Совиное сердце

      — Давай запечатаем твою душу, — Хенджун достает из кармана пуховика деревянную статуэтку совы, кривую, самодельную и такую…настоящую. Его пальцы едва заметно дрожат и краснеют.       — Спрячь, — Сынмин касается его руки и слегка давит вниз, — пальцы гитариста бесценны.       Хенджун послушно убирает руку вместе с совой в карман.       — И в каком смысле запечатать душу? — Сынмин делает шаг и ступает вперёд, чуть обгоняя Хенджуна.       — Чтобы она была в безопасности. Не бойся, твоя душа тебя не покинет, — они останавливаются у светофора. Горит красный.       — Бред.       — Я верю в перерождении души. Если вдруг что-то случится, то тебя можно будет восстановить.       Сынмин шумно выдыхает, не ожидая от реалистичного Хенджуна услышать такое…необычное предложение. Загорается зелёный и парни, убедившись что машины остановились, переходят дорогу.       — Раз ты просишь…ладно. Только я не понимаю как это работает.       — И не надо понимать. Просто доверься мне.       Они сворачивают на знакомую улицу и медленно идут вдоль небольшой заснеженной полосы, что отделяет дом от тротуара. Корявые ветки голых деревьев, украшенные снегом, тянутся к тёмному небу. Солнце ушло слишком рано, на часах только семь вечера. Ребята возвращаются из магазина, сделав контрольную закупку на целую неделю. Дома их ждёт тишина и обычная рутина выходного дня — разложить продукты, приготовить ужин и слегка прибраться. Гониль сегодня до самой полуночи находится в компании.       Так что Хенджун с Сынмином остаются наедине.       — Так, и что надо делать? — Сынмин раскладывает продукты из пакета по местам. — Я должен дотронуться до твоего лба и лба совы и прочитать сутру и тогда копия твоей души перейдет в тело.       — Ты этого в книжке про буддизм прочитал?       — Да. Про перерождение там было сказано. А про вселение в статуэтку я узнал из древнего Египта.       — Говоришь так, как будто ты там был, — усмехается Сынмин, разрывая пакет с яблоками и укладывая их в корзину для фруктов.       — Эй, я серьёзно!       — Ладно, ладно, прости. Давай сделаем это когда закончим раскладывать продукты.       Они сидят на кровати в комнате Сынмина скрестив ноги и смотрят друг на друга. В руках Хенджуна — деревянная сова. И она тоже смотрит на Сынмина. Клавишник ерзает. Почему-то ему неловко, как будто они делают что-то интимное или запрещенное, хотя они просто сидят.       Хенджун ровно, спокойно выдыхает и, одной рукой коснувшись двумя пальцами головы совы, второй кладет на лоб Сынмина, закрывает глаза и говорит, медленно, как будто выскабливает каждое слово камнем на скале:

Почтительно простираюсь своими телом, речью и умом

И подношу облака всех видов даров, реальных и мысленно преображенных.

Исповедуюсь во всех своих разрушительных действия, накопленных с безначальных времен.

И сорадуюсь добродетелям всех святых и обычных существ.

Прошу, пребудьте до завершения циклического существования,

И вращайте колесо Дхармы ради живых существ.

Посвящаю все добродетели, собственные и других, великому пробуждению.

      Он замолкает. Вокруг гудит тишина, и ощущения у Сынмина внутри странные: как будто кто-то зацепил душу удочкой и медленно тянет вверх, накручиваю леску на катушку. Немного тревожно, но вскоре эта тревога замещается чувством лёгкого спокойствия. Хенджун так и сидит, закрыв глаза, но его пальцы левой руки уже не касаются лба Сынмина, а спокойно замерли на деревянной фигурке. Кажется, что сова едва вибрирует.       Всего лишь кажется.       Он закрывает глаза, открывает. Ничего не поменялось. Сидит Хенджун, сложив руки на сове, его красивое аккуратно лицо полно серьёзности, а аура вокруг такая, что Сынмин и пикнуть боится.       Хенджун открывает глаза и смотрит прямо на Сынмина. Его карие очи блестят жизнью, и Сынмин просто не может выдержать этот взгляд, полный космической мудрости. Он судорожно отворачивается и вглядывается теперь в свой убранный рабочий стол.       — Вот и все, — говорит Хенджун, опуская взгляд на сову. — Как ты себя чувствуешь?       — Я? Немного…странно       — Значит все прошло отлично. Теперь носи её с собой чтобы она питала твои характеристики.       Хан протягивает другу статуэтки, и Сынмин, хлопая глазами, принимает её. Сынмин должен что-то почувствовать, может расщипление личности, или что-то подобное, но он ощущает лишь…странную пустоту. Встряхнув головой, отгоняя разные мысли, он встаёт с кровати и выходит из комнаты дальше заниматься домашними делами.

***

      Он как будто находится под водой — уставшие за день люди проплывают мимо подобно рыбам в океане, да и сам он такая же мелкая рыбешка, следующая к конечной цели — домой. Дни грязно склеиваются друг с другом и напоминают бесформенную серую массу, одинаковую по строению в разных частях. Сынмин знает, что у этой массы есть границы и верит, что все скоро закончится.       Он целый день пробыл в компании сочиняя музыку. Его голова кипит от обилия работы, усталость наваливается на плечи, но Сынмин чувствует себя счастливым. Ведь он, судя по письмам и комментариям в социальных сетях, дарит надежду и радость многим людям, тем, кто на самом деле нуждается в счастье. И это заставляет его улыбаться.       Он сворачивает с людной улицы на другую, более пустую, и ускоряет шаг. Дом совсем рядом. Ещё один поворот, более тёмный, парень проходит мимо большой зелёной мусорки. Дворовая кошка выгибает спину, шипит и прячется за контейнером, но Сынмин не берет это во внимание: обычная дворовая кошка испугалась и убежала. Обычная кошка.       Обычная кошка.       Сынмин помнит животное: белая, с крупными серыми пятнами, худая и наверняка с блохами, но достаточно ручная и ласковая. Она бы не стала шипеть просто так… Точно не она.       Она испугалась. Но чего?       Сынмин останавливается чтобы подозвать кошку и тут же жалеет об этом. Что-то холодное и твёрдое вонзается в спину где-то слева: боль прошибает все тело, в глазах горит красным сигнал опасности. Он хочет обернуться, но кто-то толкает его, и парень падает на тротуар.       — Умри! — слышится высокий дрожащий женский голос. Девушка быстро вытаскивает нож из спины Сынмина (тот облегченно выдыхает), и вонзает его снова, ниже.       Вдох — удар.       Выдох — удар.       Она решетит его спину взмахами ножа, и Сынмин ощущает её ярость, что похожа на гнев дикого, лишенного еды животного, но Сынмин на самом деле не понимает почему на него напали… Пальцами он чувствует липкую кровь, а в нос бьёт запах металла, тело слабеет как при анемии, а перед глазами все плывёт. В ушах гудит реальность подобно рою пчёл, Сынмин сжимает руку в кулак, но на большее не способен — силы покидают его с каждым ударом ножа. — Да, это может показаться странным, — Хенджун смущенно отводит взгляд, — но… я люблю тебя.       Тишина. Сынмин смотрит на Хенджуна как на какого-то пришельца и не может раскрыть рта. Мысли в голове летают всякие разные от «да как это возможно, мы же оба парни» до «Хенджун гей, нужно быть осторожнее», но несмотря на абсурдность ситуации — здесь, за столиком на фудкорте в торговом центре ему признается в любви человек, держущий пальцами с чёрными ногтям картошку фри, так стандартно и легко, как будто он каждый день так говорит (хотя он мог проигрывать в голове подобные ситуации тысячи раз) — на душе спокойно и легко. Его любят. Это приятно.       — Что? Прости? — Сынмин играет дурочка. Хёнджун кладет картошку на поднос и отводит взгляд. Он скрещивает руки на груди, и Сынмин вздрагивает — так Хан делает когда готовит завлечь собеседника в очень серьёзный разговор.       — Ты снишься мне. И рядом с тобой приятно и тепло. Ты терпишь меня и мои вкусы, принимаешь таким как есть, а не увешанным ярлыками, — он все ещё смотрит в пол, — ты разве сам не замечаешь как заботишься обо мне?       — Я забочусь о всех одинаково!       Хан поднимает голову и смотрит в глаза Сынмина. В них читается усталость.       — Нет. Помнишь как ты сидел над моей кроватью когда я попал в больницу с переломом? Таскал в палату фрукты и мангу? Подолгу рассказывал о том как прошёл день у тебя и у ребят?       — Помню.       — Разве ты сидел так с кем-то ещё? Тишина. Сынмин разглядывает скомканную обертку давно съеденного бургера. Руки он складывает на коленях.       — Нет, но… — О фыркает. — Другие болеют реже тебя. О тебе нужно заботится. Особенно тщательно.       — В общем, суть ты уяснил. Я долго думал над этим и пришёл к выводу, что влюбился в тебя как какая-то школьница. Я просто…хочу чтобы ты оставался рядом как можно дольше.       Сынмин поднимает глаза и сталкивается взглядом с Хенджуном. Он сомневается. Сомневается в своих чувствах. Да, Хенджун ему не безразличен, но Сынмин не рассматривает его как партнёра. Совсем. И самая главная причина кроется в…       — Прости, — Сынмин шумно выдыхает, — я натурал.       — Я знаю, — Хенджун легко улыбается, но уголки его губ дрожат, а глаза блестят особенно сильно. Кажется, что он вот вот заплачет.       — Но мы все равно останемся друзьями, правда? — Сынмин подаётся вперёд, едва подвинув грудью стол, а Хенджун опускает взгляд.       — Да. Да, мы друзья и коллеги.       Он до сих пор не знает что думает о Хенджуне. На протяжении всей жизни Хан всегда был рядом и помогал ему в сложных делах. С ним не легко. С ним интересно. У них разные вкусы и взгляды на жизнь: у Сынмина они приземленные — работа, дом, дети, у Хёнджуна более морально значимые — саморазвитие, обучение, искусство, но смотрят они в одном направлении. Жить.       Как же Сынмину сейчас хочется жить. Прийти домой, застать Хенджуна за просмотром какой-то передачи, спросить что он смотрит, приготовить лёгкий ужин на троих, сесть рядом и ни о чем не говорить. Просто быть. Просто существовать.       Рядом с ним.       Только сейчас, когда он видит силуэт смерти, понимает, что Хенджун был для него кем-то большим чем просто другом. Он бы признался ему прямо сейчас, но увы…он уже не может.       — СДОХНИ! ТОЛЬКО ОДИН СЫНМИН МОЖЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ В МИРЕ! — очередной удар ножом. Сынмин чувствует боль как в первый раз, но не кричит. Он нащупывает в кармане куртки статуэтку совы, хочет её сжать, но не успевает: деревяшка падает на асфальт и катится…

***

      Здравствуйте, это JYP.       К сожалению О Сынмин из группы Xdinary Heroes больше не сможет участвовать в активностях группы из-за серьезных проблем со здоровьем. Также по этой же причине он полностью исчезнет из инфополя и не будет заниматься соло деятельностью. Группа продолжит радовать вас новой музыкой, но уже без него.       Огромное спасибо всем за поддержку артиста и не волнуйтесь, он в полном порядке, просто здоровье не позволяет О Сынмину быть полноценным участником группы.       Гониль вновь перечитывает письмо фанатам от JYP и собирается с репетиции домой. Группе приказали молчать и работать дальше, так, как будто все изреченное в письме чистейшая правда. Вот они и молчат. Как рыбы в воде.       Прошла уже неделя с той самой поры, когда он ушёл на покой, и Хенджун ещё не разу не вышел из комнаты даже в туалет. Возможно он и выходил когда Гониля не было дома, но все равно Ку очень сильно волнуется за его состояние. Всем пришлось тяжко после смерти Сынмина, но досталось сильнее всего именно Хенджуну — все-таки он его любит, об этом знает вся группа. Нет, Хан никому ничего не говорил, это видно по жестам, взгляду, действиям. И заботе, что редка для закрытого гитариста.       Гониль возвращается поздней ночью домой с репетиции, на которой Хенджун опять отсутствовал. Он заходит в круглосуточный купить снеков и конфет — попытается задобрить затворника. Также Ку захватывает бытовую химию для дома, туалетную бумагу, средство для полов. В голове вертится разные мысли, а тревога нарастает с каждой секундой. Сердце пропускает удар каждый раз, когда Гониль думает о Хенджуне, что-то должно произойти, но ничего не происходит.       Он выходит из магазина и замирает. На уличном фонаре недалеко от магазина сидит сова. Её большие глаза сверкают в темноте как два ограненных алмаза. Гониль с интересом смотрит на неё — что сова забыла в городе так далеко от леса и каких-либо парков? Может в её доме закончилась пища, что логично ведь сейчас зима, и птица решила попытать счастье среди людей? Не придав этому большого значения, Ку спешит домой, а сова наблюдает за ним с высоты. Когда парень доходит до фонаря, на котором она сидит, птица ухает…       “не иди туда, прошу”       … и тихо улетает, растворяюсь в ночи.       Он стоит перед дверью и руки его трясутся: там, за черной железной махиной что-то происходит, что-то, что заставляет Гониля чувствовать то, что он давно не испытывал — страх. Он едва может достать из кармана ключи, руки совсем не слушаются, едва может отпереть дверь. Когда он заходит в квартиру, то сразу немеет: в нос бьёт легкий запах гнили. Его мозг посылает телу импульс, и Гониль, выронив пакеты, несётся к комнате Хенджуна. Запах становится сильнее.       — Эй, Хенджун! Открывай! — он барабанит кулаками по двери и дёргает за ручку, дверь не поддаётся. — Нам не нужна вторая смерть!       Тишина.       — Хенджун?       Тишина.       — ХЕНДЖУН, ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ!       Слышатся шаги, и дверь открывается, запах гнили бьёт в ноздри и заставляет Гониля отшатнутся. Сердце Ку замирает… И падает.       Перед ним стоит Сынмин.       — К…– Гониль заикается, — какого черта? Тебя же похоронили неделю назад!       Сынмин как-то странно улыбается, и открывает полностью дверь (когда он это делает, слышно жужжание механизма) чтобы Гониль смог увидеть настоящий хаос. В комнате царит полнейший бардак: везде раскиданы вещи, провода, какие-то микросхемы, компьютерные блоки и даже виден манекен, явно «одолженный» у магазина. Ку не может разглядеть все, ведь в дверном проёме стоит… Сынмин. Мертвый Сынмин, который почему то до сих пор жив. И Гониль понимает, что запах идёт от него.       Ладно, с этим… явлением он разберётся потом.       — Что с Хенджуном?       — Он спит, — Сынмин чуть отходит в сторону, открывая обзор на кровать, на которой, свернувшись калачиком, лежит Хан. — Он потратил много времени и сил чтобы сделать меня.       Гониль выдыхает. С Хенджуном все в порядке. А с Сынмином нет. Неделю назад он умер и должен лежать в могиле, а не стоять в комнате Хенджуна как будто охраняя её. Гониль протирает глаза: ему кажется, что он просто спит, никакого Сынмина нет, а это просто его порезанный горем разум пытается показать дорогого сердцу человека. Но сколько бы Ку не промаргивался, Сынмин никуда не девается. Он так и стоит, его тонкие губы вытягиваются в подобие улыбки, но глаза остаются пустыми.       — Я могу разбудить его? — Гониль смотрит на силуэт кровати в полумраке и делает шаг вперёд, но Сынмин его останавливает. Запах разложения заставляет Гониля отступить и зажать нос.       — Нельзя.       — Почему?       — Он устал.       — Мне нужны ответы! — Гониль теряет терпение.       — Потом, — в его сухом голосе слышится механический скрежет. — Можешь спросить у меня.       — Мне нужны ответы живого человека!       Тишина. С лица Сынмина сползает улыбка и лицо становится каменным и серьёзным.       — Я не живой?       Кажется, Гониль постепенно сходит с ума. Перед ним стоит труп и мешает пройти в комнату к живому человеку чтобы проверить жив ли вообще этот живой человек. Гониль даже подойти не может — виной тому отвратительный запах, от которого тянет блевать. Он сохраняет дистанцию чтобы вонь не была такой сильной, но раз он с порога почувствовал запах, значит от него не скрыться нигде в квартире.       — Не живой, — сухо отвечает Гониль. Сынмин склоняет голову на бок не плавно, как обычно это делает человек, а резко, как механизм. Слышится жужжание.       — Я могу доказать что я живой, — Сынмин сжимает пальцами (ж-ж-ж) подол футболки и снимает её через верх, освобождая торс. Гониль закрывает глаза. Открывает.       Он видит как Сынмин подцепляет пальцами прямоугольник на груди и отдирает кожу и мышцы, открывая органы. На пол падают капли крови, пачкая ковер и штаны Сынмина: внутри уничтожающее безумие, рёбра, а внутри вместо сердца пульсирует…деревянная фигурка совы. К ней подключены провода которые соединены с крупными сердечными венами. Гониль не может выдержать этого зрелища, тошнота подступает к горлу и он убегает в туалет, чтобы организм избавился от полупереваренного ужина и от чувства отвращения. Даже в ванной комнате, где обычно пахнет гелями для душа и шампунями, смрадит трупом.       От этого никуда не деться. Не убежать.

***

      Они втроём сидят на кухне и молчат. На часах восемь утра, напротив двоих миска с хлопьями и молоком, напротив одного ничего. Ему не надо есть, он уже мёртв.       — Приятного аппетита, — говорит Сынмин улыбаясь своей неживой улыбкой. Они живут так, бок о бок с трупом, уже около недели, и за это время Хенджун стал выглядеть лучше: исчезли мешки под глазами, появились щёчки. Он стал активнее выходить из комнаты — сперва лишь чтобы поесть и сходить по естественной нужде, чуть позже чтобы посмотреть телевизор, ещё позже — поговорить с Гонилем о всякой ерунде. По сути старший должен радоваться что Хенджун постепенно приходит в чувства, но есть одно «но» и это «но» сидит рядом и воняет трупом. Сынмин следует за Хенджуном везде, даже лезет в туалет (но Хан его прогоняет). Он похож на послушного пса, которому отдали команду следовать за определенным человеком и защищать его.       И это настораживает.       Наверняка Сынмин последует за Хенджуном за пределы квартиры, но они не могут знать наверняка, ведь Хан ещё не выходил из дома после смерти любимого, да и пока не собирается. Все что он делает целыми днями — болтает с Сынмином и вместе они постепенно убирают срач в комнате. Сынмин воняет трупом и разложением, но Хенджун не обращает на это внимания. Для него главное то, что Сынмин жив.       Спят они по отдельности. Несмотря на всю любовь, Хенджун остаётся Хенджуном — неприкосновенным недорогой. Он даже не позволяет себя обнимать, все-таки часть его разума не затуманена горем и понимает, что перед ним живой труп. Раньше, когда Сынмин был жив, они обнимались, редко правда, но бывало, а сейчас Хенджун держится особняком.       Сынмин готовит еду на двоих — сперва что-то лёгкое чтобы не навредить желудку после голодовки, но Гониль не ест его стряпню, а он и не обижается. Он просто не может обижаться.       Он киборг…? Нет… Нет такого слова, что описали бы его, ходячий труп с оккультным механизмом вместо сердца. Хенджун что-то готовит у себя в комнате, постепенно возвращается бардак, но он более…систематичен: провода лежат в одном углу, ноги манекенов в другом. Гонилю кажется, что Хенджун пытается собрать для Сынмина новое тело пока человеческое полностью не сгнило.       Да и вообще странно то, что труп ещё держится. Обычно он разлагается быстрее.       — Кушай хорошо, Хёнджун-и, — гадко улыбается Сынмин. И Хан ест. Зачерпывает ложкой большую горсть хлопьев и отправляет в рот, а Гонилю кусок в горло не лезет уже который день за завтраком. Мысль о том, что такое простое блюдо приготовил труп заставляет тело отторгать пищу. Кажется, если он съест хотя бы ложечку, то активирует рвотные позывы.       Он не выдерживает и встаёт из-за стола.       — Хенджун, — он подходит к нему и берет за руку, вытягивая со стула, — нам нужно поговорить.       Хан непонимающе хлопает глазами, но за лидером идёт, жестом попросив Сынмина остаться на месте. Они закрываются в комнате Гониля.       — Объясни мне. Все по порядку. И не прикидывайся идиотом, — Гониль садится на стул у стола и, сцепив пальцы в замок, внимательно смотрит на Хенджуна. — Мне важно все знать, Хенджун.       — Хён… Я украл его труп из морга.       Глаза Гониля расширяются, а дыхание сбивается, но он молчит, позволяя Хенджуну говорить.       — Я прочитал что если запечатать душу в идоле и потом заменить им сердце у трупа, то человек оживёт… И он ожил! Это же здорово! И теперь я хочу собрать для него механизированное тело чтобы он был рядом со мной всегда.       — Ты же понимаешь, что это невозможно…? — Гониль шумно выдыхает. — Он мертв, Хенджун, его надо похоронить. Это уже не тот Сынмин каким он был раньше. Теперь это цепной пес, а не личность.       — Возможно! Он же живой! Готовит мне еду, стирает вещи, заботится обо мне и о тебе. Разве этого не делал прошлый Сынмин?       — Делал, но также он сочинял музыку и много работал, а этот… целиком и полностью в домашних делах и заботой о тебе. Ты не знаешь, но ночью он стоит около твоей двери и смотрит на неё, я все время пугаюсь когда иду в туалет. Пойми уже, это не наш Сынмин. Да и вряд ли у тебя хватит навыков собрать робота…       — Хватит, я посмотрел много роликов на ютубе на тему робостроительства, там все понято, все роботы подчиняются единой схеме.       Гониль закатывает глаза и закрывает лицо руками, многозначительно выдыхая. Спорить с Хенджуном бесполезно. Он окончательно сошёл с ума.       — Поверь мне, Гониль, я сделаю нашему Сынмину хорошее тело и он останется с нами.       — Он нам враг, Хенджун. Он не наш Сынмин. Однажды ты это поймёшь.

***

      Хенджун стоит в заброшенной деревне с обугленными домами. Он осторожно идёт вперёд, босыми ногами ступая по пеплу и саже. Ничего живого не осталось: торчат обугленные балки, стволы деревьев с корявыми чёрными ветвями тянутся к серому небу. Местность абсолютно незнакомая.       Он идёт дальше, но дрожь земли сбивает его с ног: парень падает и пачкает белую пижаму сажей. Перед ним гора раскрывает свой зев — с верхушки начинает стекать неоново оранжевая лава. Все вокруг дрожит и порхают, как бабочки, искры, летят раскаленные камни. Хенджун хочет бежать, но один из камней попадает прямо ему в ногу. Парень кричит от адской боли, отползает на руках и…       …просыпается.       Ногу все также жжёт, в комнате темно. Над ним нависает Сынмин: одной рукой он сковывает ноги за лодыжки, второй держит арома-свечу, ту самую, что однажды подарил, и капает воском на икры. Трупный запах смешивается с ароматом елового леса. В ушах гудит.       — Что ты делаешь?! — Хенджун извивается, пытается вырваться и уже хочет задействовать руки, но лежит он крайне неудобно, на животе.       — Эпиляцию, — Сынмин капает раскаленным воском на ногу, Хенджун стискивает зубы чтобы не закричать.       — Зачем?       — Чтобы навсегда избавить тебя от волос на теле, — в темноте танцующий свет свечи бросает на лицо Сынмина зловещие тени, и его улыбка пугает больше чем когда либо.       — ПРЕКРАТИ!       — Нет. Это очень важно для твоего образа, Хенджун.       Хёнджун не отвечает. Он извивается всем телом и дрыгает ногами, пытается вырваться, но только тратит силы в пустую. Хватка Сынмина железная и сильная, наверняка останутся синяки. Но он не останавливается, пытается перевернуться на бок и у него получается. Он приподнимается на локте и быстро тушит свечу заметив негодование на лице Сынмина прежде чем оно утонуло в полумраке.       — Ах ты… Ты разве не хочешь быть привлекательным? — Сынмин нащупывает в кармане толстовки зажигалку, но…       Хенджун хватает первое что попалось под руку, гитару, со всей дури замахивается ей и врезает прямо в голову Сынмину. Проломив череп в области виска, он отбрасывает окровавленную гитару в сторону (она грустно дребезжит струнами) и откатывается к стене чтобы Сынмин, с остекленевшими глазами и раскрытым ртом, упал на кровать.       Хенджун тяжело дышит и смотрит как расползается тёмное пятно крови под головой Сынмина. По лицу Хана стекают капельки пота, а сердце бьётся так сильно, что парень хватается за него и весь сгибается от боли.       Не от физической. От душевной.       Он убил его. Убил того, кого любит всем сердцем.       Трупный смрад становится сильнее и теперь он смешивается с ароматом свечи и металлическим запахом крови, что оседает на языке солоноватым привкусом. Если раньше уши были заложены гулом, то сейчас в голове чистейшая пустота, слышно лишь как бьётся собственное сердце.       — Я убил его… — всхлипывает Хенджун. — Я правда убил его…       Он сидит какое-то время и смотрит в никуда. Он не смог смириться и принять смерть Сынмина в первый раз значит не сможет и во второй.       “НуЖНо ЕгО ВоСКрЕсИть”       Хенджун толкает Сынмина, и тело падает на пол с громким шлепком. Он приподнимает его футболку и нащупывает пальцами края «дверцы». Отодрав кожу с мышцами от рёбер, Хан просовывает руку через низ рёбер и вытаскивает деревянную статуэтку совы.       Она едва вибрирует в его руках…