Безопасность

      Льюис, Оклахома Восьмое сентября двухтысячного года       «Дом малютки покровительства Пресвятой Елены Равноапостольной» — гласила надпись на громоздком трёхэтажном здании выполненном в викторианском стиле. Оно представляло собой структуру сооружений, разделённых на два крыла длинным холлом по середине.       В окнах второго и третьего этажей свет практически не горел, а вот внизу где судя по всему находились прихожие места, как раз было довольно оживлённо несмотря на то, что на улице уже давно опустились густые, тёмные сумерки.       Неподалёку от массивных высоких, выложенных из каменной крошки ступеней стоял молодой мужчина который крепко, но в то же время бережно держал на руках малюсенький укутанный в белое одеяльце свёрток.       С особенной аккуратностью он прижимал к своей груди своем крохотную малышку, ни в коем случае не отводя от неё ясного, однако такого печального взора. Лишь на короткое мгновение, совсем мимолётно он воззрился на тёмное без звёздное небо — такое холодное и недружелюбное, оно словно безмолвно укоряло за провинность. Недопустимый грех, скверное деяние…тяжкое преступление.       — Не судите меня. — лишь тихо прошептал он, затем единожды сморгнул и вновь взглянул на малышку в своих руках, которая мило водила маленьким, курносым носиком во сне.       — Ты не виновата, возлюбленная дочь моя. Твоё появление явило мне истинный смысл рая, постиг я его предназначение только когда прижал тебя к своей груди. Ты и есть мой рай, моё драгоценное дитя. — мужчина тяжело вздохнул, крепко зажмурился и крепко поцеловал свою малышку в лобик.       Впервые за всю вечность, которую даровал ему Отец, чувствовал он что с ресниц норовит упасть на щеку слеза.       Благодать пульсировала в нём отдаваясь очень странным, непривычным ощущением.       Оно бьётся в центре груди, оглушает, ударяет по каждому нерву и парализовывает, хотя ему точно известно что это даже не его тело, а только благодать поддерживает созданный образ, ибо на земле надлежит занимать плотский сосуд.       Времени на выбор человека и уговоры сказать да, не было, вот и пришлось импровизировать на ходу создавая нужное вместилище.       Мужчина всхлипнул, все-таки позволяя солёной влаге окропить тонкие скулы, а дышать от чего-то становилось труднее с каждой секундой крепнувшей в нем решимости относительно задуманного.       Он всё глядел, глядел ни в силах насмотреться, с леденящим осознанием понимая что ещё вечность не увидеть ему больше светлых очей, не услышать голоса родного и не насладиться ароматом дочери, что так до слез волнует и приносит облегчающий покой.        С момента когда она родилась на этот свет мужчина как никогда остро, предельно ясно чувствовал что ничего правильнее за всю вечность с ним не могло бы случиться. Прежде не ощущал он такой безбрежной чистоты, которая наполняла его до краёв, не чувствовал того, что кроме благодати, составляющей основу всей его сути, внутри начнёт просыпаться нечто хрупкое, быстротечное, но столь необходимое, родное и близкое, что становилось больно физически.       Больно потерять, страшно расставаться, несправедливо более не увидеть светлый лик, однако он понимал и то, что только так сможет уберечь своё дитя от небес и преследования ангелов, неистово желающих заполучить нефелима для свершения правосудия в отсутствие Отца.       Этого никак нельзя было допустить, а стоило лишь представить, начинала бить лихорадка, а тревога распирающая внутри, категорически мешала мыслить ясно.       Это решение далось ему тяжело, несмотря на то, что с момента рождения дочери прошло всего ничего, а её мать и любовь всей его жизни скончалась, едва только он изъял новорожденную и перенес сюда даже не раздумывая.       — Я за многое себя сейчас корю, — так же тихо, но предельно ровно старался говорить он, поглаживая подушечкой большого пальца розовую щёчку девочки. — Но ни в коем случае, не упрекну за то, что ты, мой рай, была дана мне, словно благословение. Твой невинный лик будет со мной каждое прожитое мгновение вдали от тебя. — пообещал он, снова невесомо касаясь губами её лба, пока малышка словно чувствуя неладное начинала беспокойно возиться.       — Клянусь тебе единственным, что было истинно в моей жизни — любовью к тебе и твоей матушке, которую буду вспоминать в своих молитвах благодаря её за тебя. — он вновь взглянул на ступени, проследил глазами тропинку, рассаженную клумбами из флокса прямо ко входу в здание.       Небо тем временем хмурилось пуще прежнего, кляксообразные облака заволокли небосвод, начинал собираться дождь, напоминая о себе рокотанием грома.       — Мне больно от того, что с сего момента ты уже не вспомнишь ни меня, ни себя саму ибо проживёшь жизнь безмятежную здесь. — с этими словами он невесомо провёл ладонью над личиком дочери, и осторожно приложил к её лбу два пальца.       Его глаза на миг засветились голубым цветом, а затем свечение исчезло.       — Быть по сему. — на губах его дрогнула улыбка, хотя чувствовал он себя совсем иначе.       За спиной в это время послышался шелест крыльев, а затем знакомый голос верного брата и соратника:       — Михаил. — бархатный баритон донёсся до слуха, заставляя мужчину расправить плечи.       Он повернулся к своему брату всем корпусом, покачивая на руках свою малышку, взгляд оставался прямым и не читаемым, несмотря на то, что секундой ранее очи его совсем немного воспалились от горячих слёз предстоящей разлуки.       — Афраний. — Михаил кивнул, наблюдая за застывшим в приветствии братом.       Он прислонил сжатую в кулак ладонь к левой стороне груди и склонил голову:       — Готов я исполнить твою волю. — с почтением изрёк он, поднимая взгляд.       — То не воля, а необходимость. — так же сухо отчеканил Михаил. — Душу я свою отдать вынужден во благо сохранения жизни моей ненаглядной. — он слышал беспокойство дочери, заботливо поглаживая её по укутанной в одеяло спинке.       — В аду я отныне, Афраний. — едва слышно произнёс Михаил, в последний раз взглянул на дочь и подошёл ближе к брату.       — Не говори так, Михаил. Дай только время, всё утрясётся, и сможешь ты в связи быть с нею. — Афраний не умел быть сентиментальным как того требовало пребывание на земле, но зато в качестве соратника и брата, всегда знал как поднять моральный дух за счёт своего неиссякаемого оптимизма.              Он с готовностью, бережно забрал из рук архистратига его дочь, готовясь выполнить приказ.       Михаил ласково поправил детское одеяльце, от чего оно немного сдвинулось оголяя головку малышки с редкими тёмными волосками.       Он нежно полуулыбнулся, наспех утирая противно щекочущие слезы, желая не показывать брату сверх положенного, ведь и так уже посвятил в свою самую сокровенную тайну.       Вновь укрыл доченьку, чтобы она не промокла, затем только успел произнести прежде, чем его сокровище забрали от него навсегда:       — Хелен её будут звать.       Афраний покрепче прислонил девочку к себе, затем повернулся в сторону вывески здания, понимая мысль старшего брата.       Согласно кивнул и прошествовал ко входу в дом малютки, где предстояло первой и единственной дочери служителя Небес обрести свое пристанище.