирина. Имя легло на комнату так тихо, будто оно всё это время уже было здесь. В пыли, в кукле, в кроватке, в зеркале. Просто ждало, когда его произнесут. — И он сделал из меня её? Петя не ответил. Только сжал челюсть, и она увидела, как его глаза на секунду зажмурились, будто от боли. Ответ был. Да. — Потом. Потом я всё тебе расскажу, — прошептал он, взял её за плечи, заставляя смотреть на себя. — Но сейчас ты вернёшься и будешь делать вид, что ничего не видела, ничего не знаешь. Ты будешь улыбаться, будешь пить шампанское, будешь смотреть на него. А потом он позовёт тебя в кабинет. И тогда ты скажешь то, что я тебе говорил на лестнице. Слово в слово. Ева слушала, но слова долетали до неё будто сквозь вату. Она чувствовала его пальцы на своих плечах, видела его лицо, но внутри всё было пусто, как в том гараже, когда она увидела руку Лены. — И ещё, — голос Пети упал до шёпота, почти неразличимого. — Скажи, что дочка бы уже ходила в школу. Спроси, помнит ли он, что хотел назвать её Аней. — А если это знают все? — в голосе прозвучала паника, которую Ева уже не могла скрыть. — Если он поймёт, что я просто играю? Что я ничего не вижу, а только повторяю чужие слова? Петя посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то тяжёлое, почти невыносимое. Уверенность? Отчаяние? Вина? — Это никто не знает, — сказал он. — Только он и она. Я услышал случайно. После того как… после того как её уже не стало. Он никогда никому не говорил. Никогда. Он потянул её к выходу. — Пойдём. Нас хватятся. — Нет. Ева вырвала руку. — Скажи мне. Ты знал? Знал, что это специально? Он смотрел на неё долго. В его глазах была такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Пойдём, — сказал он. — Прошу. — Мне надо всё это снять, — прошептала она. — Снимешь. Дома. Он вывел её из комнаты и плотно закрыл дверь. Ева услышала, как щёлкнул замок. В коридоре было темно и тихо. Где-то далеко снова играла музыка. — Я... я слышу плач, — пролепетала она. — Ребёнок плачет. Он сглотнул. Посмотрел на дверь, потом на неё. — Здесь никого нет, — сказал Петя. — Уже давно. Пойдём. — Но я слышала... — Пойдём, — перебил он, перехватил её за руку и сжал её пальцы сильнее. Петя потащил её за собой, но она остановилась. Никуда не шла. — Пожалуйста, отвези меня домой. — Ева, послушай, я не… Он поймал её взгляд. Что-то в нём оборвалось. — Хорошо. Они пошли по коридорам. Ева почти бежала за ним, чувствуя, как чужие ресницы царапают веки, как узкое платье не даёт вздохнуть полной грудью. В прихожей уже висела её норка, которую в обед дала ей Маргарита Львовна. Петя снял её с вешалки, накинул Еве на плечи. Он уже потянул её к выходу, когда из-за спины раздался спокойный, вкрадчивый голос: — Петруччо. Они замерли. Ева почувствовала, как Петя сжал её руку. Жигалин вышел из полумрака неторопливо, как хищник. Он улыбался. Не широко. Так, краем губ. Слишком спокойно для человека, который случайно застал своего подручного с женщиной у выхода. — Ты куда так торопишься? — спросил он, и голос его прозвучал почти ласково. — Дай человеку отдышаться. Банкет ещё не закончился. — Мы домой, Сергей Михалыч, — ответил Петя, перехватив Еву за локоть. — Домой? — Жигалин изобразил удивление. — Отдохнуть, конечно, надо. Но мне с Евдокией перетереть пару вопросов нужно. Без свидетелей. — Сергей Михалыч… — Петюня, — перебил Жигалин, не повышая голоса, — я же не её к тебе приставлял. А тебя к ней. Так что не путай. Она моя сотрудница. И я с ней поговорю. Он улыбнулся шире. — А ты, если хочешь, жди дома. Только не усни. Мало ли, она потом рассказывать тебе будет, как прошёл разговор с начальством. Жигалин шагнул к Еве так близко, что ей пришлось поднять голову. Он протянул руку и, не спрашивая, снял с её плеч норковую шубу, ту самую, которую только что накинул Петя. Мех скользнул по платью, обнажая плечи. Жест был медленным, собственническим. Он перекинул шубу через руку, не сводя с неё глаз. Потом его пальцы легли на её плечо и скользнули к лямке платья. — А платье хорошо сидит, — сказал он, поправляя лямку, хотя она и так лежала идеально. — Я же говорил, что с размером угадаю. У меня глаз намётанный. На женщин. И не только. Пальцы задержались на плече, погладили ткань. Ева замерла. Внутри всё сжалось от прикосновения, от взгляда, от того, как он говорил. Краем глаза она видела Петю. Он стоял неподвижно, но смотрел на руку Жигалина так, будто хотел прожечь её насквозь. — Ступай, Петруш, — сказал Жигалин. — Отдыхай. Ты мне нужен свежим и выспавшимся. А я с нашей звездой поговорю и домой отправлю. В целости и сохранности. Петя не двигался. Плечи напряжены. Костяшки пальцев побелели, сжатые в кулак. Он медлил, и в этом молчании было больше, чем нежелание оставлять её одну. — Петя, — голос Жигалина стал тише. — Ты меня слышишь? — Слышу. Петя в последний раз посмотрел на Еву. И вышел. Ева смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри разрастается холод. Что он знал? Что пытался предотвратить? Что не успел сказать? — Проходи, не стой в дверях, — позвал Жигалин. Она шагнула в кабинет. Запах ударил с новой силой: сладковатая гниль, сигарный дым, дорогой коньяк, полированное дерево, кожа. Всё смешалось в густой удушливый коктейль. Ева остановилась посреди комнаты. Жигалин сел в кресло, развалился, расслабился, будто вечер наконец стал приятным. — Присаживайся, Дуня. Она села. Между ними на маленьком столе стояла бутылка коньяка и два бокала. Настоящий коньяк, не тот, что пили в зале. Этот пах тяжелее, богаче, злее. — Выпьешь? — спросил Жигалин и разлил, не дожидаясь ответа. — За твой успех. Но сначала… Он взял пульт и нажал кнопку. В углу кабинета зажёгся огромный телевизор, который Ева не замечала здесь раньше. На экране появилась заставка «Криминальной хроники». Ева смотрела, как на цветастом экране мелькает её лицо. Там, в студии, она сидела в этом же платье, с этими же ресницами. Говорила чужим голосом о даре, о помощи, о видении. Красивая. Уверенная. Чужая. — Евдокия Анатольевна, как вам удалось найти тело? — спросил голос за кадром. — Я просто помогаю людям, — ответила она с экрана. — Души умерших просят о помощи. Их надо услышать. Жигалин с улыбкой наблюдал за ней. За её реакцией. Ева смотрела на себя и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Теперь она знала, чьё лицо надела. Знала, какую мёртвую женщину она изображает. И от этого ей хотелось выть. Когда сюжет закончился, он выключил телевизор. — Нравится? Хороший сюжет. Профессионально сделали. Я специально позвонил, договорился, чтобы именно сегодня вечером в эфир поставили. Думал, тебе будет приятно посмотреть. — Спасибо, — выдавила она. — Не за что, — усмехнулся Жигалин. — Ты же теперь моя звезда. Моё лицо. Моя ведьма. Клиенты повалят толпами. Моя. Слово не прозвучало как угроза. Поэтому и стало страшнее. Ева молча кивнула. Он поднял бокал. — За твой успех, Дуня. Ты ведь даже не представляешь, какую роль сыграла. Ева взяла бокал, но не пригубила. Что-то в его тоне настороживало. Какая-то нотка, которой не было раньше. Или была? Она просто не замечала? — В каком смысле? Жигалин откинулся в кресле. Наслаждался моментом. Смаковал его, как дорогой коньяк, который только что разлил. — Тот мужик, Кольцов, — сказал он небрежно. — Он давно у меня на карандаше. Должен был мне крупную сумму. Не отдавал. Наглый такой, думал, что я старый и ничего не сделаю. А тут ты. Убийство, труп, всё дела. Ева замерла. — Мы, конечно, немного помогли этому делу, — продолжил Жигалин. — Ускорили процесс. Ты дала нам точный адрес гаража, и, сама того не зная, дала нам время. — Время? — переспросила она. Голос сел до хрипа. В горле застрял сухой колючий ком. — Ну да. Пока ты ждала Петю, мои ребята успели подготовить место. Аккуратно, чисто. Тело, которое там лежало... оно не сразу там оказалось. Пол ушёл из-под ног. В голове зашумело. Перед глазами поплыли цветные круги, а под рёбрами поднялась та же тошнота, что в гараже, когда фонарь выхватил руку Лены. — Вы… подбросили тело? — прошептала Ева. Она ждала ответа, хотя уже знала. Знала, и это знание разрывало её изнутри. — Подбросили? — Жигалин даже обиделся. — Зачем подбрасывать, если его сначала нужно было туда положить? Пауза. Он смотрел на неё, и в его глазах плясали весёлые чёртики. — Лену убили совсем не в том гараже. И не тогда. И вообще, не Кольцов её убил. Но нам было удобно, чтобы тело нашли именно там. И именно сейчас. Ева почувствовала, как по спине пробежал холод. Медленный, липкий, от затылка до копчика. Она не могла пошевелиться. Только смотрела на него, и каждое слово врезалось в неё, как гвоздь. — Знаешь, когда Петя мне позвонил, я чуть со стула не упал, — продолжил Жигалин с искренней, почти тёплой благодарностью. — Звонит и говорит: «Сергей Михалыч, у меня для вас подарок. Адрес гаража, куда можно перепрятать Лену». Ева перестала дышать. Воздух в лёгких застыл, превратился в лёд. Она слышала, как кровь стучит в висках, гулко, тяжело, как похоронный марш. Петя. Он знал. Жигалин взял сигару, закурил, выпустил дым к потолку. — Я ему тогда сказал: «Петруччо, ты у меня золотой». И сейчас скажу. Он же у меня самый доверенный. Всё знает, всё понимает. Как там в народе говорят? Двух зайцев одним выстрелом. И от улик избавились, и тебе вон какую рекламу сделали. Весь город гудит. Ева молчала. Она сглотнула, но спазм не прошёл. В груди разливалось что-то тяжёлое, горячее, что мешало дышать. Он знал. Знал, когда вёл туда. Знал. И молчал. — А Лена? — услышала она свой голос, будто со стороны. Чужой, дрожащий, срывающийся. — За что её убили? — Да какая разница? — Жигалин отмахнулся, как от надоедливой мухи. — Её убили специально, чтобы насолить Кольцову. Он денег не отдавал, её за это и убили, в назидание ему. Только вот Кольцов заперся в своей норе и не выходил. Тело бы так и лежало. Он подался вперёд. Ближе. Ещё ближе. — И тут появилась ты. Дала нам информацию. Без тебя мы бы не знали, куда его перепрятать так, чтобы всё сошлось. Всё-таки зря я тебе не поверил в первый день. Информацию ты добывать действительно умеешь. Она смотрела на него и видела не человека. Паука. Большого, жирного, счастливого паука, который только что сожрал очередную муху и теперь вытирает лапки. — Но ведь Лена… — А это уже и неважно, Дуня. — Жигалин начинал терять терпение и затянулся сигарой. — Важно, что ты помогла мне. А я умею быть благодарным. Он открыл ящик стола, достал оттуда тонкую папку и протянул ей. — Это тебе. Ева машинально взяла, открыла. Документы. Медицинские. На имя Екатерины. Перевод в новую клинику, отдельная палата, курс лечения оплачен на полгода вперёд. Она смотрела на бумаги, и строчки плыли перед глазами, расплывались, сливались в одно цветное пятно. В груди всё разрывалось. Она не могла дышать. Не могла думать. — Что это? — прошептала она, хотя уже поняла. — Твоя сестра, — спокойно ответил Жигалин. — Я навёл справки. У неё непростая ситуация, но теперь она в хороших руках. Самых лучших. Ты ведь этого хотела? — Она уже переведена, — добавил он небрежно. — Сегодня утром. Можешь позвонить, проверить. Ева сжала папку, впилась ногтями в обложку. В голове крутилось одно и то же. Петя знал. Петя перепрятал. Петя соврал. — Зачем вы мне это рассказали? — выдохнула Ева, и в голосе её прозвучало не только недоумение, но и странная, надломленная усталость. — Про Петю. Про то, что он сделал. — Затем, что ты хорошо работаешь, Дуня. Жигалин поднялся и подошёл к ней. Голос его стал ниже, интимнее. — Затем, что ты должна понять, с кем тебе выгодно иметь дело. Петя хороший мальчик. Но он всегда будет на побегушках. Его пальцы легли на её шею, чуть ниже затылка, и она почувствовала, как внутри всё сжимается. Ударить. Мысль пришла сама собой. Острая, как лезвие. Сейчас. Боковым в рёбра, в солнечное сплетение. Он не ждёт. Может, даже застать врасплох. Может, хватило бы сил. На секунду она представила, как хватает со стола тяжёлую хрустальную пепельницу, как бьёт его в висок. Один удар. Он рухнет. Она сможет. Но тут же перед глазами встало лицо Кати. Её Кати, которая ждёт в той новой клинике, в отдельной палате. Которая жива. Которая будет жить, пока Ева будет делать то, что он скажет. Рука её дрогнула. Сжалась в кулак. Не двинулась с места. — Ты красивая, Дуня, — прошептал Жигалин. — И умная. Ты — мой ценный сотрудник. Самый ценный. Таких, как ты, у меня нет. И я хочу, чтобы ты это знала. Жигалин улыбнулся. Почти тепло. И приблизился ещё ближе. Так, что она ощутила запах сигар и той самой сладковатой гнили, который уже въелся в память. Его рука скользнула с её шеи на талию, притянула. Она замерла. Тело одеревенело, внутри всё выворачивалось в отвращении. — Твоя сестра будет жить, — прошептал он ей в ухо. — Хорошо жить. А ты будешь работать. И у тебя всё будет. Схватить нож. Он лежит на столе, слева, под бумагами. Тупой, столовый, но если бить в шею, в сонную артерию... Она не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовала, как его пальцы скользят по ткани платья, чуть выше талии. Ударить. Сейчас. Бежать, пока не поздно. Но Катя. Катя в той палате. Катя, ради которой она продала себя, продала лицо, продала имя. И вдруг в голове всплыли слова Пети. Те самые, что он прошептал на лестнице.Бессмысленные тогда, сейчас они зазвучали иначе. «Она просила напомнить, как вы познакомились. В кафе на набережной. Ты заказал ей черешню, хотя был декабрь. Она запомнила». Ева замерла. Не от страха, а от внезапной, ледяной ясности. Пальцы Жигалина уже касались её поясницы. Она сделала глубокий вдох, медленный, как перед погружением в ледяную воду, и заставила себя расслабиться. Не отстранилась. Не ударила. Вместо этого очень медленно повернула голову в сторону. Туда, где у стены висело высокое зеркало в тяжёлой раме. Она смотрела в него невидящим взглядом. Секунда. Другая. — Она здесь, — сказала Ева. Голос прозвучал глухо, будто не её. Пальцы Жигалина на её талии дрогнули, но он не убрал руку. — Что? — Он усмехнулся, но в голосе мелькнула первая, едва заметная нота неуверенности. — Ирина, — Ева произнесла имя медленно, словно пробуя его на вкус. — Она стоит за вашей спиной. Смотрит на нас. Жигалин не обернулся. Но его рука перестала двигаться. — Ты её видишь? — спросил он, и в его голосе уже не было усмешки. — Она недовольна, — продолжала Ева, глядя в пустоту зеркала. — Говорит, что вы забыли. Как она любила черешню. Вы заказали её в декабре. Она удивилась, что можно. А вы сказали… Ева замолчала, делая вид, что прислушивается к чему-то, чего он не может слышать. Рука Жигалина соскользнула с её талии. Он сделал шаг назад. Она видела это краем глаза, но продолжала смотреть в зеркало. — Что я сказал? — спросил он, и голос его сел. Ева не знала. Она не знала, что он сказал тогда, той женщине, в кафе на набережной. Слова сорвались с её языка быстрее, чем она их обдумала. Но она знала, что сейчас нужно молчать. Она молчала. И смотрела в зеркало. Смотрела так, будто видела там что-то, что заставляло её бледнеть. — Она спрашивает, помните ли вы, — сказала Ева наконец, мягче, ниже, почти ласково, — что хотели назвать девочку Аней. В комнате повисла тишина. Такая плотная, что Ева слышала, как тикают часы на каминной полке, как скрипнула половица где-то в доме, как Жигалин сглотнул. Она боялась, что он усмехнётся, отмахнётся, сведёт всё на нет. Но он не усмехнулся. Сначала побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в спинку стула. Потом дёрнулся кадык. Потом глаза, всегда уверенные и насмешливые, заметались по комнате. Быстро. Нервно. Остановились на зеркале. Отскочили. Снова вернулись. — Ирина, — сказал он. Это было не имя. Выдох, сорвавшийся помимо воли. Он отпустил спинку стула, сделал шаг назад. Потом ещё один. Рука поднялась к лицу, провела по лбу, будто стирала пот. — Ты… — начал он и запнулся. — Ты видишь её сейчас? Ева молчала. Смотрела в зеркало, туда, где ничего не было, но заставляла себя видеть. Она чувствовала его взгляд. Он больше не смотрел на неё с вожделением. — Она всё ещё здесь, — сказала Ева ровно. — Смотрит на вас. Не отводит глаз. Жигалин попятился ещё на шаг, наткнулся на край стола. Пальцы его нашарили на столе что-то, сжали так, что побелели костяшки. — Что ей нужно? — спросил он хрипло. Ева медленно перевела взгляд с зеркала на него. — Она хочет, чтобы вы помнили, — сказала Ева. — Что мёртвые не всегда уходят. Иногда они остаются. И смотрят. Жигалин открыл рот, но ничего не сказал. Он стоял, вцепившись в край стола, и в глазах его, впервые за всё время, что Ева его знала, был настоящий страх. Не злость. Не раздражение. Не расчёт. Страх. — Убирайся, — сказал он. Голос прервался. Он кашлянул, попытался взять себя в руки, но вышло плохо. — Убирайся. Сейчас же. Ева не заставила себя ждать. Она поднялась, чувствуя, как дрожат колени, и направилась к двери. Не оборачиваясь. Уже у двери она услышала, как он прошептал: — Ирина… Она вышла. Закрыла за собой тяжёлую дверь, из-за которой не донеслось ни звука. А потом тихий, едва различимый скрип кресла. Жигалин сел. Или упал. Ева не знала. Она прислонилась ухом к двери, но услышала только, как что-то тяжёлое, стеклянное, с глухим звоном ударилось о стену. И тишина. Адреналин всё ещё кипел в крови, в висках стучало. Она сжала бумаги, чувствуя, как острые края впиваются в ладони. Катя жива. Катя в новой клинике. За это она заплатила. И сегодня она чуть не заплатила ещё больше. Ева посмотрела на дубовую дверь, за которой остался Жигалин. И вдруг ей показалось, что дверь сейчас откроется, что он выйдет. Спокойный, насмешливый, с сигарой в руке и скажет: «Что, Дуня, повелась? А я ведь только пошутил». Она ждала. Секунду. Другую. Дверь молчала. И Ева выдохнула. Но надолго ли? Она вырвалась из его рук сегодня, но завтра он позвонит. Послезавтра вызовет. И снова будет смотреть на неё глазами, в которых будет видеть чужое лицо. И снова будет прикасаться. Невозможно всегда говорить про Ирину. Он поймёт. Когда-нибудь он поймёт, что это был только испуг. Хороший трюк. Удачный. Но всё равно трюк. И тогда… Ева сглотнула, сжала зубы, заставила себя вдохнуть. Раз. Другой. Сейчас она выбралась. Сейчас она жива. И не было ничего важнее этого.