Неправильно красиво

Шикамару проснулся от непривычного света, пробивавшегося сквозь тонкие шторы дешёвого гостиничного номера. Обычно он спал до последнего, но в это утро тело само вытолкнуло его из сна раньше времени. Тишину в комнате нарушал лишь тихий шум воды за дверью ванной. Он встал, потянулся, зевнул и направился к выходу из спальни, намереваясь выйти в коридор за сигаретами для Асумы (сенсей вчера снова забыл купить). Проходя мимо ванной, Шикамару краем глаза заметил, что дверь слегка приоткрыта. Замок действительно был сломан ещё со вчерашнего вечера, но они оба лишь пожали плечами, кто-кто, а шиноби точно не из тех, кто стесняется подобных мелочей. Договорились просто не беспокоить друг друга. Но дверь предательски качнулась от сквозняка, оставив узкую щель, ровно настолько, чтобы впустить его в мир который точно стоило оставить по ту сторону двери. Шикамару не собирался смотреть. Совсем. Он уже почти сделал шаг дальше, когда взгляд зацепился за движение за дверью и ноги сами собой остановились, будто вросли в пол. Там, под струями горячего душа, с закрытыми глазами, стоял Асума. Не просто стоял, а существовал в этом пространстве так, будто оно было создано только для него одного. Вода стекала по его широким плечам тяжёлыми серебристыми нитями, обрисовывая каждую линию мускулов, каждый рельеф, заработанный годами тренировок и боёв. Она лилась по его телу обнимая кожу, словно любовник, которого он давно ждал. Асума чуть повернул голову, и капли воды сорвались с его бороды, медленно скатываясь, оставляя за собой блестящий след по шее, по ключицам, по широкой груди, покрытой густыми тёмными волосами, с твёрдыми сосками, которые от струй воды и возбуждения стали ещё заметнее. Пар поднимался вокруг него плотной дымкой, подсвеченной тусклым утренним светом из маленького окошка под потолком, и в этом тумане Асума казался не человеком, а чем-то гораздо более опасным и притягательным, словно один из ками спустился в мир людей или ёкай, слишком хорошо освоивший чужую плоть. Шикамару знал, что он не должен был смотреть, не должен был видеть его таким, это было неправильно. Но в этом было и что-то завораживающее, видеть сильного, уверенного мужчину, каким он привык его знать, таким… уязвимым. Он стоял тихо, боясь выдать себя даже дыханием. На секунду ему показалось, что его может выдать стук собственного сердца. Голова сенсея была слегка запрокинута, глаза закрыты, губы приоткрыты, он дышал глубоко и медленно, будто тянул время, не позволяя себе ускориться. Одна рука упиралась в стену, пальцы напряженно впивались в кафель, удерживая вес мощного тела. Вторая рука… о, эта рука двигалась с такой мучительно-медленной скоростью, что у Шикамару перехватило дыхание. Это было не торопливым, стыдливым движением человека, который просто «снимает напряжение». Это было искусством. Его пальцы, обхватывали член, двигались с той же неспешной точностью, с какой он курил сигарету, размышляя над ходом в шоги. Вверх…вниз... медленно, почти благоговейно скользили от основания до самого кончика, где большой палец на мгновение задерживался, круговым движением лаская по чувствительной головке, заставляя его бёдра едва заметно, но так чертовски соблазнительно вздрагивать. Вода стекала по всей длине члена, блестела на коже, подчёркивала каждое движение. Кожа там была чуть темнее, чем на остальном теле, черные волосы у паха уже намокли и прилипли к телу. У Асумы был просто идеальный член: толстый, тяжёлый, прямой, с лёгким изгибом вверх в самом конце. Когда он повернулся, вода хлынула по его спине, стекая мощным потоком по лопаткам, проходя по изгибу поясницы, ударяясь о твёрдые ягодицы, которые напрягались в такт движениям руки. Шикамару почувствовал, как собственное тело предаёт его, кровь приливала к лицу, да и не только к лицу. Он стоял, не в силах отвести взгляд, хотя ясно осознавал, что давно уже должен был уйти, отвернутся, не вторгаться в настолько личное пространство, а в голове крутилась одна единственная мысль, повторяющаяся всё громче и громче: «Это неправильно красиво». Жар разлился по венам, сосредоточившись внизу живота, где член напрягся так сильно, что напряжение стало почти нестерпимым. Он ощутил, как ткань штанов стала тесной, как головка упёрлась в пояс, требуя, нет, умоляя о прикосновении. Влага уже предательски выступила на кончике, как доказательство того, насколько сильно эта картина волновала его. Рука Асумы ускорилась, пальцы сжались чуть сильнее, живот напрягся, бёдра подались вперёд, вода била по коже, пар клубился вокруг, и в этой дымке он казался нереальным. Как иллюзия, которую Шикамару сам себе запретил даже воображать. Тихий, низкий выдох, почти стон, вырвался из горла Асумы. Шикамару представил этот голос у своего уха, эти губы на своей шее, эту руку на себе. Он вцепился в косяк двери так, что побелели костяшки. Его собственная рука уже скользнула вниз, пальцы дрожали у пояса, готовые сорвать ткань, и взять себя так же, как это делал Асума, медленно и мучительно, почти до потери разума. Шикамару сглотнул, чувствуя, как горло пересохло, а в висках стучит кровь. Он никогда не думал о сенсее так. Никогда не позволял себе замечать, как соблазнительно пахнет от него табаком, как низко он говорит «Шикамару», как его руки, такие большие и сильные, с мозолями от кунаев лежат на столе перед ним. "Это же Асума-сенсей… Это же просто… мужчина…Проблема..." Но сейчас перед ним был не сенсей. Не тот спокойный, вечно курящий джонин, который учил его стратегии и терпению. Это был мужчина в расцвете сил, и в его облике было слишком много соблазна для обычного утра, настолько живой, чувственный до дрожи, опасный до желания упасть на колени прямо здесь, за дверью. И Шикамару хотел его, хотел так сильно, что стало страшно. Асума вдруг напрягся всем телом: спина выгнулась, мышцы живота напряглись, бёдра подались вперёд в последнем, глубоком толчке в собственную руку. Голова запрокинулась и из горла вырвался тихий стон, но такой глубокий, такой откровенный, что Шикамару едва не кончил прямо в штаны, не прикасаясь к себе. Белые струи вырывались мощно, одна за другой, смешиваясь с водой, стекая по пальцам, бедрам, и уносились в слив. Асума кончал красиво, позволяя оргазму пройти сквозь себя полностью, до последней капли. Потом он медленно выдохнул, опустил голову, давая душу облить лицо и волосы. Шикамару не мог оторвать взгляд и ненавидел себя за это, его сердце колотилось так, будто он только что пробежал пятьсот кругов вокруг Конохи. Его член пульсировал болезненно, требуя освобождения, и он знал: ещё секунда и он не выдержит, сделает шаг вперёд, толкнёт эту чёртову дверь и… Он отшатнулся назад, бесшумно, как тень, и отступил в комнату, прислонившись спиной к стене. Сердце всё ещё билось в ушах. Он закрыл глаза и увидел всё заново, услышал его стон, почувствовал жар его кожи. И понял, что теперь никогда не сможет смотреть на Асуму прежними глазами. Ведь теперь он знал, как выглядит желание во плоти. И оно носило имя его сенсея. Парень едва добрался до туалета, ноги подкашивались от напряжения, которое разливалось по всему телу. Дверь закрылась за ним тихо, но не бесшумно, и он замер, прислушиваясь. Асума всё ещё был в душе, вода шумела плавно и монотонно, но Шикамару знал, что любой шорох мог его выдать. Сердце колотилось в ушах, как барабанная дробь, и он прижался спиной к холодной кафельной стене, пытаясь унять дыхание. Он не выдержал. Не смог. Картина Асумы под душем жгла мозг, как гендзюцу, из которого нет выхода. Те медленные движения руки, стон, вырвавшийся из горла. Всё это пульсировало в нём, требуя выхода. Шикамару опустил руку вниз, расстегнул штаны дрожащими пальцами — Тихо, черт возьми, тихо! —прошептал он сам себе и обхватил свой член. Он был уже твёрдым, горячим, набухшим до предела, кожа натянута, как тетива лука, готовая сорваться. Первые прикосновения были почти болезненными, Шикамару закусил губу, чтобы не выдохнуть слишком громко, и начал двигать рукой медленно, очень медленно, растягивая каждое движение. Вспоминал Асуму: как вода стекала по его мускулистому телу, как рука сенсея сжималась вокруг себя, как бёдра подались вперёд в том ритме, который теперь эхом отзывался в Шикамару. Он представлял, как это могло бы быть не в душе, а здесь, с ним. Асума, прижимающий его к стене, его большие, сильные руки на его бёдрах, низкий голос у уха: "Шикамару..." От этой мысли член дёрнулся в ладони, и он чуть ускорил темп, дыхание участилось. Вода в душе всё ещё лилась, но что, если Асума услышит? Что, если поймёт? Шикамару довёл себя почти до края, рука двигалась ритмично, стараясь полностью скопировать увиденное: каждый проход вверх заканчивался тем, что большой палец задерживался на кончике, медленно, круговыми движениями размазывая скопившуюся влагу по чувствительной коже, а потом ладонь возвращалась вниз, обхватывая ствол чуть плотнее. Волна удовольствия нарастала, дыхание стало рваным, он прижал предплечье ко рту, чтобы заглушить любой звук, это было сложно, так чертовски сложно когда внутри всё кричало: ещё чуть-чуть, ещё одно касание и он сорвётся. Он был уже на самом краю, когда головка стала невыносимо чувствительной, и каждый сантиметр скольжения вызывал электрический разряд по телу, яйца подтянулись, готовые отдать всё. Тело напряглось, бёдра сами собой дёрнулись вперёд в ладонь, имитируя последний толчок, и в этот момент Шикамару заставил себя остановиться. Он резко убрал руку, сжал её в кулак так сильно, что ногти впились в кожу ладони. Нет, не так, там в душе это выглядело совсем иначе. Член дёрнулся в воздухе, одинокий, блестящий от собственной влаги, и весь оргазм, который уже начал собираться где-то глубоко внутри, замер, превратившись в мучительную, сладкую боль. Шикамару выдохнул сквозь зубы почти беззвучно, но этот выдох стоил ему всего самообладания. Рука, которой он зажимал рот, дрожала. Он дал себе несколько долгих секунд: просто стоял, прислонившись к холодной стене, чувствуя, как пульс бьётся в члене, как он медленно, но упрямо опускается с пика, оставляя после себя тяжёлое, ноющее желание. Только когда дрожь в ногах чуть утихла, он позволил себе снова коснуться себя. Затем начал заново и второй подход был мучительнее. Пальцы дрожали, когда он вел их медленно вверх, задерживаясь на кончике, круговыми движениями, которые заставляли бёдра подрагивать, подражая уведенному в душе. Он вспоминал стон Асумы, тот глубокий, хриплый звук, который пронзил его насквозь. Представлял, как этот стон был бы для него, как губы сенсея приоткрыты у его шеи, как борода царапает кожу. Он практически ощутил вкус его кожи, такой солёный, с привкусом дыма. Рука задвигалась быстрее, сжимаясь ритмично, и волна накатила мощнее, чем раньше. Он был на грани, тело кричало о разрядке, мышцы сводило судорогой, но снова остановка. На этот раз он едва не сорвался, тихий стон вырвался сквозь пальцы, и он замер, снова прислушиваясь: вода всё ещё шумела. Асума ничего не слышал. Пока. Пот стекал по спине, смешиваясь с холодом стены, и это контраст только усилил ощущения. Он хотел растянуть это, сделать таким же чувственным, как то, что увидел в душе. Не тем быстрым облегчением, как он делал всегда, а ритуалом, поклонением тому образу, который теперь жил в нём. Но в третий раз, он уже не мог двигаться как Асума, не мог думать ни о чём, осталось лишь жгучее желание завершения. Рука летала по члену, пальцы сжимались у основания, тёрли головку, и он позволил себе податься бёдрами вперёд, имитируя толчки. Жар стал всепоглощающим, от кончиков пальцев ног до макушки, и он не остановился. Тело вздрогнуло, член запульсировал в ладони, и оргазм накрыл с головой мощные, горячие, струи ударили по руке, по полу, смешиваясь с его тихим, приглушённым стоном. Шикамару сполз по стене, тяжело дыша, тело всё ещё дрожало от послевкусия. Вода в душе наконец затихла и Асума вышел из ванны. А он сидел здесь, в луже собственного желания, и знал, это не конец. Это только начало чего-то большего, опасного и неизбежного.