Приручая кота

Это была плохая идея. Маринетт в сотый раз посмотрела на часы. Без пяти минут восемь. Без пяти минут свидание, на которое она, по сути, пригласила сама себя. Адреналин от победы над очередным аккуматизированным злодеем давно утих, и теперь его место заняла ледяная паника. — Я идиотка, — прошептала она, теребя ленточку маленькой коробочки. В коробочке лежали макаруны, которые она лично испекла сегодня утром. В форме маленьких черных кошачьих мордочек, с зелёными глазами из фисташковой крошки. Она думала, что это будет мило. Символично. Остроумно. Но.. Сейчас ей казалось, что это верх кретинизма. Маринетт сидела на скамейке на площади Вогезов. То самое место, где они иногда болтали после дежурства, сидя на крыше, но на земле… на земле всё было по-другому. Фонари мягко освещали мокрую после дождя брусчатку, в воздухе пахло сыростью и, как ни странно, шоколадом из соседней кондитерской. И везде, абсолютно везде были парочки. Они держались за руки, целовались в арках, дарили друг другу дурацкие плюшевые сердца. Её руки немного дрожали, она хотела всё отменить и придумать какую-нибудь дурацкую отмазку, но.. — Ну где ты? — прошептала она, сжигая взглядом пустой проём арки. — Мяу. Маринетт подпрыгнула на месте, едва не уронив макаруны. Кот Нуар сидел на спинке скамьи прямо за ней, поджав под себя хвост. Он не был в своём обычном боевом образе — никаких подколов, никаких двусмысленных ужимок. Он просто.. сидел и смотрел на неё. В его зелёных глазах отражался свет фонарей, делая их похожими на два тёплых огонька. — Ты… ты пришёл, — выдохнула она, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Ты позвала, — просто ответил он, — я всегда приду, если позовешь. Но, — он ловко спрыгнул со спинки и приземлился на скамью рядом с ней, развернувшись к ней лицом, — признаюсь, я удивлён. Приглашение на скамейку в парке от Маринетт? Это новый вид ловушек для котов вроде меня? Он улыбался, но в его голосе не было привычной театральности. Он звучал… мягко. Вопросительно. Маринетт судорожно сглотнула. — Нет. То есть да. То есть… это не ловушка. Это… — она протянула ему коробочку дрожащими руками, — с праздником. Кот Нуар взял коробочку так бережно, будто она была сделана из хрусталя и он боялся её сломать или разбить. Он не торопясь, словно не верил, что это наяву, развязал ленточку, поднял крышку и замер. Макаруны в форме кошачьих мордочек смотрели на него зелёными глазами вверх. Маленькие, чуть кривоватые, но старательно украшенные. Сердце Кота Нуара, кажется, пропустило ещё один удар. — Это… — его голос предательски дрогнул, — это я? — Ну.. типа того, — пробормотала Маринетт, краснея до корней волос, ей даже показалось, что от переживаний у неё поднялась давление, — ты же говорил, что любишь сладкое… и я подумала, раз уж мы напарники, — она вздрогнула, исправляясь, — то есть друзья и ты всегда меня прикрыва.. в смысле помогаешь! К тому же сегодня праздник всех влюблённых, и мне показалось неправильным, что мы… ну, что ты будешь один… это как-то.. неправильно.. Она несла полную чушь, путаясь в словах, пока он просто смотрел на неё. Смотрел так, как не смотрел никогда. Не как на призрачную Леди, а как на Маринетт. Девушку, которая испекла ему печенье в форме его собственной кошачьей физиономии. — Я люблю сладкое, — тихо сказал он, — но такого… такой, такой красоты мне никто не дарил. Конечно, ему дарили много Валентинок, конфет и прочей ерунды, но как Адриану Агресту, как знаменитости.. у него были фанаты, но они восхищались им как моделью, не более.. Поэтому.. по сути он не врал, ему, никто не дарил чего-то такого от чистого сердца, просто как Адриану, а уж тем более как просто Коту.. Он аккуратно достал один макарун и откусил половинку. Маринетт затаила дыхание. — Это просто божественно, — прошептал он, прикрывая глаза, — ты можешь всё, Маринетт, скажи честно, ты волшебница? — Я надеялась, что оно съедобное, — выдохнула она с облегчением. — Оно… оно лучше, чем съедобное, — он доел макарун, — спасибо, Маринетт. Маринетт смотрела довольного Кота и чувствовала, как тепло разливается по всему телу. Парочки вокруг продолжали целоваться, фонари горели, пахло шоколадом, а рядом с ней сидел Кот. Не просто напарник. Не просто лучший друг.. А тот, для кого она, забыв о страхе и своей неуклюжести, испекла печенье просто потому, что не хотела, чтобы он грустил в День всех влюблённых. — Знаешь, — вдруг сказал он, глядя на первые звёзды, проглядывающие сквозь облака, — а это лучшее 14 февраля в моей жизни. — Правда? — не поверила она. — Правда. Потому что впервые меня позвали не как героя на битву, а просто… как кота, которому дарят макаруны. Они сидели на скамейке, делили печенье, болтали ни о чём. И это было так просто и правильно, что Маринетт в этот день забыла о своей влюблённости в Адриана. Наверное, потому что в тот момент рядом с ней сидел тот, кому было дело до неё самой, с кем она могла не заикаясь быть собой.. Когда часы пробили десять, Кот Нуар поднялся. — Мне пора, Принцесса, — он чмокнул воздух рядом с её щекой. — До встречи, Котик, — улыбнулась она. Он уже развернулся, чтобы прыгнуть на крышу, но остановился и обернулся. — Эй, Маринетт. Спасибо. За то, что приручаешь. И прежде чем она успела спросить, что это значит, его фигура растворилась в ночном небе, оставив после себя лишь лёгкий аромат ветивера и пустую коробку из-под макарунов на скамейке.

***

Она не помнила, как шла. Ноги несли её сами, механически переставляя шаги по знакомому маршруту. Площадь Вогезов осталась где-то позади, потом был мост через Сену, потом поворот на её улицу. Маринетт сжимала в руках пустую коробку из-под макарунов. Он оставил её на скамейке. Когда Кот Нуар растворился в темноте, Маринетт ещё несколько минут сидела, глядя на пустоту, а потом её взгляд упал на коробку. Она лежала на том месте, где только что сидел он, и в свете фонаря казалась какой-то... инопланетной. Слишком обычной для того, что только что произошло. Маринетт взяла её. Просто взяла и сунула в рюкзак. Теперь она шла и сжимала лямку рюкзака, чувствуя сквозь ткань острый угол коробки. — Это было... — прошептала она в пустоту улицы. Слов не нашлось. — Маринетт! — маленькое красное личико высунулось из сумочки, стоило Маринетт зайти в пустую пекарню родителей, — ты так и не сказала мне ни слова! Как прошло? Я ни о том, пришёл ли он или понравились ли ему Макаруны, я о тебе. Тикки кружилась вокруг неё, как светлячок, пока Маринетт поднималась по лестнице в свою комнату на чердак. Обычно этот поток вопросов немного, но раздражал бы её, но сейчас она только улыбнулась — рассеянно, мечтательно. — Он пришёл, Тикки. — И?! — И... — Маринетт закрывала люк, — он сказал, что это лучшее 14 февраля в его жизни. Тикки издала такой радостный писк, что Маринетт испуганно оглянулась — не услышал ли кто. — Тише! Нас же кто-нибудь... — Прости-прости! — Тикки прижала лапки ко рту, но глаза её сияли, — я всё равно так за тебя рада! Расскажи всё-всё! Маринетт бросила рюкзак на кровать и только тогда выдохнула. А потом начала говорить. Она говорила быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое — как он сидел на спинке скамейки, какой у него был взгляд, как он ел макарун и зажмурился от удовольствия, как они болтали ни о чём и обо всём сразу. Тикки сидела на подушке, подперев щёчку лапкой, и слушала с умилением. — ...а потом он сказал "спасибо, что приручаешь" и исчез! — выпалила Маринетт и наконец-то рухнула на кровать, — и всё. Тикки несколько секунд молчала, а потом тихонько спросила: — А как ты себя чувствуешь? Маринетт уставилась в потолок. — Я не знаю. Она действительно не знала. В груди разливалось что-то тёплое и пушистое — как будто там поселился маленький котёнок и свернулся клубочком. Но одновременно с этим было странно. Непривычно. — Я не думала об Адриане, — вдруг сказала она вслух то, что только сейчас осознала, — весь вечер. Я ни разу о нём не вспомнила. Тикки наклонила голову. — И? — И... — Маринетт приподнялась на локтях, — разве я не должна? Я же люблю Адриана. Я всегда о нём думаю. А тут... целый вечер, и ни разу. — Может быть, — осторожно начала Тикки, — может быть, тот вечер был просто... другим? Ты была с кем-то, кто был рядом. По-настоящему рядом. — Но это же Кот Нуар, — Маринетт нахмурилась, — мой напарник. Мы всегда рядом. — Нет, — мягко сказала Тикки, — на крыше вы напарники. Вы сражаетесь. А сегодня... сегодня ты просто была с мальчиком, который тебе нравится. Маринетт открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла. — Он мне не нравится! Он... он просто... — Просто кто? — Просто... — Маринетт замялась, — он просто Кот. Которому я испекла печенье. Потому что не хотела, чтобы ему было грустно в День всех влюблённых. Тикки улыбнулась той особенной улыбкой, которая появлялась у неё, когда Маринетт отрицала что-то очевидное. — Конечно, Маринетт. Просто печенье. Маринетт фыркнула и снова упала на подушку. Через минуту она тихо сказала: — У него такие глаза, Тикки. В свете фонарей они были... как два огонька. Тёплые. Тикки ничего не ответила. Только забралась повыше на подушку и погладила Маринетт по щеке. — Ты сегодня была очень смелой, — прошептала она, — я горжусь тобой. Маринетт улыбнулась и закрыла глаза. Перед мысленным взором всё ещё стояла скамейка, фонари, арка вдалеке — и он. Кот Нуар, который смотрел на неё так, будто она была самым ценным человеком в мире.

***

Ночью Маринетт проснулась в три часа. Просто открыла глаза — и поняла, что больше не уснёт. Она села на кровати, обняв колени. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледную полосу на пол. Тикки тихонько посапывала на подушке. Рюкзак валялся там же, где она его бросила. Маринетт встала, на цыпочках подошла и достала коробку из-под макарунов. Пустая. Ленточка болтается. На донышке — пара крошек. Она села на пол, прислонившись спиной к кровати, и принялась разглядывать коробку. Обычная картонная коробка, которую она сама украсила наклейками с котиками. Сейчас, в темноте, наклейки казались почти светящимися. — Ты чокнутая, Маринетт, — прошептала она коробке, — сидишь посреди ночи, смотришь на мусор. Коробка не ответила, но Маринетт всё равно её не выбросила. Она провела пальцем по краю, вспоминая, как он взял её — бережно, будто хрустальную. Как развязывал ленточку — медленно, словно не верил, что это правда. Как смотрел на макаруны — и у него задрожал голос. «Такого... такой красоты мне никто не дарил». Кому он врал? Такому красавчику, как Кот Нуар? Да ему, наверное, каждый день дарят подарки. Фанатки, поклонницы, спасённые девушки... Но в его голосе было столько искренности, что Маринетт поверила. Он правда не врал. — Кто ты такой? — прошептала она, глядя на кошачью мордочку на наклейке, — под маской? Раньше она как-то не задумывалась. Кот Нуар был Котом Нуаром — напарником, другом, иногда надоедливым котом, который постоянно пытался за ней приударить. Но там, на крыше, это было игрой. Флиртом. Частью их геройского образа. А сегодня... Сегодня он был просто... собой. И этот "просто собой" оказался кем-то, с кем Маринетт могла сидеть и болтать часами. Кто слушал её болтовню про Алью, про школу, про неловкие ситуации из её жизни и не смеялся. Он сам рассказывал про то, как устал от одиночества, хотя у него миллионы фанатов. — Он одинок, — вдруг поняла Маринетт. Она прижала коробку к груди. — Боже, он такой же одинокий, как и я. Мысль была странной. Кот Нуар — одинокий? Герой Парижа, красавчик, душа компании? Но она вспомнила его глаза, когда он говорил про 14 февраля. В них не было игры. Была... грусть. Тихая, привычная грусть человека, который привык получать любовь от толпы, но не от одного конкретного человека. — Я больше так не могу, — прошептала Маринетт, — я хочу узнать, кто ты. И тут же испугалась собственных слов. Узнать, кто под маской — это табу. Это первое правило. Это то, что может разрушить всё. Но сейчас ей было всё равно. Потому что сегодня вечером она встретила кого-то, с кем ей было хорошо. По-настоящему хорошо. Не как с Адрианом, перед которым она заикается и краснеет. А просто — хорошо. Уютно. Тепло. И теперь этого кого-то хотелось узнать. — Что ты со мной делаешь, Кот? — прошептала Маринетт, глядя в окно на тёмное небо. Где-то там, на крышах Парижа, может быть, он тоже сейчас не спит.

***

Кот Нуар.. он не пошёл домой сразу. Вместо этого Нуар забрался на самую высокую точку — на крышу оперы Гарнье — и сел там, свесив ноги вниз. Париж раскинулся перед ним, сверкая огнями, но Адриан ничего не замечал. Перед глазами всё ещё стояла Маринетт. Лишь глубокой ночью, почти под утро он вернулся домой, перевоплотился и дал квами кусок камамбера. — Плагг, — позвал он устало, но тихо. — Ммм? — Плагг зевнул, доедая сыр, потянулся. — Подумать надо. Плагг надулся. — Думать – это твоя работа, а я только ем. Адриан засмеялся, но смех быстро утих. — Плагг, — сказал он серьёзно, — а тебе Маринетт... ну, как она? Плагг насторожился. Он знал этот тон. — Милая девчонка. Немного неуклюжая, но добрая. А что? — Она испекла мне печенье, — тихо сказал Адриан, — сама. Своими руками. В форме кошачьей морды. Плагг хмыкнул. — Я заметил. Вкусная морда была? — Ты не понимаешь, — Адриан обхватил голову руками, сидя на кровати, — мне дарят подарки каждый день. Фанатки шлют тонны конфет, дизайнеры — одежду.. но всё это... всё это Адриану Агресту. Модели. Сыну известного дизайнера. Он замолчал. — А Маринетт... — голос дрогнул, — она подарила это Коту Нуару. Не герою. Не тому, кто круто дерется с Бражником. А просто... коту. Который любит сладкое. Плагг сел на его плечо, свесив задние лапки. — И что ты чувствуешь? — Я не знаю, — честно ответил Адриан, — я никогда такого не чувствовал. Когда я с ней... мне не нужно быть крутым. Не нужно быть остроумным. Не нужно завоёвывать Леди. Можно просто... сидеть и есть печенье. Он помолчал. — Она спросила, как прошёл мой день. Представляешь? Не спросила, скольких злодеев я победил. Не попросила автограф. Просто — как прошёл день? Будто я обычный парень. — Ты и есть обычный парень, — заметил Плагг, — просто в костюме супергероя. — Нет, — Адриан покачал головой, — я не обычный. И она это знает. Но с ней... с ней я чувствую себя обычным. И это... это.. здорово... Плагг задумчиво ухмыльнулся. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Я думаю, что ты влип, парень. Адриан горько усмехнулся. — Я знаю. — И я не про Маринетт, — продолжил Плагг, — я про то, что ты влюбился в двух девушек сразу. В Леди, которую знаешь годы. И в Маринетт, которая испекла тебе печенье. Адриан замер. — Я не... — Влюбился, — твёрдо сказал Плагг, — Я тысячелетия живу, малыш. Я эти штуки за версту чую. Ты на неё смотрел так, будто она солнце съела и теперь светится изнутри. — Но я люблю Леди. — Любишь, — согласился Плагг, — но она тебя не любит. А Маринетт... она на тебя смотрела. И, кажется, ты ей тоже небезразличен. Адриан закрыл глаза. Перед внутренним взором встали сразу два лица. Ледибаг — в маске, с хвостиками, уверенная и сильная. И Маринетт — краснеющая, с дрожащими руками, протягивающая коробку с печеньем. — Что мне делать? — спросил он в пустоту. — Есть, — немедленно отозвался Плагг, — у меня снова живот урчит. И вообще, мне нельзя худеть, шерсть тускнеет. Адриан невесело рассмеялся и встал, чтобы снова достать запас камамбера. Пока Плагг ел, мысли Адриана не утихали: "Маринетт". Он повторил её имя про себя. Такая простая. Такая искренняя. Такая... настоящая. — Моя Леди, — прошептал он, подойдя к большому окну своей комнаты, — прости меня. Кажется, я начинаю путать, кто для меня кто. Адриан стоял посреди своей огромной пустой комнаты и смотрел на отражение в тёмном окне. Без маски Кота Нуара он был просто Адрианом — уставшим, немного растерянным, очень одиноким. — Маринетт, — снова прошептал он. На секунду ему показалось, что он снова на той скамейке, рядом с ней, и фонари светят мягко, и пахнет шоколадом, и она улыбается. — Спокойной ночи, — сказал он пустой комнате. Но лёг он не скоро. Долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и думая о том, как сложно любить сразу двоих. И о том, что, может быть, на самом деле он ищет кого-то одного, просто пока не знает, в каком обличье этот кто-то ходит по Парижу. Плагг, уже задремавший, довольно улыбался во сне. Ему, древнему существу, эти человеческие терзания казались забавными. Но он видел то, чего не видел Адриан. Он видел, как смотрела Маринетт. И как смотрел Кот Нуар. И как они оба — Адриан и Маринетт, Кот и Леди — кружатся в этом танце, не зная, что партнёр уже рядом. — Утром всё будет по-другому, — пробормотал Плагг сквозь сон, — а может, и нет. Но сыр точно будет. И засопел. А на другой стороне Парижа Маринетт всё ещё сидела на полу, прижимая к груди пустую коробку. — Тикки, — прошептала она, — а ты веришь в судьбу? Тикки приоткрыла один глаз. — Я верю в тебя, Маринетт. А это почти одно и то же. Маринетт улыбнулась. — Завтра я увижу его в школе. Адриана. — И? — И я не знаю, что чувствовать. Раньше я знала. А теперь... — Теперь ты чувствуешь больше, чем знаешь, — закончила Тикки, — это нормально. Это называется расти. Маринетт вздохнула и наконец-то забралась в кровать, поставив коробку на прикроватную тумбочку. — Спокойной ночи, Тикки. — Спокойной ночи, Маринетт. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время засыпала не с мыслью об Адриане Агресте, а с воспоминанием о зелёных глазах, которые смотрели на неё в свете фонарей, и о голосе, который сказал: «Спасибо, что приручаешь». Утро встретит их обоих новым днём. Новыми мыслями. И одной большой тайной, которую они пока не готовы раскрыть даже самим себе..