Королева, Арлекино и маленькая Придворная

Преканон. Холодное золото

POV: Королева Пикник — «Фиолетово-чёрный»

В ванной пахло лавандой и моей усталостью. Я смотрела в зеркало, и зеркало послушно отражало то, что привыкли видеть все: строгие скулы, идеально уложенное каре, холодный блеск глаз. Завуч. Жена. Статуя. Я медленно расстегнула застежку золотой серёжки. Металл звякнул о стеклянную полочку, словно ставя точку в этом бесконечном дне. Щелк. Еще один день, прожитый по правилам. Шелк ночной рубашки скользнул по коже прохладной волной. Изумрудный цвет. Араику нравился этот цвет, он говорил, что это «богато». Я провела ладонью по бедру, разглаживая невидимую складку. Всё должно быть идеально. Даже когда тебя никто не видит. Я вышла в спальню. Араик лежал в постели, лениво перелистывая страницы какой-то книги, название которой он забудет завтра же утром. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака его крупное лицо, тяжелую руку на одеяле. В комнате было душно, несмотря на кондиционер. Душно от слов, которые мы не говорили. — Маш, ну вот объясни, на кой черт тебе это надо? — пробормотал он, не отрываясь от страницы. Голос был скучающий, сытый. — Сочи этот, дети какие-то… У тебя работы завуча мало? Я села за туалетный столик, взяла флакон с духами. Просто по привычке. Два пшика на запястье. Tom Ford. Запах денег и дистанции. — Так решил совет школы, Араик, — ответила я ровно, глядя на его отражение. — Мы отправляем их на фестиваль. Престиж, галочка в отчете, ты же понимаешь. — А эта… как её? Училка их, — он зевнул. — Сама не справится? — Татьяна Викторовна? — я едва заметно скривилась. — Она не организатор, она… хаос. Блаженная. Если её не контролировать, они потеряются еще в аэропорту или устроят пожар в гостинице. Я потерла виски. — К тому же, это её лебединая песня. — В смысле? — Кружок нерентабелен, — отрезала я, чувствуя холодное удовлетворение от этих сухих экономических терминов. — Мы закрываем его в следующей четверти. Школа оплачивает поездку, чтобы не было скандала с родителями, но на этом всё. Пустая трата бюджета. Пусть отыграют свой спектакль, получат грамоту, и закроем эту лавочку. Араик наконец оторвался от книги. Посмотрел на меня. В его взгляде не было интереса к школьным интригам, только бытовое раздражение собственника, у которого забирают удобную вещь. — Неделя, Маш. Неделя. — И что? — А жрать я что буду? — он кинул книгу на тумбочку. — Мне теперь самому с доставками возиться или по ресторанам мотаться? Я привык нормально ужинать дома. Я замерла с расческой в руке. Вот оно. Вся моя «миссия», весь мой статус завуча, вся моя жизнь свелись к одной простой претензии: кто подогреет ему ужин? Я подавила волну раздражения. Глубоко вдохнула. Натянула дежурную, мягкую полуулыбку — ту, которой успокаивают капризных инвесторов или недовольных мужей. — Араик, дорогой, — голос прозвучал бархатно, почти ласково. — Ну потерпи немного. Я вернусь, куплю баранину, приготовлю долму. Твою любимую. С гранатом. М? — Ладно уж, — он махнул рукой, словно делал мне огромное одолжение. — Долму так долму. Щелк. Настольная лампа погасла. Комната погрузилась в темноту, разбавленную только светом уличных фонарей сквозь плотные шторы. Он повернулся на бок. Спиной ко мне. Стена. Я легла рядом, стараясь не касаться его, чтобы не нарушать его священный покой. Одеяло было тяжелым. В темноте запах моих дорогих духов казался неуместным, почти пошлым. Для кого я душилась? Для подушки? Для этого мужчины, который уже начал тихонько похрапывать, отгородившись от меня своей спиной? Мне стало холодно. Ледяной сквозняк гулял не по спальне, а где-то внутри меня, под ребрами. Завтра самолет. Завтра Сочи. Завтра эта нелепая Татьяна с её горящими глазами и идиотскими идеями. Я не хотела ехать. Я боялась этой поездки. Но ещё больше я боялась оставаться здесь, в этой идеальной тишине, где я — просто функция, обеспечивающая комфорт. Я закрыла глаза, и передо мной почему-то всплыло лицо той девчонки, Антиповой, кажется? Она смотрела на мир так жадно, как я уже разучилась. А Татьяна... Татьяна смотрела так, будто мир ей что-то должен, но она готова простить ему долги. Глупые. Я повернулась к стене, чувствуя себя самой одинокой женщиной в этой огромной, дорогой, ледяной кровати. Завтра я буду Королевой. А сегодня я просто никто.

***

Амстердам и билет в никуда POV: Арлекино Агата Кристи — «Истерика» Самолет гудит. Ровно, на одной ноте. Как жизнь, от которой я пытаюсь сбежать на этих дурацких крыльях. За иллюминатором — ватное, безликое небо. Такое же, как и у меня внутри. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу и чувствую, как гудит голова, а в горле сидит колючий шар ангины. Два часа назад в аэропорту Калуги было шумно, суетно, и до тошноты реально. Я смотрела на наших детей — стайку воробьев, щебечущих в предвкушении юга, — и думала только о том, как бы не сорваться. Не начать выть прямо у стойки регистрации. Суд по разводу на следующей неделе. Андрей прислал смс: «Надеюсь, ты не забыла про документы на квартиру». Нет, Андрей, не забыла. Я просто хочу забыть тебя. И тут появилась Она. Мария Генриховна. Впорхнула в здание аэропорта, будто сошла с обложки журнала Vogue про «элегантность для тех, кому за сорок». Дорогое пальто цвета кэмел, идеальная шелковая блузка, ни единой выбившейся прядки из её рыжеватой стрижки. И шлейф духов — такой властный, такой холодный, что мне захотелось чихнуть. Она скользнула по мне взглядом, как по пустому месту, и сразу переключилась на детей. Та же манера, что и в школе. Такая глупая, надменная чопорность. Зачем? Зачем её приставили к нам? Чтобы следить? Чтобы напоминать мне, что я — безответственный хаос, а она — венец творения и порядка? Меня это взбесило. И я решила подыграть этому цирку. Если я — хаос, то я буду хаосом. — Дети, строимся! Наш самолет до Амстердама отправляется через час! — крикнула я, и поймала на себе её ледяной взгляд. — Татьяна Викторовна, не вводите детей в заблуждение, — прошипела она. — Даша, сними шапку! — скомандовала я девочке. — Ой, нет, надень обратно. Каждая такая идиотская выходка стоила мне прожигающей дыры в спине от её взгляда. Чёрт возьми, это было бесценно. Дети шумели. Аня вся извелась, бросая тоскливые взгляды на Сашу Антипова, который вдруг слишком увлекся болтовней с Викой. Подростковая драма. Настоящая. Не то, что мой скучный, пыльный развод. А потом появился Он. Араик. Её муж. Крупный, уверенный в себе, с таким видом, будто это он лично оплатил эту поездку и теперь инспектирует свои владения. Мне он не понравился с первой секунды. В нем не было жизни, только привычка владеть. Зачем он приехал? Проводить жену ради приличия? Я сделала вид, что ищу Дашу. Отошла в сторону, к автоматам с водой. Даша пошла за мороженым, я знала, но мне нужен был предлог, чтобы понаблюдать. И я увидела. Его тихое, гаденькое раздражение, выплеснутое на жену. — Маш, ну как это понимать? Ты вбила неверный номер свидетельства. Что за детский сад? И Мария. Моя ледяная, безупречная Королева-завуч, вдруг занервничала. Заметалась глазами, потому что вокруг были дети. Нужно было держать лицо. — Араик, я... зачем ты меня унижаешь, — её голос дрогнул. А он просто махнул рукой. — Разбирайся сама. У меня встреча. И ушел. Просто развернулся и ушел, оставив её одну, посреди этого балагана, с проблемой, которую создал он сам своим давлением. Будто сделал одолжение, просто приехав. Терпеть не могу таких мужчин. Которые играют во власть, а на деле — ноль. Она осталась стоять, окруженная детьми, и на секунду в её глазах промелькнула такая растерянность... Нет, не растерянность. Паника. И злость моя испарилась. Мне стало её жаль. Просто по-женски жаль. Хотелось подойти и сказать: «Да плюнь ты на этого индюка». Но вместо этого я забрала у вернувшейся Даши мороженое. — Мне нужнее, у меня горло горит, — буркнула я и подмигнула. Потом я взяла этот несчастный билет и пошла к автомату саморегистрации. Риск? Да. Огромный. Но что оставалось? Оставить ребенка в Калуге, рыдающего над своей мечтой о Сочи? Автомат пискнул и выплюнул посадочный талон. Прокатило. Я вернулась к ней. Протянула талон. — Готово. Можете не благодарить, Мария Генриховна. Она посмотрела на билет, потом на меня. Её губы дрогнули, собираясь то ли в упрек, то ли в улыбку. Но она просто кивнула. Тихо, почти незаметно. И я впервые увидела, как с её лица на пару секунд сползла эта маска Королевы. Я съела мороженое до последней крошки. Ангина взвыла, но мне было плевать. В конце концов, я её спасла. Я. Этот самый «хаос». И от этой мысли на душе стало странно, почти весело.

***

Идиотка

POV: Королева Пикник — «Глаза очерчены углём»

Раскладушка подо мной противно скрипнула. Пружина впилась в лопатку сквозь тонкий матрас. Где-то в темноте хихикала Яся, рядом сопела Варя. Воздух в комнате был спертым, пах детским потом, чипсами и чужим, незнакомым бельем. Я лежала с закрытыми глазами, тщетно пытаясь вызвать спасительное оцепенение сна, но мозг продолжал работать. Холодно, четко, беспощадно. Аэропорт. Мерзкая сцена. Я до сих пор чувствовала, как горели щеки, когда Араик бросил мне это «Разбирайся сама». На глазах у детей, на глазах у неё. Он выставил меня некомпетентной дурой, и в ту секунду я возненавидела и его, и эту поездку, и саму себя за то, что позволила этому случиться. А потом эта... Татьяна. Её «спасение» было верхом безрассудства. Проскользнуть через регистрацию с неверным билетом — это не решение проблемы, это русская рулетка. Нам просто повезло. Но она вернулась с этим посадочным талоном, как триумфатор, протягивая его мне с видом победителя. И я не нашла в себе сил даже отчитать её. Я просто молча взяла бумажку, чувствуя себя униженной вдвойне. Сначала мужем, потом — этой инфантильной девицей. Думала, это дно? Нет. В гостинице нас ждал второй круг ада. «Ваши номера заняты, произошла ошибка». Администратор смотрела на меня пустыми глазами, а Татьяна Викторовна просто хлопала своими, не зная, что предпринять. Естественно. Такие, как она, умеют только создавать хаос, а не разгребать его. Пришлось включать все свое обаяние и договариваться чтобы хотя бы заселили детей сразу. А после — два часа на заполнение анкет. Два часа за одним тесным столиком в холле. Она сидела так близко, что я чувствовала тепло её тела. От неё пахло унисекс-парфюмом — что-то резкое, с нотами цитруса и дерева. Несерьезный запах, подходящий подростку. На ней были растянутая толстовка и джинсы. Она грызла колпачок от ручки, хмурила брови и закусывала губы. Я заполняла документы за себя и за неё, пока она пыталась шутить с то и дело подбегающими детьми. Этот инфантилизм выводил из себя. Она вела себя так, будто сама приехала в летний лагерь. И она смотрела на меня. Слишком пристально. Без тени уважения или субординации. Просто изучала. Взгляд её тёмных глаз скользил по моему лицу, задерживался на губах, на шее. Это смущало, выбивало из колеи. Мне хотелось приказать ей: «Не смейте на меня так смотреть». Но я молчала, сохраняя маску невозмутимости. Раскладушка снова скрипнула. Татьяна повернулась на своем кресле у противоположной стены. В тишине был слышен её ровный выдох. Путешествие началось отвратительно. И я не понимала, чего ждать дальше. Эта женщина была не просто «хаосом». Она была вирусом, который проникал под кожу и нарушал все настройки. Она раздражала. Она бесила. Она была ходячей проблемой. Идиотка. Я не знала, к кому из нас двоих в тот момент относилось это слово.

***

Всполохи на ветру POV: Арлекино Земфира — «Хочешь?» Утро пахло морем и жареными чебуреками. Я сидела на теплой гальке, подставив лицо солнцу, и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Буквально час назад я гладила наглого рыжего кота у входа в столовую, а потом нашла за углом крошечную кофейню, где варили настоящий, густой, горький кофе. Я сделала глоток из бумажного стаканчика, и жизнь вдруг перестала казаться такой уж мрачной. Даже мысли о предстоящем разводе больше не вызывали тоски. Просто факт. Страница перевернута. Остаться одной? А что в этом страшного? Может, и правда, ну его, этот школьный театр? Рвануть в Москву, поступить на сценарные курсы... Жить. Просто жить. Дышать этим соленым воздухом, пить этот горький кофе и не думать ни о ком. Я подняла голову. На пирсе, у самой воды, стояла она. Ледяная Королева собственной персоной. В строгих брюках и легкой блузке. Смотрела вдаль, и вся её фигура была воплощением порядка и контроля на фоне дикого, вечного моря. И мне почему-то отчаянно захотелось нарушить эту картину. Нарушить дистанцию. Меня тянуло к ней. Не знаю, почему. Она раздражала до зубовного скрежета, но одновременно вызывала жгучее любопытство. Что там, под этой броней? Какая она, если эта сталь хоть на секунду потеплеет? Какая у неё улыбка, если она улыбнется по-настоящему? Я поднялась и пошла к ней, чувствуя себя хулиганкой, которая сейчас дернет за косичку отличницу. — Доброе утро, Мария Генриховна. Она вздрогнула, но обернулась без тени удивления. Будто ждала. — Доброе, — ответила она ровно. — Не спится? — Кофе слишком хороший, — я кивнула на свой стаканчик. — Хотите, в следующий раз принесу? Угощаю. В знак примирения. На удивление, она не отказала сразу. Секунду помедлила, глядя на меня изучающе, а потом кивнула. — Только без сахара. Это было почти... мило. — Замётано, — я улыбнулась. — Будет вам лучший американо на этом побережье. Считайте это одолжением как за вчерашнее спасение в аэропорту. Я сказала это легко, в шутку. Но в ту же секунду её лицо снова стало каменным. Она ощетинилась, как еж. — Татьяна Викторовна, сделайте одолжение, — процедила она ледяным тоном. — Больше никогда ничего для меня не делайте. Удар. Резкий, точный, оборонительный. Колючая. Я замолчала, а она отвернулась обратно к морю. Ветер трепал её волосы. Медно-рыжие, они горели на солнце, словно живые всполохи пламени. Белая, почти мраморная кожа на шее казалась беззащитной под этими огненными прядями. В её синих глазах отражалось море. Она была красива. Не просто красива, у нее был какой-то особенный, породистый типаж. Хищный и утонченный одновременно. И я поймала себя на том, что просто стою и пялюсь на неё. На изгиб шеи, на то, как ветер обрисовывает силуэт её блузки. А когда это я начала так засматриваться на женщин? Ну, было в студенчестве, играли в бутылочку на какой-то вписке. Поцелуй с однокурсницей. Было смешно, неловко и совершенно несерьезно. А сейчас... что это сейчас?

***

Интерлюдия. За бортом

POV: Маленькая придворная Сплин — «Романс»

Я свернула за угол гостиничного корпуса, туда, где пахло влажной землей и стояли ржавые качели, забытые с прошлого сезона. Здесь никто не увидит. Пальцы чуть дрожали, пока я доставала из пачки последнюю тонкую сигарету и чиркала зажигалкой. Дым. Горький, противный. Я не люблю курить, но сейчас это было необходимо. Как в кино. Нужно было что-то делать руками, пока внутри все рушится. Драматично. Пафосно. Да, я знаю. Но мне плевать. Саша. Он смотрит на Вику. На Вику. Не на меня. Как? Почему? Мне казалось, у нас всё решено. Король и Королева сцены. Ромео и Джульетта нашего захудалого драмкружка. Я его Прима. Так было в Калуге. А здесь, под этим дурацким южным солнцем, всё пошло прахом. Я вижу эти их переглядывания на репетициях, его идиотскую улыбку. А Вика еще и отмахивается, строит из себя недотрогу. Это нечестно. Это тупое, банальное предательство. И я осталась за бортом. Выброшенная из лодки с дурацким названием «первая любовь». Вокруг все куда-то плывут. Даже училки. О, я-то всё вижу. У меня на это глаз намётан. Татьяна Викторовна сегодня утром улыбалась так, как я никогда не видела. Не её обычная нервная усмешка, а по-настоящему. И я вижу, как они грызутся с Марией Генриховной. Шипят друг на друга, как кошки. Но это не просто ненависть. Там что-то еще. Что-то густое, как смола. Я вижу, как Королева тайно наблюдает за своей Арлекино. Из-за угла. Через головы детей. В столовой. Она думает, никто не замечает. А я замечаю. Вчера днем мы с Татьяной сидели на этих самых качелях. Я раскачивалась, а она сидела рядом и цитировала love is с вкладыша. И тут у нее зазвонил телефон. На экране высветилось что-то такое, от чего её лицо сразу стало серым. — Не берите, — вдруг сказала я. Сама не знаю, почему. Она посмотрела на меня, потом на телефон, и вдруг... проигнорировала его. Тишину заполнил звук мелодии. Нашей мелодии. И я начала двигаться. Прямо здесь, на этой заброшенной площадке. И это было так легко, так круто, что она засмеялась и тоже начала двигаться в такт. На пару минут мы обе забыли, кто мы. Просто две дуры, танцующие под дурацкую песню. И тогда я увидела её. Марию Генриховну. Она стояла вдалеке, у арки, увитой плющом. Стояла и смотрела. Она не хмурилась. Она не собиралась нас отчитывать. Она смотрела прямо на Татьяну, на то, как она кружится, задрав голову к небу. И Мария Генриховна улыбалась. Легкая, едва заметная улыбка, которую никто, кроме меня, не мог увидеть. Улыбка, от которой у меня по спине пробежал холодок. Я затянулась в последний раз и бросила бычок в траву. Капец. Вот эта история. Настоящая. Взрослая. Страшная. А я со своим Сашей... детский лепет. Я снова за бортом. Только теперь уже не своей маленькой лодки. А огромного, пиратского корабля, который несется прямо на скалы. И мне почему-то отчаянно хочется посмотреть, как он разобьется.

***

Близость POV: Королева Наутилус Помпилиус — «Дыхание» Вечер опустился на Сочи тихо, без пафоса. Я сидела на краю своей неудобной кровати и смотрела на телефон. Экран был темным. Мертвый черный прямоугольник. Араик не писал и не звонил. Вчера бы это меня разозлило. Сегодня — всё равно. Уже давно всё равно. Просто раньше я заставляла себя злиться, чтобы чувствовать хоть что-то. Что-то изменилось. Сломалось в привычном течении дней. Я даже не заметила, как мы с Татьяной перешли на «ты». Просто в какой-то момент это слово сорвалось с губ, и никто не поправил. Оно просочилось в разговор, как морская вода в трещину в корпусе корабля. В этой женщине, в этом ходячем хаосе, что-то все-таки было. Какая-то неправильная, исступленная сила. Я видела сегодня, как она репетировала с детьми. Как горела, объясняя Ане какую-то эмоцию, как почти плакала вместе с ней. Как трепетно она относится к этому своему нелепому спектаклю. Днем мы пили кофе на берегу. Она не обманула, кофе и вправду оказался на удивление хорош. Густой, без кислинки. Мы сидели на холодном пирсе, и я почти позволила себе расслабиться. И тут у нее зазвонил телефон. На экране высветилось: «Муж 1». Черт меня дернул за язык. Это мое проклятое любопытство. — Муж номер один? — съязвила я. — Есть и номер два? Она даже не посмотрела на меня. Просто проигнорировала звонок. — Развожусь, — бросила она, глядя на волны. — Так что вакансия свободна. Значит, слухи среди детей были правдой. Рассказала про нелепый случай с зевком. И я подумала, что нам обеим сейчас не звонят мужчины. Либо звонят, чтобы что-то потребовать. Не знаю, что на меня нашло. Какое-то помутнение. — А что... секс? — спросила я тихо, сама ужасаясь своему вопросу. Я ожидала чего угодно: шутки, упрека, возмущенного молчания. Но она повернулась ко мне, и во взгляде её не было ни тени смущения. Только какая-то взрослая, печальная мудрость. — А что секс? Секс — это просто. Сложнее с близостью. Это когда ты хочешь не просто тело, а всего человека. Когда смотришь на него и задыхаешься, потому что не можешь вместить. Когда... — она запнулась, — когда замираешь рядом. Она говорила об этом так просто, так откровенно. Про любовь, романтику, близость. И её слова глухо и болезненно отозвались где-то внутри меня, в том месте, которое я давно считала атрофированным. Близость. Господи, я забыла, что это такое. Когда на тебя смотрят — не оценивают, а видят. Когда ловят твои слова. Когда восхищаются. Когда рядом с человеком ты просто... замираешь. Это всё осталось там, в пыльной юности, до Араика, до статуса, до этой брони. Я испугалась. Испугалась этой откровенности, этой незащищенной раны, которую она так легко мне показала. Испугалась эха, которое её слова вызвали во мне. И я сделала то, что делаю всегда, когда страшно. Я сбежала. — У тебя... пятно от кофе на футболке, — сказала я. Невероятно глупо. Пошло. Я поднялась, не глядя на нее. — Мне нужно идти. Проверить детей. И я почти убежала. Сбежала с пирса, как напуганная девчонка, которой рассказали страшный секрет про взрослых. Её откровенность пугает. И дело не только в словах. Она вся — один сплошной оголенный нерв. И мне отчаянно хочется то ли спрятать её от всего мира, то ли дотронуться, чтобы проверить, ударит ли током.

***

Соленая вода и сладкая ревность

POV: Арлекино

Смысловые Галлюцинации — «Вечной молодой»

Море холодное. Боже, какое оно ледяное. Вода смыкает свои черные объятия над моей головой, забивается в нос, обжигает кожу сотнями ледяных игл. Платье, намокшее мгновенно, тянет вниз, как свинцовый саван. Я выныриваю, жадно глотая воздух пополам с солеными брызгами. Зубы стучат так, что слышно даже сквозь шум прибоя. Я качаюсь на волнах, глядя на далекий берег, и пытаюсь понять, в какой момент мой мозг решил, что сигануть с пирса — это отличная идея. Хотя нет. Я знаю. Всё началось еще днем. С того неуловимого момента, когда Королева потеплела. Я даже не заметила, как барьер рухнул. Просто в какой-то миг она перестала морщиться от моих шуток. Перешла на «ты». Сама предложила прогуляться вечером в город. И это было так странно, так интимно... Вдали от моей рушащейся жизни, от судебных исков и пустой квартиры, Мария вдруг показалась мне самым близким человеком во всей вселенной. Моим якорем. Я всё ещё бунтовала, паясничала, строила рожи витринам, пытаясь чувствовать себя живой. А она... она позволяла. Смотрела на меня снисходительно, как смотрят на любимую, хоть и бестолковую, собаку. Ей это нравилось. Я кожей чувствовала — нравилось. А потом мы услышали музыку. Дудук, смех, звон бокалов. Армянская свадьба выплеснулась из ресторана на набережную, как река вина. Там была жизнь. Настоящая, густая, как гранатовый сок. Мне отчаянно захотелось туда — погреться у чужого огня. — Идем? — спросила я, ожидая отказа. — Идем, — кивнула Мария. И в её глазах вспыхнул азарт. Это было маленькое безумие. Мы затесались в толпу гостей. Я чувствовала себя самозванкой. Мой внутренний социофоб орал и бился головой о стенки черепа. Люди пели так душевно, так громко, поздравляли молодых... Мне стало физически больно. Они женятся. Начинают. А я — заканчиваю. Я развожусь. Я не скучаю по мужу, нет. Я скучаю по тому, чего у меня с ним никогда и не было. По заботе. По праву положить голову кому-то на плечо и знать, что мир не рухнет. Я пила вино, пытаясь залить эту черную дыру внутри. А Мария... Мария была в своей стихии. Видимо, сказывались годы жизни с армянином. Она знала, как держать бокал, как улыбаться тостам, как отвечать на комплименты разгоряченных мужчин. Она ожила. Она запрокидывала голову, смеясь над чьей-то шуткой, и её белая шея в свете фонарей казалась сделанной из лунного света. Её окружили мужчины. Статные, громкие, щедрые на внимание. Они вились вокруг неё, как пчелы вокруг редкого цветка. Королева и её новая свита. И тут во мне что-то надломилось. Треснуло с противным звуком. Ревность. Острая, детская, жадная. Я смотрела, как она улыбается им. Как танцует в толпе мужчин. Как она сияет. Не для меня. Мне хотелось, чтобы она улыбалась только мне. Чтобы она танцевала для меня. Я хотела забрать её оттуда, спрятать, украсть. Мне хотелось топнуть ногой и заорать: «Она со мной!». Но я стояла в углу, сжимая бокал, и чувствовала, как её внимание утекает сквозь пальцы. Если я потеряю ещё и это... Если она выберет их блеск, а не мою тьму... Я взвою. Я сдохну здесь от тоски. Нужен был жест. Громкий. Глупый. Идиотский. Чтобы она повернулась. Чтобы она увидела меня. Да пошло оно всё! Разбег. Перила. Холодный воздух. И удар об воду. И вот я здесь. В ледяной воде. Платье липнет к ногам, тушь течет по лицу черными ручьями. Я захлебываюсь, кашляю, но смотрю на пирс. Музыка стихла. Свадьба замерла. У перил стоят двое мужчин — те самые, из её «свиты». Они дергаются, скидывают пиджаки, собираются прыгать за мной, спасать глупую пьяную бабу. Но Мария останавливает их. Один властный жест рукой. Ладонь вперед. «Стоять». Она стоит у самого края. Ветер треплет её волосы, платье бьется о ноги. Она смотрит вниз, на меня, барахтающуюся в темной воде. В её взгляде нет страха. Там недовольство. Там раздражение. Но она смотрит только на меня. Ни на кого больше. Она машет мужчинам, приказывая не лезть. — Не сметь, — читаю я по губам. Это её вода. Это её Арлекино. И доставать меня она будет сама. И от этой мысли мне становится тепло, даже в этом ледяном море. Я победила. Она снова моя.

***

Шторм в бутылке шампанского POV: Королева Сплин — «Маяк» Я опираюсь руками о холодный мрамор раковины и смотрю в зеркало. Маша, что произошло? В отражении — женщина с идеально подведенными глазами, в которых плещется паника. Мое сердце бьется где-то в горле, перекрывая кислород. Меня штормит. Господи, как же меня штормит. Еще час назад все было «по плану». А потом этот идиотский, отчаянный прыжок. Я стояла на пирсе и чувствовала, как кровь стынет в жилах. Когда эти «рыцари» скинули пиджаки, я рявкнула на них так, что они замерли. — Стоять! — гаркнула я. Потому что это моя проблема. Моя тонущая катастрофа. Она вылезла из воды, как побитый, но гордый пес. Тушь размазана, платье липнет к телу, с волос течет, один кроссовок потерян в пучине. Золушка из дурдома. И она улыбалась. Дрожала и шутила. Меня трясло от злости. Я хотела встряхнуть её, наорать, спросить: «Ты совсем больная?». Но вместо этого я купила ей эти чертовы устрицы. Зачем? Потому что она посмотрела на меня щенячьими глазами. И потому что мне нужно было чем-то занять руки. — Расскажи мне секрет, — вдруг попросила она, дрожа от холода, пока мы ждали заказ. — У тебя все идеально. Скажи какой-нибудь изъян. Я посмотрела на неё. Мокрая, жалкая, дерзкая. И я, неожиданно для самой себя, сдалась. — Зубы, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня нет своих зубов. Все — керамика. Она улыбнулась. Не злорадно. Тепло. Будто я подарила ей что-то важное. — Ну вот, Маша. Ты живая. Потом были устрицы. Она брала этих скользких моллюсков и... выбрасывала в море. — Живи, маленькая, — шептала она каждой раковине. Акция благотворительности за мой счет. Абсурд. Бред. Я должна была разозлиться. Но я смотрела на это и чувствовала... нежность? Черт возьми, я позволяла ей этот каприз. Мы шли в гостиницу. Шампанское в моей руке, её телефон, из которого орала какая-то пошлая попса. Она скакала на одной ноге, пританцовывала, пытаясь согреться. Я не выдержала. — Стоять, — скомандовала я. — Снимай. Мы стояли в тени платанов, на темной аллее. — Что, прям здесь? — она испуганно округлила глаза. — Ну что за дурацкие ролевые игры, Мария Генриховна? — Снимай мокрое, Татьяна! Заболеешь — я тебя уволю, — процедила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Она начала стягивать платье. Ткань застряла на плечах. Я шагнула к ней, помогла стянуть через голову. Платье я забрала. И мне, вдруг, стало душно. Под мокрым тряпьем на ней было черное белье. Красивое. Слишком красивое для учительницы. Бледная кожа в свете фонаря казалась фарфоровой, светящейся. Каким же идиотом надо быть, чтобы оставить её, подумала я о её муже. Я молча сняла свой пиджак. Огромный, теплый, пахнущий моим парфюмом. Набросила ей на плечи. Она тут же закуталась в него, утонув в шерстяной ткани. — Спасибо... — выдохнула она. Дрожь била её крупной рябью. Тушь превратила её глаза в маску Пьеро. Я шагнула ближе. Инстинкт? Глупость? — У тебя тут... — прошептала я, и мой большой палец коснулся уголка её глаза, стирая черный потек. Её кожа была ледяной, но под пальцами горел огонь. Она замерла. Перестала улыбаться. Её взгляд прикипел к моим глазам, а потом медленно, тягуче соскользнул ниже. На мои губы. Воздух между нами стал густым, как мед. Меня накрыл животный ужас. Маша, что ты творишь? Ты — завуч. Ты — замужняя женщина. Ты — стена. Но я не могла оторваться. Я смотрела на её полуоткрытый рот и понимала: если она сейчас подастся вперед, я пропала. И она подалась. Медленно. Словно под гипнозом. Миллиметр за миллиметром. БЗДЫНЬ! Бутылка шампанского выскользнула из моей вспотевшей ладони. Удар об асфальт был оглушительным. Грохот покатился по пустой улице, как выстрел. Она дернулась. Я отшатнулась, едва не наступив на бутылку. Магия разрушилась. Реальность ударила под дых. — Ты... ты завалилась на меня, — пробормотала я первое, что пришло в голову. Бред сивой кобылы. Мне хотелось бежать. Развернуться и бежать до самой Калуги. Но я — Королева. Я держу лицо, даже когда внутри атомный взрыв. — В таком виде к детям нельзя, — отрезала я сухо. — Переночуешь у меня. Здесь отдельный номер. — Слушаюсь... — тихо ответила она. Мы вошли в номер пять минут назад. Она юркнула под одеяло прямо в моем пиджаке и накрылась с головой, как напуганный ребенок. А я... я спряталась в ванной. Я открываю кран на полную. Ледяная вода. Умываюсь, размазывая по лицу остатки своего макияжа. Что теперь делать? Там, за тонкой дверью, в моей кровати, лежит женщина, которую я хочу поцеловать до потери пульса. И которую я ненавижу за то, что она заставила меня это почувствовать. Нужно выйти. Нужно что-то сказать. Нужно немедленно это всё прекратить. Я выключаю воду. В зеркале — чужой, безумный взгляд. Ну что, Маша? Виниры на месте. А душа?

***

Кнопка «Выкл»

POV: Арлекино

Агата Кристи — «Как на войне»

Уснуть невозможно. Сон — это для тех, у кого в крови покой, а не шампанское и адреналин. Я лежала в темноте и слышала, как тихо посапывает Мария. Притворяется. Она перекатилась на самый край кровати, накрылась отдельным одеялом, снова возвела между нами невидимую стену. Будто ничего и не было. А всё было. Мне до сих пор кажется, что это пьяная фантазия, но нет. Я чувствую её запах на своей коже — Tom Ford, смешанный с запахом моря и паникой. Я чувствую её вкус на своих губах — шампанское и страх. Когда она вышла из ванной — свежая, строгая, в этой короткой шелковой ночнушке, которая была греховнее любого кружевного белья, — я думала, всё. Приплыли. Пан или пропал. Я начала нести чушь. Цитировать фразы из «Земляничного вина», как полоумная. Мне так отчаянно не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. — Давайте разговаривать! — настаивала я, притворяясь пьяной. Так было легче. Я закрыла ей глаза ладонями. Она дернулась, но не убрала мои руки. Только прошептала, и в этом шепоте было столько усталости: — Тань... Она хотела остановиться. А я хотела, чтобы этот поезд сошел с рельсов. — Уже четыре утра, — упрекнула она. — Где у тебя кнопка «выкл»? — спросила она, стоя так близко, что я чувствовала жар её кожи. Неправильный ход, Королева. Он только распалил меня. Я выгнула шею, показывая венку. — Здесь. Она замерла. Сглотнула. Её идеальные губы дрогнули. — Нажми туда сама, — бросила она, выключила свет и снова скрылась. Я лежала в темноте и ждала. Она вышла. Легла. Повернулась спиной. Я пошла в ванную. Посмотрела в зеркало на своё отражение — растрепанная, с безумными глазами. Таня, что ты творишь? Ты можешь потерять всё. А что — всё? Работу? Ладно, уеду в Москву. Мужа, который ушел? Уважение людей, которые всё равно врут? Я и так уже всё потеряла. Я хочу жить. Хочу чувствовать. Я вышла. Она лежала спиной ко мне, но я видела, как едва заметно дрожат её плечи. Она не спит. Господи, как же я хочу её. Как она прекрасна в этой своей притворной беззащитности. — Маш? — прошептала я в темноту. Тишина. Я протянула руку и положила ей на плечо. Она вздрогнула, как от удара током. Я чуть усилила нажим, мягко поворачивая её к себе. В полумраке её глаза казались огромными, полными испуга. Я нависла над ней. Она смотрела мне в глаза, потом на губы. — Таня... не надо, — выдохнула она. Это «не надо» было последней каплей. Это было не «нет». Это была мольба о спасении от самой себя. Я наклонилась и поцеловала её. Жестко, требовательно, затыкая этот последний протест. Секунду она была как камень. А потом её рука взметнулась, вцепилась в мои волосы, и она ответила. Ответила так, будто умирала от жажды и я была единственным источником воды в пустыне. Это был не поцелуй. Это была война. Битва за право чувствовать. Мои руки скользили по её телу, под тонким шелком ночнушки. Её кожа была гладкой, упругой, горячей. Она выгибалась подо мной, отвечала на каждое движение, и её стоны тонули в моих поцелуях. — Не надо, — повторила она шепотом, но её бедра уже прижимались к моим, опровергая слова. В какой-то момент роли сменились. Она перевернула меня под себя одним резким, сильным движением. Теперь Королева была сверху. Её глаза горели в темноте. Власть вернулась к ней, но это была уже не холодная власть завуча. Это была власть женщины, которая слишком долго себе всё запрещала. — Ты этого хотела? — прошипела она, её пальцы сжали мои запястья. — Хотела хаоса? Получай. Она целовала меня так, будто хотела съесть. Её губы были везде — на шее, на ключицах, на груди. Её движения были точными, выверенными, почти жестокими. Она нашла мою кнопку «выкл» и нажала на неё, не спрашивая разрешения. Я плавилась под ней. Теряла себя, растворялась. Это было больно и сладко одновременно. Я вцеплялась в её спину, царапала, оставляя следы на её идеальной коже. — Смотри на меня, — приказала она, и я открыла глаза. Она смотрела сверху вниз, её лицо было в тени, но я видела, как блестят её глаза. Она победила. Она сломала меня. Она сломала себя. И в тот момент, когда мир взорвался белым светом, я услышала, как она шепчет мое имя. Не как завуч, не как королева. А как женщина, которая нашла то, что искала всю жизнь. Мы лежали в тишине, задыхаясь. Переплетенные тела, смятые одеяла. Война закончилась. Она не отстранилась. Просто обняла меня, уткнувшись лицом мне в шею. Я чувствовала её дыхание на своей коже. Она дрожала. Я погладила её по волосам. Рыжие, мягкие, пахнущие её дорогим шампунем. Она не сказала ни слова. И в этой тишине я поняла. Я не потеряла всё. Я только что нашла.

***

Самшита нет POV: Маленькая придворная Агата Кристи — «Сказочная тайга» Солнце жарило нещадно. Тисо-самшитовая роща оказалась каким-то кладбищем: серые, голые остовы деревьев, никакой зелени, только колючая пыль и ощущение полной безнадеги. Говорили, что какую-то там бабочку-огневку завезли перед олимпиадой, и она всё сожрала. Ну и отлично. Очень символично. У нас всё так: снаружи вывеска «Курорт и Театр», а внутри — сожранные деревья и труха. Я оторвалась от всех, пиная пыльные камни. Злость бурлила в горле, как дешевая газировка. Серьезно? Отдать мою роль Хомяку? Оксане, которая даже реплики выговорить не может без одышки? Просто потому, что я сказала что ее роль не значительна? Глупые учительницы. Идиотские взрослые. Они думают, что если они нацепили маски «мы просто коллеги», то никто ничего не поймет? Я же видела их утром. Видела их в постели… А потом, Мария Генриховна была застегнута на все пуговицы, прямая, как этот сухой ствол самшита. А Татьяна Викторовна... Таня выглядела так, будто по ней проехал поезд, но она почему-то этому рада. У нее был этот взгляд... расфокусированный. Я ненавидела их в этот момент. За то, что Татьяна Викторовна забрала у меня главную роль. Марию Генриховну, за то, что уколола про Антипова. За то, что они строят из себя фиг знает что. — Я всё видела, — бросила я буквально пол часа назад Татьяне. — Я всё родителям расскажу. Господи, какая же я дура. Зачем я это сказала? Это было так низко, так... по-детски. Шантаж? Серьезно, Ань? Я ведь не такая. Я же Прима. Но в тот момент мне так хотелось сделать им больно. Хотелось, чтобы они тоже почувствовали этот холод за бортом. Я посмотрела назад. Они шли рядом, но подчеркнуто далеко друг от друга. Мария Генриховна что-то выговаривала Татьяне холодным тоном, возвращаясь к своему образу Королевы-завуча. Опять на «вы». Опять эта дистанция. Как же это тошно — притворяться, когда у тебя глаза горят от одного взгляда на человека. Я ведь, если честно, не собиралась никому ничего рассказывать. Наоборот. Мне в глубине души нравилось, что между ними было что-то настоящее. Не это моё нытье по Сашке Антипову, который сейчас плетется рядом с Викой и пытается ее рассмешить, а настоящий взрыв. Со всплесками моря, битым стеклом и, наверно, сорванными голосами. Всё стало слишком сложно. Я хотела простого лета: сцена, аплодисменты, первый поцелуй на закате. А получила какую-то русскую версию «Эйфории». Сочи, пыль, дохлые бабочки и роман двух училок, который висит над группой как грозовая туча. И я во всём этом — всего лишь статист. Даже не дублер. Я достала телефон, сфотографировала серые ветки. Подписала: «Самшита нет. Смысла тоже». Татьяна Викторовна обернулась, поймала мой взгляд. В её глазах была такая тоска и такая нежность одновременно, что мне стало стыдно за свою угрозу. Она знала, что я знаю. И ей было не страшно. Добро пожаловать в настоящий театр, Анечка. Где декорации сгнили, а актрисы целуются в темноте за кулисами, зная, что спектакль вот-вот отменят. Я спрятала телефон и пошла медленнее. Нужно было подождать группу. Спектакль «Земляничное вино» переименовали, кастрировали, но играть его всё равно придется. Даже если главная героиня теперь — Хомячиха.

***

Королевство кривых зеркал

POV: Королева Пикник — «Королевство кривых»

Я сижу на краю кресла в своём номере. Спина прямая, руки сложены на коленях — поза безупречного завуча, готового к совещанию. Но я не на совещании. Я смотрю в стену, на дешевые обои в цветочек, и жду, когда этот кошмар закончится. Вчерашняя ночь… Боже. Каждый раз, когда я моргаю, я вижу её лицо. Я чувствую эти руки, запах шампанского и этот отчаянный, тягучий ритм, в котором я потеряла саму себя. Маша, что ты натворила? Моя репутация. Моя жизнь, выстроенная по линеечке, по ГОСТу, по инструкции. Весь этот храм благоразумия, который я возводила десятилетиями, рухнул за несколько часов. Одна ночь — и я больше не та, кем себя считала. А утром… утром наступила расплата. Эта драма-квин Аня заглянула в номер. Всего на секунду. Одной секунды было достаточно, чтобы моё сердце ухнуло куда-то в бездну сточных вод Сочи. Две женщины. Одна кровать. Постель, на которой написано «преступление». Аня видела всё. Её взгляда, острого, как бритва, хватило бы, чтобы пустить мою карьеру под откос за один телефонный звонок в родительский комитет. А Араик? Мысленно я возвращаюсь к нему. Он не заслужил этого. Каким бы он ни был собственником, каким бы скучным ни казалось наше сожительство — он обеспечивал мне этот покой. И я предала его. Предала всё. Злость. Она жжет меня изнутри. Я зла на Татьяну — за её наглый бунт. Я зла на саму себя — за слабость. Я зла на организаторов этого нелепого фестиваля, которые превратили нашу поездку в сюрреалистичный фарс. Естественно, я мгновенно вернула дистанцию. Ледяная маска приклеилась к лицу почти безболезненно. Только губы до сих пор немного покалывает от её поцелуев. И это — самая невыносимая мука. Полчаса назад я вошла в номер и увидела её. С Оксаной. Татьяна стояла в профиль ко мне. На ней было облегающее платье, которое подчеркивало всё: каждый изгиб талии, линию груди, ту самую линию, которую я… Я закрыла глаза на секунду, борясь с накатившей тошнотой. Так нельзя. Это садомазохизм в чистом виде. Смотреть на неё и помнить каждое её микродвижение, понимая, что теперь между нами — пропасть, которую я сама же и вырыла. Я просто хочу домой. Хочу, чтобы всё это оказалось дурным сном. — Мария Генриховна, а Таня мне всё рассказала, — вдруг выдает Оксана. Мир замер. В ушах зазвенело. Я почувствовала, как по позвоночнику стекает холодный пот. Ну вот и всё. Финиш. Татьяна Викторовна не умеет держать язык за зубами. Сейчас начнется скандал, позор, увольнение… сердце зашлось в бешеном, предсмертном ритме. — …про разбитое пианино в репетиционном зале. Ох уж эти дети! Я едва не сползла со стула. Облегчение было настолько острым, что захотелось рассмеяться в голос, до истерики. Пианино. Господи, всего лишь дурацкое пианино! А потом — записка от Ани. Драма продолжается. Подростки просто не могут без этого дышать. На секунду мне стало по-настоящему страшно за эту девочку, но больше — я была рада. Рада, что Татьяна тут же сорвалась с места, бросилась на поиски, оставила меня одну. Я больше не могла её видеть. Не могла выносить её близость, её платье, этот воздух, который мы делили на двоих. Надо завершить фестиваль. Достойно. Получить диплом, рассадить детей по местам, дотерпеть до Калуги. Татьяну уволят по приезде. Решение принято и обсуждению не подлежит. Закрыть театральный кружок. Закрыть её в памяти. Отрубить, как гангренозную конечность. Мы больше никогда не увидимся. Я вернусь к Араику, к ужинам из долмы, к проверке отчетов. Всё станет как прежде. Я снова посмотрела в зеркало. Глаза были сухими. Ледяная королева вернулась на трон. Но почему-то в зеркале я видела не себя, а ту устрицу, которую Татьяна выбросила в море. Выживу ли я на свободе? Или мой дом — эта стеклянная банка, в которую я так спешу вернуться? В коридоре послышались шаги. Скоро всё закончится. Слава Богу. Скоро всё закончится.

***

Земляничное вино POV: Арлекино Кино — «Кончится лето» Снова гул самолета. Снова этот вибрато под ребрами, но теперь он не пугает. Я прижимаюсь лбом к стеклу иллюминатора. Внизу проплывает Сочи — город, который за одну неделю успел стать моими личными декорациями для драмы высшего разряда. Мы летим домой. Квартира, документы о разводе, Москва... я пока не знаю, как буду жить. Но я знаю, что буду делать это иначе. За эту неделю со мной произошло больше, чем за последние пять лет скучного замужества. Развод, увольнение и... Маша. О чем я думала? Чего я ждала после той ночи? Что мы проснемся, возьмемся за руки и гордо заявим всему миру о своих чувствах? Глупости. У жизни нет сценариста, который заботится о хэппи-энде. В жизни всё случается больно, неловко и без репетиций. Мария Генриховна осталась верна себе. Утром она надела свою ледяную маску, как рыцарское забрало, и вышла к детям завучем года. Дистанция, «вы», сухие распоряжения. Она сказала мне правду: кружок закрывают. Школа избавляется от «нерентабельности». Детей жалко — они искренне плакали потом. Себя? Нет. Увольнение из этой душной школы кажется мне теперь актом милосердия. На сцене всё тоже пошло не так. Вместо Ани роль играла Вика. Вместо философии — попытки жюри не разглядеть в названии «пропаганду». Но знаете, что? Аня, моя маленькая придворная драма-квин, после того утра, когда она потеряла и роль, и парня, и веру в идеальных взрослых, внезапно... повзрослела. В её взгляде появилась тишина, которая сослужит ей в жизни хорошую службу. Она научилась смотреть правде в глаза. И я, кажется, тоже. Я больше не злюсь. Не злюсь на организаторов-чинуш — мир так устроен, в нём всегда будет мало места для настоящего искусства. Не злюсь на Марию за её «трусость». Потому что я видела её настоящую. Под одеялом, под моим взглядом, без её выканий и кашемировых лат. Она подарила мне это лето. Она заставила меня, мертвую и пустую, снова почувствовать ток в жилах. Я смотрю через пару рядов от себя. Вижу её затылок, безупречную линию шеи. Она сидит неподвижно, застыв в своём кресле. Она возвращается к своему мужу, к своей золотой клетке. И я готова её отпустить. Если ей так спокойнее — пусть. Но я никогда не забуду тот банкет. Весь этот официальный пафос, лица организаторов, похожие на засохшее желе. И Мария, которая подошла ко мне и спросила: «Что мне для тебя сделать?». И она принесла их. С главного торта. Две шоколадные театральные маски. Грустная и веселая. Она просто положила их передо мной, под охреневшие взгляды жюри. И это был её бунт. Её маленький, шоколадный манифест. Наш тайный шифр. Я заулыбалась тогда так, что, кажется, щеки заболели. Тепло разлилось по телу — сильнее, чем от вина. В этой женщине внутри столько огня, что она сама его боится. И если ей нужно греться о своего скучного мужа, чтобы не сгореть дотла — я не вправе её судить. Я закрываю глаза под ритмичный стук двигателя. В голове звучит: «И если тебе станет страшно — нажми кнопку сама». Я нажимаю. Лето закончилось. Но, Боже, как же хорошо, что оно вообще было.

***

Пробуждение

POV: Королева Би-2 — «Серебро»

Дорога от аэропорта расплывалась перед глазами серой, дрожащей лентой. Я вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели, напоминая неоновые трубки под кожей. Каждая вспышка встречных фар — как пощечина. Горло перехватило, слезы душили, обжигая щеки, но я из последних сил держала лицо. Привычка. Проклятая, въевшаяся в плоть привычка казаться безупречной, даже когда внутри — пепелище. Перед глазами стояла Татьяна. Её растрепанные кудри, её сумасшедший взгляд и эти слова, которые она бросала в лицо Араику, словно гранаты с выдернутой чекой. Она ведь не умеет притворяться. В ней нет этого ядовитого слоя вежливости, который покрыл мою жизнь, как пыль старую мебель. Она — самый честный, самый болезненно настоящий человек на этой планете. — Знаете, Араик, мне совершенно не хочется возвращать вам вашу жену, — сказала она там, на парковке аэропорта. Её голос звенел, привлекая внимание скучающих водителей. — Да забирай, — бросил он, лениво закуривая. Даже не глядя в мою сторону. — Ты хоть знаешь, во сколько мне обходится её содержание? Это был не разговор мужа и коллеги. Это был торг. И лотом на этом торге была я. Бездушная функция в кашемировом пальто. И тогда Татьяна сделала шаг вперед. Она смотрела на него, но я чувствовала, что говорит она мне. — А вы знаете… вы хоть знаете, какого цвета у неё глаза? Боже. В ту секунду мир пошатнулся. Мне показалось, что асфальт сейчас уйдет из-под ног. В этом простом, наивном вопросе было больше правды и защиты, чем во всей моей двенадцатилетней «правильной» жизни. Она не спорила о деньгах. Она говорила о моей душе, которую он даже не замечал за блеском золотых сережек. «Маша, очнись!» — кричал каждый нерв в её теле. А потом, когда у него не осталось аргументов, она подошла ко мне. Остро, резко, почти зло выдохнула прощание и поцеловала в щеку. Словно ткнула иглой, впрыснув противоядие прямо под кожу. У всех на глазах. По-детски? Нет. Я вела машину. Умная, исполнительная, безупречная жена. И меня рвало на части. Зачем она меня разбудила? Зачем дала почувствовать вкус этой соленой, опасной свободы, чтобы я сейчас добровольно заперла себя обратно в свой золотой склеп? Я не хочу. Слышишь, Татьяна? Я больше так не могу. Я посмотрела на Араика. Он полудремал на пассажирском сиденье, довольный, что «кризис миновал», считая меня своей удобной, дорогой собственностью. И это было так горько. Так невыносимо пошло. Я резко вывернула руль и со скрежетом нажала на тормоз, съезжая на обочину. Шины взвизгнули по гравию. — Маш, что происходит? — он встрепенулся, протирая глаза. — Зачем ты здесь встала? Забор какой-то… Я не дышала. Пальцы до боли вцепились в руль. Я медленно повернула к нему голову и посмотрела в упор. Прямо в его скучающие глаза. — Выходи из машины. — Что? — он нахмурился, не понимая, думал — шутка. — Выходи из моей машины, Араик. Прямо сейчас. Хватит. Вызовешь такси. — Маш, ты там совсем чокнулась в своем Сочи? Спектаклей пересмотрела? — Нет, — я выдохнула это с каким-то неистовым облегчением. — Я очнулась. Я ухожу. Официальное заявление пришлю позже. Через юристов. Он молчал долго. Внимательно изучал моё лицо, пытаясь найти там привычную покорность. Не нашел. Сплюнул под ноги, прямо на коврик, и, поджав губы, вышел, с силой хлопнув дверью. — Сама же первая приползешь, когда карта заблокируется! — крикнул он сквозь стекло. Я дождалась, пока он отойдет на несколько метров. Резко выжала сцепление, ударила по газу. Мотор взревел. Я развернулась и рванула обратно. Я гнала десять минут. Каждое дерево, каждый дорожный столб летели навстречу, подгоняя. И вот он — автобус. Пыльный, такой родной и нелепый. Я обошла его и плавно подрезала, преграждая путь. Наступила пауза длиною в вечность. Из автобуса растерянно вышла Татьяна. Волосы растрепаны, воротник куртки криво подвернут. Она смотрела на мою машину, и в её глазах читался страх вперемешку с безумной надеждой. Я вышла из автомобиля. Медленно обошла его, открыла переднюю пассажирскую дверь. Мои движения были четкими, спокойными, словно я исполняла главную роль своей жизни. Я вернулась к капоту, облокотилась на него и спрятала руки в карманы пальто. И я почувствовала это. Плотный, теплый ком в горле наконец рассосался. Уголки губ предательски, совершенно «не по-завучевски» поползли вверх. Ухмылка. Настоящая, дерзкая. Татьяна смотрела на меня, затаив дыхание. А потом... она вдруг мягко, с облегчением засмеялась. Поправила сумку на плече и села в мою машину. Дети прилипли к стеклу автобуса — целая галерея маленьких, любопытных лиц. Даша, Карина... И Анна Павлова. Она улыбалась через стекло. Маленькая придворная видела, как Королева только что сожгла свой замок дотла. И она одобряла. Мы сели в салон. Захлопнули двери, отсекая шум трассы. Спустя пять минут я свернула на проселочную обочину, где стояла тишина, прерываемая только треском остывающего мотора. Мы молчали. Я чувствовала, как внутри меня рождается что-то новое. Тихая, спокойная уверенность. Я повернулась к ней. — Какого цвета у меня глаза, Тань? Она улыбнулась. Так нежно, что у меня перехватило дыхание. Она протянула руку, касаясь кончиками пальцев моей щеки. — Синие. Они синие, как штормовое море, Маша. И она поцеловала меня. Жадно. Глубоко. До головокружения. Руль мешал, ремень безопасности впивался в плечо, но это не имело никакого значения. Я обнимала её, вдыхала её запах — кофе, сигарет и остатков моря — и мне впервые за тридцать лет было просто хорошо. Спокойно. Правильно. Я — живая. Я больше не «содержание». Я — часть этого бесконечного, безумного лета, которое для нас никогда не закончится.