Клубки наших судеб

      Уён похож на непоседливого дворового кота. Чёрного такого, с острыми когтями, у которого шерсть не то чтобы дыбом, просто взъерошена от того, что нарывается на драки постоянно. Ему чужие правила не писаны, он по своим живёт. Делает так, как считает нужным. Говорит, что думает. Совсем не думает о последствиях. Ластится, учуяв нежность, но на руки не даётся, потому что настоящей близости опасается. Он не даст кому-либо залезть к себе в душу, так что никогда нельзя сказать наверняка, что знаешь его. Кажется, он свободно себя чувствует в любой ситуации, с лёгкостью отвечает на вопросы, делится чем-то, вечно что-то рассказывает и вообще не затыкается. Однако стоит копнуть глубже, затронуть какую-то неприятную тему, и Уён ощетинивается: уже не мурчит, а пятится, пригнув морду к земле, и смотрит с холодной отстранённостью. Ладно, конечно всё не так, он ведь всё-таки не кот. Поэтому он вполне себе по-человечески увиливает, ловко соскакивает с неудобных вопросов. И хотя задорная улыбка так и не сходит с его лица, образовавшегося напряжения уже сложно не почувствовать.       С Уёном вообще часто сложно, на самом деле: временами склочный и острый на язык, он может вывести из себя так, что слышно, как от раздражения зубы друг на друга не попадают — так сильно порой царапают его слова. Но никак иначе он себя защитить не может. Настолько привык уже, что подсознательно отказывается замечать и искать другие способы. То, что привычно, то, что — мы знаем — точно сработает, всегда удаётся сделать легче. А Уён знает: грубостью слов можно запросто оттолкнуть. Он ведь и сам с таким сталкивался. Однажды или нет — уже не помнит, но ноющее сердце не даёт забыть, что с ним такое однажды случалось. И хотя поступать подобным образом всегда в некоторой степени неприятно, а ещё по-странному больно, по-другому всё-таки не получается.       Может, поэтому ему часто говорят, что он ветреный и непостоянный. Ещё и с такой интонацией, будто ожидают, что он начнёт возмущаться, отнекиваться и захочет доказать обратное. Например, станет ласковее, откровеннее и вступит в «серьёзные» отношения. Забавно. Всё равно что ждать от уличного кота, что тот от банки консервов, брошенной с барским снисхождением первого-встречного, сразу одомашненным станет. Перестанет шкодить, будет ленно валяться в лежанке или бродить по квартире в праздном ожидании хозяина, чтобы по его возвращении прильнуть так полюбовно и наконец зажить, потому что хозяин вернулся. Чтобы наконец ощутить человеческое тепло и заботу после целого дня, проведённого в скучном одиночестве. Чтобы стать зависимым от кого-то.       Уён думает, что любовь делает тебя зависимым, «серьёзные» отношения давят негласными, но такими очевидными обязательствами, а он свою свободу ценит куда больше. Да, кто-то малознакомый скажет, что он чересчур легко расстаётся, совсем не умеет ценить чужие чувства или что связи строит совсем уж беспечно, а сам он — жуткий эгоист. Мама, например, беспрестанно стенает, мол, подобная неразборчивость рано или поздно загонит его в кабинет венеролога. Друзья порой шутят, что если бы количество половых связей и впрямь можно было увидеть, то у Уёна целый ворох красных нитей в разные стороны ветвился бы, совсем как у Хан Джиука в S-Line. Но, на самом деле, никто из них ничего не понимает.       Уён не настолько глуп, чтобы трахаться без защиты. Хотя, возможно, чересчур наивен, раз думает, что сможет вечно сбегать от «серьёзных» разговоров со своими совсем уж «несерьёзными» партнёрами.       Он может бахвальствовать, что за один вечер в клубе успел склеить аж троих, а с четвёртым ещё и получить незабываемую ночку в каком-то замшелом мотеле почти что на окраине. Но от него ведь только этого и ждут. Образ этакого современного Дон Жуана настолько за ним закрепился, что так называемым «друзьям» только и интересно посмотреть на очередной случай, когда Чон Уён благодаря своей харизме ни воны не тратит в баре.       И сколько бы шуток про его распущенность не отпускали, никто из них всё равно никогда узнаёт, насколько всё запутанно в реальности. Ведь красная нить у Уёна и впрямь тянется. Одна-единственная. И ему совсем уж не хочется узнавать, что или кого он может найти, если вдруг решится распутать этот зловещий красный клубок, который сам же свалял своими беспорядочными романами на одну ночь, и проследовать по намеченному ею пути, держась как за нить Ариадны.       Сан похож на кота игрушечного, плюшевого. С ним тепло и мягко. Настолько приятно, что кажется, будто, будучи в его объятиях, ничего и не страшно — все тревоги вмиг покидают, остаётся только покой и умиротворение. С ним лучше всего лежать, устроившись вместе на диване перед телевизором. Гладишь его по волосам, и почти слышишь подыгрывающее мурчание. А ещё когда смотришь ему в глаза, они блестят как две чёрные лаковые пуговки. Жаль только, что не видно там ничего, потому что взгляд его каким бы тёплым не был, всё равно чувствуется каким-то совсем уж равнодушным.       Чхве Сан снаружи настоящий пример для подражания. Вежливый, галантный и тактичный, прям джентельмен, каких поискать. Добрый и нежный, высокий и широкоплечий, ну мечта каждой девушки, не иначе. Он — такой щедрый, заботливый и понимающий — едва не само совершенство во плоти. Складывается впечатление, что в нём вообще нет ничего плохого: он никогда не злится, не кричит, не ругается. Может только напрячься, но и эта минутная слабость ускользает от внимания окружающих, потому что сам его образ будто бы не предполагает негативных качеств и действий. Как если бы он был запрограммирован только на позитив. Или никогда не испытывал эмоций в целом. Точь-в-точь самая родная детская игрушка — милая, с застывшей дежурной улыбкой, неизменно притягательная, потому что любимая. Но совершенно неживая.       Порой ему и впрямь думается, что его действия — ничто иное, как результат того, что он «должен» поступать подобным образом. Придерживать дамам дверь. Делиться зонтиком с забывчивой помощницей. Покупать обед коллегам. Забирать у изрядно опьяневшей подруги очередной коктейль в грохочущем музыкой клубе. Помогать с тяжестями старушкам. Вставать на защиту своих сотрудниц, если за общим пятничным ужином до них очевидно непристойно докапывается кто-нибудь из совета директоров. С лёгкой и нежной улыбкой отвечать на разлившийся перед ним ручей благодарностей. А ещё мягко так и с заботой относиться к чувствам окружающих. Например, принимать не только утренний айс-американо или блистер с kopiko, но и признание в любви от девушки, с которой он, на самом деле, был так же обходителен, как и с другими.       Чхве Сан отношениям отдаётся на уровне базового минимума. Он делает ровно то, что от него ожидают, но никогда не действует в рамках исключительно собственной инициативы. Бронирует на стодневную годовщину столик в ресторане, о котором ему вскользь, без задней мысли сказали. Покупает букетики и разные приятные мелочи. Целует в лоб перед сном. Но только потому что так, по его мнению, ведут себя образцовые парни, а не потому что он сам хочет. Ведь сам он даже не понимает, чего хочет. Не знает, хочет ли этих отношений. Он поступает так не из ответной любви. Так просто надо. Так правильно. Так заведено у всех нормальных людей.       Но может ли он зваться нормальным?       Всё-таки любой нормальный человек на его месте, увидев в какой беспорядок сплелась его красная нить судьбы, наверняка захотел бы поскорее распутать её, а потом узнать, куда же эта самая нить его приведёт. Она лежит, повсюду свернувшись в неприятные тугие узлы: на кожаном диване в гостиной, под столом в рабочем кабинете, даже под подушкой был узелок и в ванной свернулся один, прям между их с Соын зубными щётками. Однако Сан не обращает на неё никакого внимания. Или старается не обращать. Пусть лежит себе. Она его своим существованием не то, что сколько-нибудь трогает. То попадается на глаза, то исчезает из поля зрения. Он просто знает, что эта нить существует. Тихо. Спокойно. Размеренно. Как чувства Соын к нему. И Сан остаётся в том положении, когда просто отдаёт должное их существованию: заботиться о чувствах одной, принимая их, и соглашается с наличием второй. Но при этом сам в большей степени остаётся безучастным. Совсем как игрушечный плюшевый кот, который живёт с тем, что его любят, но не проявляет никаких чувств в ответ. Потому что не может.       Сан тоже не может. Ведь глубоко в душе ему страшно. Что будет если он будет проявит инициативу? Как его честность повлияет на всё? Куда это его приведёт? Слишком много непредсказуемостей. Слишком много переменных, которые он не может предугадать. Сейчас он живёт, плывя по течению и подстраивая свой сценарий под сюжет других. Но никто — даже он сам — не может подсказать ему, что будет, если и он перестанет быть пассивным наблюдателем и начнёт принимать активное участие. Однажды Сан уже пытался стать частью отношений, вот только его попытки лишь всё разрушили. Тогда-то он и усвоил очень важный и необходимый ему урок: не наседай, не предлагай, не участвуй и просто будь рядом, пока в тебе нуждаются, а потом можно всё закончить. Ведь когда ты станешь бесполезным, тебя выбросят точно потерявшую всякий смысл детскую игрушку.       — То есть, по-твоему, вся жизнь сводится к существованию ради кого-то? — чужой смешок прерывает по-хмельному откровенный диалог Сана с барменом.       Медленно повернув голову вправо, он натыкается на прямой и насмешливый, подёрнутый пьяной пеленой взгляд.       — И это ты называешь любовью? Ха, какой бред, — после столь категоричной оценки незнакомец отворачивается, уткнувшись глазами в стопку перед ним, и разом осушает рюмку. Он выдыхает шумно, хотя перед этим со спокойной душой уговорил ещё три таких шота — об этом свидетельствуют пустые шоты в деревянном холдере.       — Обычно после такого откровенного осуждения спорщики выражают собственное, куда более правильное, как они считают, мнение, — с беззлобной усмешкой произносит Сан, нарушив воцарившееся между ними молчание. После чего разворачивается корпусом к парню и, выгнув бровь, спрашивает: — Так что, поделишься? Или опыт не позволяет?       — Просто переживаю, что моя опытность тебе не по зубам, — не теряя самоуверенной спеси, тот откидывается на спинку стула и опрокидывает последний, шестой шот. На этот раз даже не морщится.       Позер, — мелькает в голове у Сана, и он даже подумывает отвернуться и не продолжать диалог, но в какой-то момент ловит себя на мысли, что не хочет. Что ему хочется и дальше рассматривать нахала перед собой.       Непринуждённо развалившись на барном стуле, парень смотрит на него с неприкрытым интересом. Даже не просто смотрит. Разглядывает. В упор. Откровенно. Делает вид, что приценивается: стоит ли тратить своё время. После чего так совсем уж панибратски просит бармена повторить последний сет и, добавив «за счёт этого красавчика», разворачивается к Сану, чтобы протянуть руку в качестве приветствия.       — Чон Уён.       — Чхве Сан, — Сан рукопожатием не брезгует, с лёгкостью берёт сухую тёплую ладонь в свою.       — Не против? — кивает головой в сторону бармена, разливающего по рюмкам алкоголь, Уён.       Вопрос вроде бы безобидный, но с его лисьей интонацией кажется, что от ответа Сана зависит, угодит он в чужой капкан или нет.       — Вовсе нет, — спокойно отзывается Чхве. Выжидает небольшую паузу и, добив многострадальный пивной бокал, который цедил уже чёрт знает сколько, добавляет. — Развлекайся.       Он позволяет себе добровольно угодить в чужую ловушку. Смело пускает всё на самотёк. Свободно соглашается с откровенным флиртом Уёна и тем, как он манит его всё глубже и глубже в свои сети. Но уже не без всякой решительности. Не потому что «так и должно быть», а потому что ему любопытно узнать, к чему это приведёт. И, наверное, ему впервые спустя годы так интересно.       Почему именно сейчас? Чем он так тебя привлёк? Что в нём особенного? Наверняка эти и многие другие вопросы голосят наперебой в голове, но алкоголь своим едким послевкусием так удачно заглушает их, что у Сана нет возможности загрузиться ненужными мыслями.       Уён заставляет его выпить первые шоты на брудершафт: ныряет в его согнутую в локте руку и тут же прикладывается к стопке, не разрывая при этом зрительного контакта. А, осушив рюмку до дна, приникает губами ко рту Сана. Недолго, но и не коротко. Не позволяя себе углубить поцелуй и скользнуть языком внутрь, но при этом давая ощутить напор чужого разыгравшегося желания. После чего так легко и непринуждённо усаживается обратно на стул и, бросив взгляд куда-то вглубь, воодушемлённо заявляет:       — Вон те немцы научили. Сказали, мол, так принято дружбу закреплять. Прикольно, да?       — Угу, — мычит в ответ Сан, не размыкая губ то ли от того, что просто опешил, то ли потому что не хочет рта раскрывать из-за желания задержать подольше послевкусие их поцелуя. Тянущее, яркое, даже немного жгучее и при этом такое сладкое.       По его мнению, Уён определённо из того типа парней, которые, напившись с тобой в баре, на всё согласны. Развязный, острый на язык, но держащий при этом интригу, заставляющий следовать за собой, он неизменно привлекает. Сан даже думает, что был бы не против переспать с ним, но что-то внутри не позволяет. И это что-то — отнюдь не долг перед своей девушкой, Чхве вообще ещё перед тем, как зайти в бар написал Соын, мол, им нужно расстаться. Из-за того, что наконец пришёл к этому решению, он ведь и оказался в том баре.       Вот только несмотря на все предположения Сана, Уён вовсе не позволяет залезть ему в трусы, когда они добираются до его холостяцкой однушки за тридевять земель от центра, где-то на горе и последнем этаже новостройки. Он вообще Чхве почти ничего кроме невинных поцелуев в щёку, шею и ключицы не позволяет. Только драконит, когда они в узкий коридор прихожей вваливаются, слегка прижимаясь бёдрами, а потом отстраняется, убирает упавшую Сану на глаза чёлку и, заставив встретиться взглядами, с пьяной улыбкой и запинками произносит:       — У тебя есть выбор: спать на одной кровати со мной или я могу вообще уступить её и постелить себе на полу, — после чего так забавно щурится, а ещё, вытянув руку, пальцем указательным покачивает прям перед лицом и с гордостью заявляет: — Я вообще мало кому свою кровать предлагаю, но! — паузу многозначительную выдерживает перед тем, как добавить: — Ты такой милый и хороший, блин, что даже как-то совесть не позволяет тебя сразу на перепихон разводить, — чтобы в конце лицом уткнуться в чужое крепкое плечо и как-то надсадно, с толикой горечи сказать: — Да-а-аа, хороший. А ещё тёплый и мягкий, прям как плюшевый кот. Знал об этом?       Сан вместо ответа мягко, шаг за шагом, подталкивает его к кровати, которую замечает прямо позади Уёна. Заставляет его переодеться в пижаму и почистить зубы, а, отвернувшись, чтобы найти в шкафу чью-то растянутую футболку и шорты, обнаруживает, что Чон уже спит без задних ног. В том же шкафу на верхней полке находится и матрас с завёрнутыми в него простынёй и пледом. Запасную подушку, конечно, приходится нагло выдернут из-под Уёна, который уже успел обняться с ней и обхватить ногами. Но не собственную же одежду Сану надо было подложить, так ведь?       И хотя заснули они так и вовсе на разных местах, проснувшись днём, первым делом Сан замечает, что рука его онемела, потому что он всю ночь цеплялся за свесившуюся руку Чона. Не просто за запястье, а переплетая пальцы, крепко, будто боясь, что всё это не по-настоящему. А ещё он заметил красную нить, обвязанную вокруг их безымянных пальцев. Бесконечно тянующуюся, местами запутанную и свалявшуюся в большие и маленькие клубки, точно куча проводов в комоде у родителей Чхве, которые ему как-то пришлось распутывать, когда он захотел ноутбук к телевизору подключить и искал нужный переходник.       Она, такая длинная и неразборчивая, выглядела как новый вызов. Сможешь ли распутать? А если да, то что будешь делать? Проявишь инициативу или снова будешь безучастно наблюдать?       С Уёном не хочется безучастно наблюдать. Он сам из инициативы соткан — дерзкий, импульсивный, громкий. На первый взгляд. Но Сана так и тянет узнать, что там за слоем первого впечатления. Какой он внутри. Наверняка, ранимый и чувственный. А ещё, вероятно, грубый и непримиримый. Возможно, слегка эгоистичный, хотя при этом наверняка неизмеримо добрый. Чхве хочется его узнать, распутать каждый клубок, который свалял его драчливый дворовой кот.       Проснувшись ближе к вечеру после дикой пьянки с очередным незнакомцем, которого в итоге аж в свою квартиру притащил, этот кот сначала ворочается с одного бока на другой, потому что дневную норму сна уже давно выполнил и даже перевыполнил, но держаться во сне за руки было так приятно, что он мог бы пролежать так ещё несколько часов. Вот только его пальцы уже никто не держит, и это ощущение пустоты так отрезвляет, что Чон, распахнув глаза и увидев аккуратно застеленный матрас, тут же подскакивает на кровати.       — Проснулся наконец? — спрашивает Сан, помешивая нечто в шкварчащей маслом сковородке.       Кажется, он сказал что-то ещё. Наверняка, ещё много чего, но Уён почти сразу перестал его слушать. И вовсе не из-за того, что из одежды на Чхве были только трусы и старая растянутая временем футболка Ёсана. Прости Будда, нет, ну что вы, ни в коем случае. Просто всё его внимание обратилось к тянущейся вдоль его тела, переходящей на пол и скользящей по ламинату к самому Чону красной нити. Совсем не запутанной и мешающейся под ногами, пока он собирается в универ, на встречу с Ёсаном или в очередной клуб на поиски приключений. Наоборот, она пролегает между ними так ровно и гладко, безо всяких препятствий.       Поначалу им обоим, конечно, невозможно страшно, ведь оба думают, что не готовы просто так впустить в свою жизнь человека, даже если его предначертала им сама Судьба. Поэтому поначалу они делают вид, что не замечают этой связи. Действуют так, будто и впрямь случайно познакомились, как если бы этот обоюдный интерес стал плодом их собственного любопытства, а не предопределённых науськиваний Жизни. Но в итоге так получается, что каждый меняется.       Уён «одомашнивается», становится гораздо мягче. Он приходит с подработки и первым делом ластится к Сану, довольно подставляясь под нежные поглаживания по макушке. Всё ещё ёрничает по поводу и без, но уже с такой полюбовной интонацией, что в штыки его слова воспринять попросту невозможно, ведь, съязвив, он сразу же лезет с молящими о прощении поцелуями, от которых Сан шутливо, а Ёсан — на правах лучшего друга — со всей брезгливостью отворачиваются. Наваливается на Чхве с объятиями, расплывается на нём лужей, пока они вместе лежат на диване перед телевизором и смотрят какое-то реалити-шоу.       Сан же «оживляется», начинает действовать из личных побуждений. Он уже не задерживается в офисе, сбегает при первом же удобном предлоге с пятничных попоек со старшими коллегами, потому что действительно, сам, чувствует, что соскучился. Остаётся допоздна только если у них с Уёном какие-то совместные планы неподалёку от офиса. А ещё придумывает бесконечные варианты того, как они могут провести выходные, из-за чего и спорит, кажется, впервые насчёт того, чем им стоит заняться. Хотя в итоге они приходят к компромиссу и идут туда, куда посоветовал Ёсан.       Первое время они старательно делают вид, что все связи между ними — случайны, а встреча — лишь приятное совпадение и не более. Хотя оба при любом удобном случае неосознанное тянутся погладить друг друга по безымянному пальцу, там, где вокруг первой фаланги сплелась когда-то судьбоносная нить. Вот только, наверное, им никто так и не объяснил или не успел объяснить, что Судьба лишь задаёт направление, помогает сделать шаг в нужную сторону и не сбиться с пути, а истинного спутника своей любви ты всегда находишь сам.       Вы можете быть связаны красной нитью, но характер ваших отношений в праве определять по-своему. Судьба никогда не брала на себя ответственность исключительно за романтический аспект, она просто плела пряжу людских жизней и пыталась подобрать каждому человека недостающую половинку, а люди уже сами понимали и раскрывали истинную суть своего влечения.