Пай-мальчик

Громкая музыка и громкие голоса, полумрак, разбавляемый разноцветными вспышками, спёртый запах алкоголя, пота и сигарет. Так начинается по-настоящему взрослая жизнь. Посвящение в студенты было неотъемлемой частью начала обучения, которое запретили пропускать старшие курсы, обещающие тусовку года и незабываемый опыт. Пока что Ацуши не особо оценил чужие обещания, которые, в общем-то, соответствовали содержанию и сути, но по ощущениям были чем-то не настолько увлекательным. Он бы не назвал себя хорошим мальчиком, всегда возвращающимся домой в строго обозначенное время, получающим исключительно положительные оценки и помогающим каждой нуждающейся в крепком мужском плече бабуле, которой нужно перейти дорогу или донести тяжёлые сумки. Иногда он был таковым, действительно, но иногда у него не было на это сил. Он всегда должен быть хорошим, но это всегда утомляет. Хочется показать всем средний палец, послать к чёрту, развернуться и уйти куда-нибудь подальше от требовательного голоса, указывающего ему, как жить. Может быть, именно поэтому он был здесь. Он никогда не любил тусовки, громкую музыку и алкоголь, но если ему что-то запрещали — значит, это нужно было пробовать. — Ацуши, будешь? — спрашивает один из его одногруппников Танидзаки. Они иногда общаются между парами, ходят вместе в кафетерий, но на этом всё. — Буду, — отвечает Ацуши, будто бы автоматически, даже не особо вглядываясь в то, что ему наливают. — Я знал, что ты хороший человек, — говорит Дазай, старшекурсник с того же направления. Как будто бы безотказность делает человека хорошим. Ах, да. Ацуши хмыкает, а затем берёт в свои руки стакан, смотря на переливающуюся жидкость. Кто-то точно добавил в бутылку пищевые блёстки. Это красиво, но затрудняет определение напитка. Ацуши пробовал совсем немного из существующих вариантов, но надеялся хотя бы быть готовым к тому, что сейчас попадёт в его глупый организм. Потому что запах напитка не дал ему вообще никаких подсказок. Он пробует и сразу морщится от градуса. Слишком резко. Кто-то смеётся, кто-то тоже пробует, а кто-то подливает ему ещё. Так много людей вокруг — либо половина присутствующих не имеет никакого отношения к их факультету, либо эта половина бесстыдно пропустила уже месяц занятий. Музыкальная композиция меняется, и кто-то визжит. Ацуши бы тоже завизжал, если бы включили что-нибудь из его плейлиста, но здесь немного другие запросы. Становится громче, и хочется сбежать от назойливого шума, поэтому он решает пойти во двор. Здесь пахнет началом мая, сигаретным дымом и чьим-то терпким, пряным парфюмом. Сандал, кашемир и розовый перец, кажется. Хотя бы не так душно, как внутри помещения, и это уже что-то. В руке всё ещё находится одноразовый яркий стакан с непонятным напитком блестящего серо-розового цвета. Ацуши закуривает — приобретённая пару недель назад привычка для поддержания коммуникаций — и медленно выдыхает дым. Тот блестит в свете уличных фонарей не хуже пищевых блёсток, и завораживает своим медленным изящным движением. Ацуши слышит шорох, и только тогда осматривается, видя в тени совсем рядом неизвестного ему парня. — О, я тебя не заметил, — начинает Ацуши. — Тоже достал шум? — И шум, и слащавые мальчишки со своим small talk. Ацуши хмыкает. Какая же сука. Интересно. — Хочешь поговорить о чём-то глубоком? — ухмыляется Ацуши, снова выпуская из лёгких сигаретный дым. — С тобой? Нет. — Ну ладно, — окурок летит в мусорку. — Я не обидчивый. Ацуши смотрит на своего недо-собеседника, отмечая, что они уже точно виделись где-то на общих парах, а затем идёт обратно в помещение. Ацуши мог бы остаться этому мудаку на зло, но он слишком уважает чужие границы. Нет — значит нет. В нос снова ударяет спёртый запах алкоголя, и голова кружится от калейдоскопа различных ароматов. Он допивает содержимое своего стакана, а затем подходит к столу и наливает что-то новое. Можно было только надеяться, что градус сейчас не понизится, чтобы позже не стало плохо, но кто Ацуши такой, чтобы не рисковать? Хотелось отключиться от всего вокруг, а значит нужно было напиться. Жарко и душно, всё кружится, появляется беззаботная улыбка на лице. Движения людей перед глазами размываются, всё такое ломаное, аритмичное, покачивающееся. Он тоже пытается танцевать, смеётся, легко. Он выныривает из этого состояния внезапно, и находит себя в крайне неприятном положении — блюющим перед унитазом, вокруг воняет, а ему плохо, плохо, плохо. Голова раскалывается, комната кружится, плиткой на стенах вырисовывая виражи. После нескольких секунд передышки его снова тошнит, и он вмиг жалеет о том, что его тупость и недальновидность затуманили остатки рационального. — Мда… Жалкое зрелище. Ацуши замирает, понимая, что он здесь не один. Как же это плохо. Не так он представлял себе завершение вечеринки. — К чёрту… иди… — отвечает он, прежде чем его снова выворачивает. Мерзко от ощущений и запаха, но хуже — быть в этот момент не одному. Знать, что твой позор запечатлён в чьей-то голове. — Очень любезно, — отвечает этот кто-то, кого Ацуши всё ещё не может поймать взглядом, потому что отвлекается на другие неприятные вещи. — Вода и таблетки на раковине. Затем хлопает дверь, и Ацуши понимает, что остался один. Позывы кончаются, и он наконец-то может умыть лицо, чтобы почувствовать себя хоть чуточку лучше. Холодная вода помогает лишь на пару секунд, а затем он снова чувствует лавину головной боли, которая раскрывается, словно весенний цветок, где-то прямо внутри его грёбаной черепной коробки. На раковине он действительно находит и стакан с водой, и блистер таблеток от головной боли, и это выглядит как спасение. Вроде бы с издёвкой и сарказмом, но спасение.

***

Выходные на реабилитацию, и вот он снова идёт в университет. Ацуши всё ещё не до конца осознавал, почему он подал документы именно на факультет урбанистики, но вот он здесь. В начале учебного года им говорили, что первый семестр будет проходить легко, но мозги закипали уже сейчас. Не он один пребывал в крайне вялом состоянии, и такое единение в каком-то смысле успокаивало. Рядом с ним садится один из его однокурсников, и в голове Ацуши появляются какие-то очень-очень смутные, но воспоминания. Они виделись на парах, на вечеринке, но как будто было что-то ещё. — Что ты на меня так смотришь? — спрашивает парень, даже не смотря на него в ответ, и начинает доставать тетрадь и ручки. — Мы не в музее. — Почему ты сюда сел? — спрашивает Ацуши, не до конца понимая, как ему реагировать. Он надеялся получить ответы на вопросы в голове, но в итоге прозвучало грубо. Потому что этот парень складывает руки перед собой и начинает смотреть в упор, грозно, как будто Ацуши — самый глупый человек на свете. — Ты видишь свободные места где-то ещё? — спрашивает, наконец, он, и только тогда Ацуши понимает свой главный прокол. Замечательное начало коммуникации. Ацуши всегда умел налаживать контакт. — Извини, сразу не сообразил, — запоздало отвечает он, и прежде чем выдать что-то ещё, его прерывают. — Я так понял, ты вообще очень тяжело соображаешь. — А ты чего такой агрессивный? — не выдерживает Ацуши. Он пытается сохранять спокойствие, но его выводят будто намеренно. — Я тебе что плохого сделал? Парень ухмыляется, и ощущение того, что Ацуши ходит по грани, увеличивается в несколько раз. — Мало того, что твои мыслительные процессы крайне медлительны, так у тебя ещё и память как у рыбки? Ацуши сжимает кулаки, пытаясь пропустить оскорбления мимо ушей: — Да. Я ничего не помню. Поэтому и не понимаю, о чём ты говоришь. Расскажи, пожалуйста. Как-то резко всё окружающее вокруг затихает, и становится понятно, что преподаватель зашёл в аудиторию и началась пара. Очень вовремя. Ацуши неловко отворачивается от своего однокурсника, надеясь, что они ещё продолжат этот разговор, потому что чувствовать себя идиотом непонятно за что — не очень приятно. Преподаватель вещает монотонные вещи, где-то вверху тихо гудят лампы с мертвенно холодным светом. Рядом сидящий человек максимально сосредоточен на лекции, выводит строчки иероглифов аккуратным, чуть резким движением руки. Он одет во всё чёрное, и глаза у него чёрные, как бездна, из которой нет путей обратно. И волосы тоже чёрные, только кончики прядей у лица окрашены переходом в белый. Странное решение, но допустим. Ацуши ловит себя на мысли, что, пока он смотрит на чужую сосредоточенность, в его собственной голове остаётся полная пустота. Поэтому он переключается на учёбу. За делом время идёт намного быстрее, и пара заканчивается как-то даже немного неожиданно. Парень рядом слишком быстро собирает свои вещи и уже готовится уходить. — Стой! — возмущённо протягивает Ацуши. — Мы не договорили. — Мне нужно идти, — и, действительно, стремительно покидает аудиторию. Абсолютно наплевательское отношение. Ацуши злится, спешно закидывая всё в рюкзак, а затем бежит следом. В толпе силуэт, конечно, сразу теряется, но Ацуши не из тех, кто быстро сдаётся. Он находит его уже спустя пару минут, и преграждает путь, слегка одёргивая за плечо: — Какого хрена я должен вылавливать тебя? — Будь поаккуратнее, — отвечает он, показательно дотрагиваясь до того места, где была рука Ацуши. Словно смахивает грязь, потому что ему неприятно. И Ацуши тоже теперь неприятно. — Простите, ваше высочество, — не выдерживает Ацуши. — Не будет ли вам угодно объясниться? — Если ты ничего не помнишь, то в этом нет абсолютно никакого смысла. — Да что я натворил то?! Ты устроил из себя королеву драмы, а мне разгребать? Я даже не знаю, как тебя зовут, чёрт возьми, а ты уже ведёшь себя так, будто я тебе должен. — Какая точная формулировка, — этот придурок ухмыляется, а внутри всё закипает. — Ты был мне должен. Но если ты не помнишь, то, повторюсь, в этом нет никакого смысла. Нет воспоминания — нет долга. Теперь всё достаточно понятно? — Нет, не понятно. За что я тебе был должен? — А какая разница? Ацуши понимает, что если прямо сейчас откроет свой рот и ответит на этот выпад в свою сторону, то плохо будет всем. Ему — в районе кулака, этому придурку — в районе лица. Поэтому Ацуши стоит и вместо ответа считает про себя до пяти. Чтобы успокоиться. Человек напротив, наконец, замечает, что ещё чуть-чуть — и он точно нарвётся на проблемы, а потому выдаёт совершенно гениальную фразу: — Окей, я погорячился. И добивает: — Ты слишком забавно злишься. Грех было этим не воспользоваться. Зависает пауза, в которой Ацуши всё ещё продолжает мысленный счёт. Он не поведётся. Не сейчас. Человек напротив, похоже, устаёт тянуть интригу: — Ты испортил мне туфли, — так просто и легко. Ацуши ожидал более необычной развязки — потрахались, кого-то избили, ограбили — что угодно. Поэтому с заторможенной реакцией, всё ещё переваривая весь их разговор, задаёт самый глупый вопрос: — Кто в здравом уме идёт на вечеринку в туфлях? Парень не выдерживает и начинает смеяться, тихо, но вполне красноречиво: — Даже если это сомнительное место или мероприятие, я не обязан приходить в чём попало. Логично? — спрашивает он. Логично — звучит эхо в ответ в голове Ацуши. Вообще-то он был не согласен. — Подожди, — шестерёнки в голове крутятся, приводя механизмы в движение, Ацуши начинает выстраивать логическую цепочку. — А как я испортил твои туфли?       Этот вопрос должен был прозвучать чуть раньше, но лучше поздно, чем никогда. Парень сбит с толку, и отвечает без какого-либо желания: — Крайне неприятным образом. Я даже думать об этом не хочу. — Окей, не думай. Что-то я тоже перехотел… Парень кивает, отводя взгляд, а до Ацуши доходит ещё одна важная вещь: — Так это ты меня дотащил до туалета на посвяте? — Всё-таки есть в тебе крупицы сообразительности. Ацуши хочет провалиться под землю, начиная понимать и его недовольство, и требовательность, и пренебрежение. Что ж, его негатив полностью оправдан. Но как будто всё равно можно было чуть помягче. Сука. — Как неловко то… — выдыхает он, а затем спохватывается. — Спасибо, да. — Ну, — парень пытается подобрать слова, снова отводя взгляд куда-то в толпу. — Обращайся, — снова виснет пауза. — Ты закончил своё интервью? Мне нужно идти. — Последний вопрос, — спрашивает Ацуши. — Увы, но слушаю. — Так как тебя зовут?..

***

Когда ты вдруг обращаешь внимание на какого-то человека, он как бы появляется в твоей голове, фиксируется, превращается из безликой фигуры в определённый набор черт, и ты сразу начинаешь замечать его во всех привычных локациях. Оказывается, Акутагава всё это время был где-то рядом: на некоторых парах, университетской аллее, в общежитии, кафетерии. Теперь его сложно не заметить: он постоянно ходит во всём чёрном, строгие брюки, пиджак, рубашка, проклятые туфли. Несмотря на то, что он везде один, его поза открытая, для кого-то, может, даже гордая, надменная. И взгляд такой же — просто так к нему никто не подойдёт, он выглядит противоположностью к слову «дружелюбие». Не то чтобы сам Ацуши отличается большой компанией, но Акутагава словно сам намеренно ограждает себя от людей. Прошёл месяц учёбы, и можно было уже найти для себя хотя бы собеседника для походов в курилку. Всё это не выглядело как будто он изгой. Скорее, он был просто олицетворением тихого одиночества. В кафетерии привычно шумно, но в пределах допустимого. Пахнет рисом, нори и, похоже, хлопковым чизкейком. Ацуши уже знает, что возьмёт себе на обед. Взяв поднос и еду, он разворачивается в зал и видит одинокую фигуру. Снова. Ацуши понимает, что неловкость за произошедшее никуда не ушла даже спустя неделю после их разговора, что бы Акутагава ни говорил, а потому придётся действовать. — Можно сесть к тебе? — спрашивает Ацуши. Акутагава поднимает голову — до этого он что-то созерцал в своём телефоне — и, немного погодя, отвечает: — Вперёд. Ацуши кивает, ставит свой поднос на стол и садится рядом. Устроившись, он поворачивается к Акутагаве и говорит: — Слушай, я так больше не могу. Ты говорил про долг, меня уже достала моя совесть. Лучше сказать сразу честно, чем ходить и мучиться от мыслей в голове. — Ты серьёзно? — ухмыляется Акутагава. — Я думал, мы уже давно закрыли эту тему. Я об этом даже не думаю. И тебе рекомендую. — Ну мне неловко, понимаешь, — говорит Ацуши. — Я устроил непонятно что, а ты помог. Я по-любому должен как-то тебя отблагодарить. Акутагава хмыкает: — Какой пай-мальчик. — Эй, — возмущается Ацуши. — Ты поможешь мне избавиться от мук совести или как? — Снова помочь тебе? Какой-то порочный круг. Если бы перед Ацуши не было его подноса с едой, он бы упал лбом прямо на поверхность стола. Надо поработать над своими формулировками. Приходится как-то выкручиваться: — В общем, если что, ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью, окей? — Договорились, — пожимает плечами Акутагава. — Хотя не думаю, что воспользуюсь твоей добротой. Ацуши утыкается в свой поднос, начиная обедать, и между ними повисает не очень приятная, покалывающая тишина. Акутагава снова утыкается в телефон, и Ацуши боковым зрением видит на его экране сплошной текст. — Подглядывать нехорошо, — говорит Акутагава, не отвлекаясь от экрана. — Я ничего не видел, — отвечает Ацуши. — А что читаешь? Акутагава хмыкает, но затем отвечает: — Достоевский. — Интересно? — Почитай, и обязательно узнаешь. Ацуши отворачивается, понимая, что окончательно провалил все попытки в коммуникацию. Спустя несколько минут он слышит, как его окликают: — Ацуши! А чего не с нами? Он разворачивается на голос и видит перед собой Танидзаки и его сводную сестру Наоми, которая учится на другом факультете. В последние дни они действительно обедали вместе, но не то чтобы это стало чем-то обязательным. Поэтому вопрос кажется несколько странным, и Ацуши чувствует неловкость. Почему ему вообще нужно что-то объяснять? — Здесь тоже хорошо, — отвечает он. Танидзаки кивает, и без лишних слов они уходят. Ацуши снова утыкается в остатки своего обеда. — Почему ты не пошёл с ними? — вдруг спрашивает Акутагава. — Вы же общаетесь. Он выглядит действительно озадаченным, и это озадачивает Ацуши тоже. — Потому что я хочу сидеть здесь. Почему он пытается пообщаться с человеком, который не особо горел желанием общаться с ним, он не понимал. В целом — его не посылали. А значит всё было не так и плохо. Удобная логика. — Если тебя держит ощущение долга, то, серьёзно, всё в порядке, — Акутагава выглядит серьёзно, и это в каком-то смысле более странно, чем его показное безразличие. — Я просто хотел посидеть с тобой. Акутагава кивает, как будто удовлетворённый этим ответом, а Ацуши пытается понять, насколько странно это прозвучало. Нелепо? Откровенно? Боже, за это он тоже не должен оправдываться. Он устал себя одёргивать каждый раз. Ему не нужно быть правильным и не нужно всем угождать.

***

— Можно сесть к тебе? — спрашивает Акутагава, и Ацуши испытывает что-то типа дежавю. Они уходили из столовой раздельно, пусть у них и были две общие пары впереди, но теперь Акутагава стоит перед его партой и просит разрешения сесть рядом. В прошлый раз он не спрашивал. Интересно. — Вперёд, — отвечает Ацуши с ухмылкой. Акутагава ухмыляется тоже, садится рядом и достаёт свои вещи. Неловкость от разговора в кафетерии испаряется. Ацуши показательно оглядывается по сторонам: — Странно, — говорит он. — Вроде бы свободные места ещё есть. — Кажется, ты хотел посидеть со мной, — отвечает Акутагава, с выражением смотря на Ацуши. — Неужели перехотел? Ацуши чувствует внутри что-то непонятное — на грани азарта, и он принимает этот вызов: — Просто удивлён, как ты смог снизойти до меня. — Всё ради тебя. Ацуши хмыкает, поворачиваясь к своей тетради, а потом, не вытерпев, снова спрашивает: — А ты всегда такая заноза в заднице? — Вообще-то, я даже не стараюсь, — отвечает Акутагава. — Я оценил. — Вот это приятно.

***

Университетская аллея усеяна цветущей глицинией. Яркое голубое небо заставляет невольно прикрывать глаза. Тёплый светлый день. Они выходят из университета вместе с Акутагавой. Ацуши не понимает, почему вдруг они оба негласно решили держаться друг друга, но он не возражает. Они живут в одном общежитии, так что, наверное, это просто был вопрос времени. Аллея довольно протяжённая, с извилистыми тропинками — целый зелёный остров между многочисленными высотками. Они проходят совсем немного, прежде чем вдруг Акутагаву дёргают за плечо: — Ты так на девчонку смахиваешь, педик что ли? Ацуши в шоке смотрит на парня, который решил к ним подойти, и впадает в ступор. Какого чёрта? — Мамочка манерам не учила? — спрашивает Акутагава. — Не твоё дело — ни то, ни другое. — Ты, сука, договоришь, — отвечает незнакомый парень и резко хватает Акутагаву за предплечье. — И я разукрашу твоё лицо. Ацуши не успевает открыть рот, чтобы пресечь конфликт, как Акутагава выворачивается и врезает парню со всей силы. Прямо в лицо. — Не трогай меня, — говорит он с отвращением. И уходит вперёд, пока тот хватается за своё лицо, пытаясь остановить кровь из носа, и кричит оскорбления ему вслед. Что. Это. Было. Ацуши, всё ещё немного потерянный, догоняет Акутагаву: — Охренеть, — всё, на что его хватает. — Просто охренеть. — Если язык насилия — это единственное, что он понимает, что я могу сделать? — нервно спрашивает Акутагава. — Так гадко. Ацуши не понимает, что говорить в таких ситуациях. Поэтому выдаёт вполне гениальное: — У тебя отличный удар… Акутагава хмыкает, отрицательно кивая, а затем говорит: — Руку больно. — Подуть? — шутливо спрашивает Ацуши. Акутагава останавливается и молча протягивает ему руку. Или он не понял шутки, или он всё очень даже понял. Ацуши невозмутимо берёт его руку в свои и дует на ушиб. У Акутагавы руки кажутся нежными, изящными. И это удивляет — удар действительно был отличным, хотя Акутагава не выглядит как тот, кто ходит в качалку. Акутагава тихо смеётся: — Доктор из тебя так себе. — Рад, что ты заценил, — бурчит Ацуши. — Сейчас этот доктор быстро завершит сеанс лечения. — Окей, так действительно легче, — говорит Акутагава. — Спасибо. — Пустяки. — Нет, правда, — говорит Акутагава. — Ты… хороший. Ацуши отпускает руку Акутагавы, смотря ему в глаза, но ничего не говорит. — Почему у тебя такая реакция? — удивлённо спрашивает Акутагава. — Ты мне не веришь? Ацуши молчит, пытаясь и себе самому мысленно объяснить, почему эта фраза так его зацепила. — Мы с тобой столько общались на повышенных тонах, ты видел меня в ужасном состоянии, а сейчас говоришь, что я хороший? — наконец, говорит он. — Я думаю, что ты хороший. Может, иногда ты пытаешься таковым не казаться, но внутри, — Акутагава делает паузу, подбирая слова. — Внутри ты хороший человек. Ацуши не выдерживает и опускает взгляд. Ощущение, будто Акутагава действительно смотрит сквозь, видит его целиком, со всех сторон. Можно было бы сказать что-то типа «спасибо» за вроде как комплимент, можно было бы отделаться другой вежливой фразой, но слова никак не находятся и не выходят из его горла. Они застревают, трамбуются глубоко внутри, и поэтому он молчит. — Что ж, надеюсь, этот мудак больше не будет ко мне лезть, — вдруг говорит Акутагава, меняя тему — за это тоже хочется сказать спасибо. — А он раньше тебя уже доставал? — спрашивает Ацуши. — Виделись на посвяте, — отвечает Акутагава. — Он очень любит доставать людей, когда напьётся. И не знает слова «нет». Я из-за него тогда сбежал на улицу. Ацуши хмурится, очень смутно припоминая момент, когда они встретились — видимо, сразу после этого. — Надо было врезать ему ещё тогда. — Согласен.

***

Акутагава Рюноске — сплошное бедствие. Несмотря на сумбурное начало их общения, он будто перестал защищаться от любой попытки взаимодействия, и вместе с тем продолжал доводить Ацуши в каком-то смысле до безумия. Акутагава продолжает садиться за парту к Ацуши, как будто это действительно стало его новым официальным местом, и теперь общие пары они проводят вместе. Такой расклад не давал им возможности много взаимодействовать, но само ощущение чужого присутствия рядом будто бы… сближает. — Привет, — говорит Акутагава, садясь рядом. Он всегда приходит ровно за десять минут до начала пар. Всегда выкладывает свои вещи в определённом порядке — тетрадь, две ручки, блокнот — и всегда после этого поворачивается к Ацуши, спрашивая, как у него дела. Интересно, что он только сейчас начал соблюдать эту небольшую формальность. — Привет, — улыбается Ацуши, а потом спрашивает его о том же быстрее, чтобы сломать привычность. — Как дела? Акутагава, кажется, сбит с толку, но быстро всё понимает и украдкой ухмыляется: — Утром меня застукали за сигаретой в общаге. — Тебя не выгонят? — поражённо спрашивает Ацуши. — Если ещё раз застукают, то выгонят, да, — отвечает Акутагава. — А почему ты вообще… — Я зачитался. — Слабый аргумент. — Иных нет. Кстати… Акутагава медлит с продолжением предложения, и Ацуши уже хочет задать встречное «что?», как тот всё же говорит дальше: — Я очень этого не хотел, но, похоже, придётся. — Что-то не так? — спрашивает Ацуши с некоторой опаской. Такие фразы всегда звучат очень подозрительно. — Похоже… — видно, как Акутагава мысленно борется сам с собой. — Мне действительно нужна твоя помощь. Ацуши чуть ли не сияет от внезапной радости. Ему доверяют! — Да, конечно, — сбивчиво отвечает он. — Ты же знаешь, что можешь отказать мне? — Конечно, — смеётся Ацуши. — Всё в порядке, мне не сложно. Так что нужно сделать? — Передвинуть шкаф. Ацуши несколько удивляется такой просьбе, но согласно кивает: — Без проблем. Ты же на пятом этаже живёшь? — Да. — Отлично, — улыбается он. — А когда? — Хотелось бы как можно скорее, — отвечает Акутагава. — Сегодня? — спрашивает Ацуши. — У меня пары до четырёх. — У меня свободен весь вечер, приходи как сможешь. — Договорились.

***

Ацуши настолько воодушевлён перспективой посмотреть, как живёт Акутагава, что как только он переступает порог общежития, то сразу бежит к нему. Акутагава открывает дверь: — Заходи. — У тебя здесь так вкусно пахнет, — говорит Ацуши. — Просто вау. Он проходит вглубь, и наконец может видеть всю комнату целиком. Она светлая, одноместная, чистая и вполне себе уютная. Не то что у него. — Это шарлотка. — Ты печёшь?! — удивляется Ацуши, разуваясь. — Ничего себе… А можно я буду тут жить? — Я не планировал заводить здесь живность. От неё, вроде бы, наоборот избавляются. — Очень смешно, — отвечает Ацуши. — Какой шкаф? — Вот этот. Вот туда. — Выглядит нетрудно, — хмыкает Ацуши. Акутагава подходит к шкафу и открывает дверцу: все полки от и до заполнены огромным множеством книг, которые ещё немного — и начнут выпадать. — Я забираю свои слова назад, — говорит Ацуши. — А ты не мог убрать книги, что ли? — Проще купить новый шкаф, чем разобрать эту бездну. — Ладно, на твоём месте я сделал бы так же. Ацуши ещё немного смотрит на яркие обложки книг, а затем прикрывает дверцы шкафа и встаёт сбоку, пытаясь понять, где лучше его взять. Акутагава делает так же, и они принимаются тащить его вместе. Что ж, это не самая лёгкая задача. Конечно, у них не получается ни с первой, ни со второй попытки. Книги грозятся выпасть, и приходится сооружать замок на ручках из подручных средств. Пару раз шкаф опасно качается, и только чудом не падает вместе со всем содержимым, придавливая их насмерть. Но, всё же, спустя время и море потраченных нервов шкаф перемещается на нужную локацию. — А чем тебе не нравилось прошлое расположение? — спрашивает Ацуши. Немного тянет поясницу от внезапных нагрузок, но ничего существенного. А вот Акутагава выглядит очень уставшим. — Мне оно нравилось. Просто захотелось чего-то нового. Ацуши удивлённо вскидывает брови, но не находит, что сказать. Становится неловко — дело, вроде бы, сделано, нужно выдвигаться в собственную комнату, но ощущается некоторая незавершённость. — Так… Получается, всё? Или что-нибудь ещё подвигать? — спрашивает Ацуши. — Нет, всё, спасибо. Будешь чай? Акутагава улыбается, и есть в этом какая-то приятная душе притягательность. — Может, сначала покурим? — Хочешь, чтобы меня выгнали, и эта комната досталась тебе? — Бинго! — смеётся Ацуши. — У тебя тут реально классно. Они спускаются на улицу, отходят на несколько метров от здания, где официально уже можно, и закуривают. Тёплый вечер начала июня проходится мягким ветром по лицу и прячется в волосах. Лёгкий дым кружит перед ними, не спеша их покидать. Акутагава стоит рядом, смотря куда-то вдаль. Ацуши думает, что одна из самых завораживающих в этом человеке черт — это не бояться показать себя настоящим: неидеальным, в чём-то негативным, в чём-то резким, говорить, что думаешь, смело иронизировать, когда другие могли бы стушеваться. Это то, чего Ацуши так сильно не хватает — отбросить воздвигнутую когда-то планку, и двигаться так, как получается, а не так, как нужно. Не бояться чужого мнения, не бояться показаться кому-то плохим. Даже если ты хороший. Они снова поднимаются на нужный этаж и заходят к Акутагаве в комнату. Несмотря на всю её уютность, она такая же маленькая, как и все остальные, поэтому Ацуши садится на кровать. Акутагава приносит кружки ароматного чая, ставя их на свой письменный стол, а затем достаёт то, чем всё это время так вкусно пахло — шарлотку. — Признайся, что она из ближайшего комбини, и я никому не скажу, — говорит Ацуши, вдыхая аромат. Имбирь, мускатный орех, корица. — Я приготовил её в обычной мультиварке, в этом нет ничего сложного, — отвечает Акутагава. — Но, так и быть, приму за комплимент. Ацуши, наконец, пробует, и это самая вкусная вещь на свете, кроме, разве что, свежесваренного отядзуке. — Безумно вкусно, — говорит он, а затем тянется за чаем. Зелёным, немного терпким чаем с жасмином и какими-то кислыми ягодами. — Чай тоже прекрасный. У тебя золотые руки. — Спасибо, — отвечает Акутагава, утыкаясь в кружку чая. У него появляется едва заметный румянец на щеках, и, к сожалению Ацуши, совсем непонятно — это из-за пара от горячего чая или его слов. Но сама возможность того, что Акутагаву можно смутить, звучит интересно. И Ацуши это нравится.

***

Они ходили курить вместе и в университете. Руководство устало бороться с курильщиками, поэтому организовало специальное для этого место ещё пару лет назад. Акутагава умел пускать колечки из дыма, и это завораживало, Ацуши просил делать их каждый совместный поход в курилку. Акутагава был не против, наверняка ему это даже нравилось — завораживать. — Почему ты куришь? — спрашивает Ацуши. — Странный вопрос, — отвечает Акутагава. — Все с чего-то начинали, я спрашиваю об этом, — пожимает плечами Ацуши. — Насколько это было осознанно? Обычно первая сигарета — это попытка быть взрослым, кому-то что-то доказать. Ну или просто за компанию. — Как интересно ты умеешь рассуждать, — ухмыляется Акутагава. — Насколько осознанным может быть отчаяние? Ацуши хмурится, пытаясь осмыслить вопрос, а Акутагава продолжает: — Мне было плохо, я не мог принять в себе… некоторые вещи, — он останавливается, и в этот миг кажется, что ещё чуть-чуть и он заберёт все свои слова обратно. Ацуши казалось, что Акутагава всегда уверен в себе, но оказывается, что в нём тоже было множество сомнений. — Но теперь принял? — спрашивает он. — Да, — без колебаний отвечает Акутагава. — Другой вопрос — могут ли принять это мои близкие. — Я думаю, если люди являются твоими близкими, значит, они уже всё принимают. По крайней мере, должны, — говорит Ацуши. — Иначе разве они действительно близки? Акутагава молча кивает. Ацуши невольно вспоминает, как самые близкие люди каждый чёртов раз напоминали ему не поступать неправильно, не совершать ошибок, потому что хорошие мальчики так не делают. Не гулять допоздна, не курить, не пить, не получать плохих отметок, не драться, не кричать, не оскорблять, не посылать, не смеяться громко, не надевать рваные вещи, не есть фастфуд, не лезть не в своё дело, не любить людей своего пола, не передразнивать, не спорить, не перебивать. Не жить. Только быть хорошим. А он даже хорошим себя не считает. — Ты здесь? — протягивает Акутагава, взмахивая рукой прямо перед лицом Ацуши. Ацуши дёргается, понимая, что окончательно залип. Колечки из дыма — вполне себе медитативный процесс, как рыбки в аквариуме, как горящий костёр. Он переводит взгляд на Акутагаву и останавливается прямо на его губах. Они больше не касаются сигареты, чтобы затянуться, больше не пускают колечки. — Не выспался, — отвечает Ацуши. — Следующей история? — Да, пошли. Пара проходит скучно: многочисленные слайды с тонной информации, сплошные карты, даты и имена. Ручки скрипят, выводя иероглифы на бумаге, преподаватель говорит быстро, пытаясь уместить как можно больше знаний в студенческие головы. Ацуши иногда поглядывает на Акутагаву — как всегда серьёзного, сосредоточенного на материале. Ацуши уже не в первый раз отмечает, что его взгляд останавливается на Акутагаве слишком часто. Что-то заставляет это делать снова и снова. Что-то будоражит взгляд, что-то цепляет, что-то завораживает. Пара заканчивается, и снова нужно идти в другую аудиторию. Они оба встают из-за стола, чтобы собрать вещи и пойти — уже привычно — вместе, как вдруг его окликают: — Хэй, Ацуши? Он поворачивается, и видит перед собой Люси. Люси учится в одной группе с Акутагавой. Она иностранка с материка, но японский знает в совершенстве — её бабушка жила в Киото. Несмотря на стеснительность и скромность, она очень общительная, немного вспыльчивая, но когда улыбается — на душе сразу становится хорошо. За пару месяцев учёбы они уже успели написать один проект вместе, поэтому Ацуши вполне неплохо успел её узнать. Они с Акутагавой встречаются взглядом, и тот головой кивает в сторону двери, как бы намекая, что не будет ждать и пойдёт один. Ацуши одобрительно кивает в ответ, и снова обращает внимание на Люси: — Привет, — улыбается он. — Я хотела спросить тебя про… — она несколько теряется, но затем продолжает. — Историк сказал, что нужно сделать доклад в паре. Я подумала, что, раз мы уже делали одну работу вместе, мы можем снова… Ацуши не обязательно соглашаться, если он не хочет. Отказ не делает его плохим. — Извини, Люси, но мы уже договорились с Акутагавой сделать вместе, — Ацуши безумно неловко, и потому он почти сразу ломается, пытаясь исправить ситуацию. — Может, в следующий раз? — Да, конечно, — говорит она, но Ацуши улавливает в уголках её глаз некоторую грусть. Ацуши кивает ей, и быстро уходит из аудитории, ещё надеясь догнать Акутагаву. Тот курит в их уже излюбленном месте — немного левее от выхода, рядом с клумбами бордовых роз — и смотрит в одну точку. Задумчивый, в последнее время чаще, и красивый. Всегда. Нет, Ацуши не будет рефлексировать о том, что ему нравится его… друг. Если Акутагава считает его уже другом. Некоторым вещам нужно время, чтобы их принять и обдумать. Акутагава обращает внимание на Ацуши и поправляет свои немного взъерошенные волосы. Ацуши достаёт сигарету, а затем жестом просит Акутагаву прикурить. Первая затяжка, и снова этот мир ощущается чуточку легче. — О чём говорили? — спрашивает Акутагава как бы невзначай, но этот вопрос едва ли похож на простой. Ацуши ухмыляется: — Ревнуешь? Акутагава закашливается, и это происходит правда неожиданно, поэтому Ацуши в некотором смысле испытывает неловкость вперемешку с чувством вины. — Идиот, — говорит Акутагава. — Прости. — Я просто спросил, — пытается выровнять дыхание. — А я просто пошутил… — говорит Ацуши. Повисает молчание, от которого ощущается дискомфорт. И это странно. — Она спросила меня про доклад, — говорит Ацуши спустя время. — Предложила написать вместе. По истории. — Это здорово. Уже выбрали тему? — Я думал, что мы будем писать его с тобой… — Мы ни о чём не договаривались. Ацуши поджимает губы: — Ну да, но я надеялся на это. Поэтому отказал. Акутагава молчит, раздумывая. Ацуши не понимает, что происходит, и с чего вдруг такая драма. И почему он должен оправдываться. — Окей, — наконец отвечает Акутагава. Ацуши не находит, что сказать ещё, поэтому спешно докуривает уже в молчании.

***

— Интересно, — говорит Акутагава, проходя в комнату к Ацуши. — Уютно, да? — со смехом говорит он. — Это Кенджи постарался. В их комнате много подушек и весь подоконник уставлен растениями. Ацуши было неловко приглашать Акутагаву сюда, потому что сколько бы ни прибирался, он никогда не сможет достичь того же порядка, который царит в комнате Акутагавы даже если последний утверждает, что там полный хаос. — А он не против гостей? — Я же сказал, что договорился. Его не будет все выходные, поэтому ему вообще всё равно. — Ну да, верно, — задумчиво говорит Акутагава, подходя к окну. — Эти счастливые люди, которые имеют возможность уезжать каждые выходные. — Да, у него деревня совсем недалеко находится. Пару часов, наверное. — Я не про время, — он резко разворачивается и смотрит прямо в глаза. — А ты откуда? — Мориока. Его город располагается на севере Японии, в семи часах езды от Йокогамы. — Далековато. — А ты? — Нагоя. — А сколько до неё добираться? — Три часа на северо-запад. Ацуши уже открывает рот, чтобы спросить о том, ездит ли туда Акутагава на выходные, но слова так и не выходят из горла. Акутагава выглядит задумчиво, загружено, словно это неприятная для него тема. — Так, ну, — Ацуши сбивчиво переводит тему. — Возьмёмся за доклад? Мы же для этого собрались. — Я настолько долго ждал, пока ты сможешь, что уже всё сделал сам, — говорит Акутагава. Ацуши удивлённо смотрит на него, затем эмоция сменяется на недоумение: — А ты чего раньше не сказал?! — Тогда я бы никогда не увидел твою комнату, — ухмыляется Акутагава. — Ты! — кричит Ацуши. — Да я из-за тебя весь день провёл за тряпкой! — Очень полезно хотя бы иногда прибираться, ты молодец, — говорит Акутагава, а затем без какого-либо стеснения заваливается на кровать Ацуши. — Да брось, всем плевать на беспорядок. — Я думал, ты умираешь в муках от лишней пылинки, — ворчит Ацуши, беря стул и ставя его перед кроватью, чтобы сесть напротив. — Интересно, почему ты так думал? — Потому что ты такой. — Какой? — Ну, такой. — Исчерпывающий ответ. Ацуши закатывает глаза, а потом отвечает: — Ты весь такой идеальный, педантичный и всё в таком духе. Акутагава ухмыляется: — Интересное у тебя обо мне мнение. — А что, это не так? — Мне нравится порядок, это верно, — говорит Акутагава. — Но хаос я тоже по-своему ценю. Есть в нём что-то… интересное. — Доклад, вроде, по истории был, а ты в философию ударился. Даже покурить захотелось. — Тоже хочу, — отвечает Акутагава, а затем резко поднимается с кровати, идёт к своему рюкзаку и достаёт оттуда пачку. Ацуши встаёт, думая о том, что сейчас они пойдут на улицу, но Акутагава подходит к нему. — Что? — спрашивает Ацуши. — Не хочу никуда идти. — Ты хочешь, чтобы у меня тоже было предупреждение? — Я всё ещё помню, как ты хотел забрать себе мою комнату. — Это была шутка! — Верю, конечно. Так можно? Или нет? Ацуши смеётся, понимая, что, в общем-то, в этом действительно нет ничего страшного: — Можно, только со мной. Акутагава открывает окно, а затем закуривает. Пепел летит на землю в цветочных горшках. Кенджи его убьёт. — Извини, у меня ломка, — говорит Акутагава, выдыхая дым. И в его голосе не звучит никакого сожаления. Ацуши просит у него сигарету, а затем встаёт рядом и закуривает. Их окружает облако дыма, запоздало исчезающего в окне. Облако прорезают колечки, и Ацуши снова удивляется, как у Акутагавы это получается. — Кстати, я принёс вино, — говорит Акутагава. — У тебя на меня сегодня планы, значит, — ухмыляется Ацуши. И замечает, как Акутагава смущается — всего на миг. — Давно не мог реализовать бутылку. Одному не очень. — Придётся помогать, — наигранно вздыхает Ацуши. Вино наполняет единственную кружку, Акутагава пьёт прямо так, из бутылки. Без каких-либо закусок они пьянеют довольно быстро. Всё-таки хорошо было выпить, расслабиться после особо тяжёлых дней, отключиться от академической гонки. Она беспощадно набирала обороты: преподаватели душили количеством материала по каждому предмету, давали всё больше письменных работ. Близилась сессия. Кружилась голова от обязательств, но никто не говорил, что в университете будет легко. Легко было только говорить всевозможный бред под действием градуса. — …и знаешь, что он сказал? — смеётся Ацуши, делая ещё глоток. — Что? — с улыбкой спрашивает Акутагава. У него румянец на щеках от выпитого, волосы взъерошены и слегка влажные от спёртого воздуха. Красиво. — «Глаза у вас глупые, но ставлю отлично». Акутагава смеётся, его тихий мягкий смех похож на облако, которое обволакивает Ацуши со всех сторон, и ему мягко, тепло, ему хочется в этом раствориться. И он понимает, что точно влюбился. — Акутагава, а тебе нравятся парни? — спрашивает Ацуши, задумчиво смотря в свой стакан. Спустя минуту молчания, он, опомнившись, добавляет. — Чёрт, наверное, это слишком. — Нет, всё в порядке, — отвечает Акутагава. — Я, если честно, несколько удивлён твоей смелости говорить о таких вещах, но… да. Да. — Я так и знал, — хмыкает Ацуши, и прежде чем Акутагава снова что-то скажет, добавляет. — Мне тоже. Пусть это будет наш маленький секрет. Акутагава кивает и, кажется, выглядит растерянным. Ацуши снова делает глоток вина. — А зачем ты спрашиваешь? — спрашивает Акутагава. — Чтобы подтвердить свою гипотезу. — Гипотезу? — Просто было интересно, был ли я прав, — отвечает Ацуши. — Как-то на бессознательном, что ли, пришёл к этой мысли. Типа… гей-радар? — смеётся он. — Смешно звучит, да? — Да… — отвечает Акутагава. — Может, ты ещё что-нибудь интересное от меня скрываешь? — хитро спрашивает Ацуши. Вообще-то это был намёк на возможную симпатию, потому что с каждой встречей безмолвное напряжение между ними нарастало — лёгкий флирт, двусмысленные фразы, заинтересованные взгляды. Ацуши почти был уверен в том, что это взаимно, но всё же он не мог быть уверенным наверняка. Глаза Акутагавы округляются в испуге: — Нет, с чего бы? — Я шучу, — поспешно говорит Ацуши. Он понимает, что такими методами ничего не добьётся, поэтому просто переводит тему. — Слушай, а почему ты в комнате один живёшь? — Договорился. — А что, так можно было? — Конечно… Ацуши хмурится, оглядывая свою часть комнаты, а затем часть Кенджи. В общем-то, здесь правда уютно. Да, они не всегда следят за порядком, но Кенджи — хороший человек, с ним легко и весело. Акутагава допивает последние капли вина, опрокидывая бутылку, а затем немного неуклюже ложится — заваливается — на кровать Ацуши, смотря в потолок. — Голова кружится, — задумчиво произносит он. — Знаешь, что вспомнил? — вдруг спохватывается Ацуши. — Я хотел тебе кое-что показать. Он поспешно достаёт телефон, со второго раза разблокировав, и уже хочет показать Акутагаве, но понимает, что смотреть вдвоём вот так, с разных точек, неудобно. Поэтому ему приходит в его пьяную голову гениальная мысль — лечь рядом. — Эй, ты что, совсем? — говорит Акутагава, выпихивая Ацуши с того места, которое он только что занял. — Это всего для пары видео, потерпи, — говорит он умоляюще. — И это вообще моя кровать. Что хочу, то и делаю. Ацуши включает приложение, а затем — сохранённый видеоролик. — Опять эти твои тиктоки, — говорит Акутагава, и в его голосе слышна обречённость. — Сколько можно? — Сколько нужно, столько можно, — говорит Ацуши, и его язык слегка заплетается. — Давай смотри. Смешные коты под градусом действуют ещё ярче. Ацуши смеётся, смотря в экран, а затем, после третьего ролика, недовольно поворачивается к Акутагаве, чтобы возмутиться, почему тому вообще ничего не нравится. А Акутагава спит. Умиротворённый, спокойный, красивый. Ацуши смотрит на время в телефоне, и понимает, что уже правда поздно. Он выключает свет, накрывает Акутагаву своим одеялом, а затем ложится рядом со своей кроватью на пол — на прикроватный коврик. Вряд ли Акутагава обрадовался бы, если бы после личных расспросов проснулся рядом с ним в одной постели. Покрывало и подушку приходится взять у Кенджи, но Ацуши надеется, что его поймут.

***

Конец июля. Страшное время сессии подошло к концу, и теперь уставшие студенты могут разгрузиться. Конечно, снова с выпивкой и громкой музыкой. Стоит отдать должное организаторам, потому что в этот раз дом для празднования был выбран более удачно, чем в прошлый. — Постарайся не напиться, — говорит Акутагава, косясь на стакан в руках Ацуши. Они стоят на кухне, маленьком островке спокойствия, пока в гостиной происходит массовое безумство. Да, Ацуши не любит тусовки, но он всё равно надеется, что будет весело. Тем более рядом был Акутагава. Когда, если не пьяным, признаваться в своих чувствах? — Боишься за туфли? — смеётся Ацуши, делая несколько глотков. — Да, потому что тебе никакая стипендия не поможет покрыть все расходы. — Очень страшно! Акутагава бесцеремонно выхватывает его стакан, и тоже немного отпивает. — Эй, — тянет Ацуши. — Возьми себе новый. — Не любишь делиться? — ухмыляется Акутагава, и при этом отдаёт стакан обратно. Ацуши берёт его, где-то бессознательно делая пометку в голове, что сейчас случился непрямой поцелуй, и сразу отмечает, что хочет реализовать уже настоящий. — Чего отдельно от всех? — вклинивается в разговор Чуя — одногруппник Дазая. Ацуши переводит взгляд на Акутагаву, понимая, что ещё чуть-чуть — и он обязательно сорвётся, чтобы послать всех куда подальше. Он может себе это позволить. — Мы скоро подойдём, семпай, — отвечает Ацуши с улыбкой. Чуя кивает и уходит. Ацуши поворачивается к Акутагаве. — Ты действительно хочешь к ним? — спрашивает он. — А зачем мы сюда пришли? — спрашивает Ацуши. — Социализация, все дела. Акутагава неопределённо ведёт головой. — Лучше бы дома остался, почитал, — говорит он тихо. — Ты всё время читаешь, как у тебя глаза ещё не засохли? — говорит Ацуши. — Нужно иногда переключаться на что-то другое. — Я бы мог переключиться на сон. — И тогда бы пропустил всё самое интересное. Ацуши не выдерживает и импульсивно берёт Акутагаву за руку, ведя его в скопление людей. Акутагава на удивление не сопротивляется и следует за ним. Свет разноцветных прожекторов хаотично двигается по лицам толпы. Ярко, громко. Ацуши начинает двигаться как все, смотря на Акутагаву, и время словно замирает. Акутагава выглядит растерянным, не поддаваясь динамике, но он тоже смотрит прямо ему в глаза, и этот контакт ощущается чем-то мягким и интимным. Но затем Акутагава начинает двигаться — медленно, зажато, но с каждым движением раскрывается. Ацуши улыбается, не отрывая от него своего взгляда, любуется им, и ему хочется раствориться в этом мгновении, только бы оно не заканчивалось. Любоваться и любоваться. Акутагава начинает улыбаться тоже. Ацуши перемещает взгляд на его губы, и это всё, о чём он может думать. Алкоголь ударяет в голову, ощущается головокружение. Трек переключается, все перестраиваются. Ацуши приближается к Акутагаве и спрашивает: — Всё ещё хочешь переключиться на сон? — Я бы переключился на сигарету. — Погнали. Они идут на задний двор, и на удивление здесь совсем никого нет. Ацуши достаёт пачку сигарет и делится с Акутагавой. На улице ощутимо прохладно, и кожа покрывается мурашками. Дым в лёгких слегка отрезвляет. — А ты неплохо танцуешь, — вдруг начинает говорить Акутагава. — Ты казался мне менее раскрепощённым. — Ты удивлён? Акутагава смеётся: — Разве что немного. — А я удивлён тому, что ты всё-таки не убежал и даже попробовал потанцевать. — Ну… было неплохо. — Мне понравилось, — искренне говорит Ацуши. — Я заметил. Ацуши честно не понимает, что им двигает в этот самый момент, но он поддаётся моменту и порывисто целует Акутагаву в губы. И Акутагава отвечает. Пожалуй, слишком жадно и желанно, даже не пытаясь что-либо скрывать. Да, Ацуши не ошибся в том, что это взаимно. Становится всё жарче, адреналин разливается по телу. Ацуши притягивает Акутагаву ближе к себе за талию, а тот зарывается своими руками в его волосы. Да, да, да. Это потрясающе. Это то, чего им так сильно не хватало — перестать выпендриваться и скрывать то, что до боли очевидно. А раз это очевидно, нужно действовать. — Будь моим, — шепчет Ацуши между поцелуями. И он готов сделать что угодно в этот самый момент, только бы он не заканчивался. Но он заканчивается. Акутагава резко отстраняется, не смотря ему в глаза. — Что-то не так? — спрашивает Ацуши, чувствуя, как сильно колотится сердце в груди. Если он ошибается, если торопится, если… Акутагава неопределённо ведёт головой, как будто хочет что-то сказать, но затем срывается и просто уходит. О, он очень любит уходить вот так. — Ты чего?! Я сделал что-то не так? — Ацуши пытается его остановить, но дверь захлопывается прямо перед его носом. Он мог бы его догнать, как делал это снова и снова, но сейчас Акутагава будто чем-то расстроен. Не зная, как поступить лучше, чтобы просто всё было хорошо, Ацуши стоит на месте и не знает, куда себя деть. Только что всё было в порядке, а теперь… Ацуши точно уверен в том, что он нравится Акутагаве — об этом говорило всё: и то, как страстно он отвечал, и то, как они общались до этого. Что заставило Акутагаву резко передумать? Что заставило сбежать? В конце концов, он может спросить его об этом на свежую, не затуманенную алкоголем голову. Но пока внутри головы Ацуши только растерянность, сожаление и желание поскорее протрезветь. А ещё мысль, что он совсем не такой хороший, как думал о нём Акутагава.

***

Если в общежитии возможность скрыться от Ацуши большая, — не отвечать на звонки, не открывать дверь — то в университете это сделать весьма проблематично. Ацуши мельком видит в толпе силуэт Акутагавы и уже прикидывает, как можно к нему пробраться. Акутагава замечает его и начинает стремительно уходить, и Ацуши даже смешно от этого. На этот раз ему удаётся его догнать, и поэтому Акутагаве ничего не остаётся кроме как смириться — серьёзный разговор неизбежен. — Опять ты, — хмурится Акутагава. Всё же нужно было ловить его сразу на месте преступления. Не позволять уйти. Даже если они были пьяны. — Так и будешь бегать от меня? — Да. — Рюноске. Акутагава удивлённо смотрит Ацуши в глаза, потому что тот ещё ни разу не называл его по имени. — Какой же ты упёртый. — А ты любишь молчать, когда нужно разговаривать. Долго ещё фактами обмениваться будем? — Что ты хочешь от меня? — Не делай вид, что ты не знаешь. Я хочу поговорить. Он набирает полную грудь воздуха, решающий вдох, и спрашивает: — Почему ты ответил мне? — Какая разница? — мгновенный в раздражении ответ. Ацуши не удивляется продолжающейся резкости, поэтому отвечает сразу: — На поцелуи не отвечают просто так. Акутагава молчит пару секунд, прежде чем ответить: — Не будь комнатным цветочком. Ещё как отвечают. — И ты, значит, тоже? Повисает пауза. Ацуши пытается понять, что движет Акутагавой. Что он скрывает внутри? Что так яростно защищает? — Что ты хочешь от меня? — спрашивает он снова. И это проявление защиты. Но Ацуши не тот, кто нападает. — Правды, что же ещё? Акутагава вдруг начинает смеяться. Вот так — внезапно, как будто этот ответ и в самом деле был смешным. Тихая истерика. Затем его улыбка застывает на несколько долгих секунд, он словно отключается от этого мира, размышляя, как действовать дальше. — Почему ты думаешь, что правда сделает лучше? — спрашивает он. — Я всегда уверен в этом. — Даже если это всё кардинально изменит? Ацуши удивляется, потому что не считает, что сможет услышать что-то настолько кардинальное, меняющее всё, но кивает. Акутагава нервно заламывает себе пальцы, словно он всё ещё не уверен, но тихий ответ всё равно зависает в воздухе: — Тебе нравятся парни. Ацуши недоумённо смотрит на Акутагаву, пытаясь понять, к чему он ведёт. — Ну да, я же говорил об этом, — растерянно отвечает он. — Именно так. — К чему ты ведёшь? — нервно смеётся Ацуши. — К тому, что ты не гей или типа того? Мог бы тогда не… — Я не совсем парень. Ацуши теряет дар речи. Не совсем парень. Нет, это не плохо, это… ну… слишком неожиданно. Для него. Ацуши был бы первым в очереди на получение звания самого внимательного человека. — Реально?! — он настолько поражён, что это единственное, что он способен воспроизвести в данный момент времени. И, наверное, вот это плохо. Акутагава недовольно закатывает глаза, и Ацуши может прочитать в этом жесте вполне прозрачное «я же говорил», а затем он снова просто разворачивается и снова пытается уйти. Не в этот раз. Ацуши успевает перехватить его руку и мягко тянет на себя. — Расскажи об этом. Пожалуйста. Я выслушаю. Акутагава хмурится: — Я уже всё рассказал. Ацуши пытается зацепиться за то, что сможет хоть немного спасти ситуацию. Как объяснить этому человеку, что Ацуши плевать на то, о чём тот так сильно беспокоится? — Мне нравишься ты. Ты. Ацуши приближается к Акутагаве, пытаясь рассмотреть в чужой растерянности принятие. — Ты говорил про парней, — отвечает Акутагава. Ацуши на миг задумывается, а потом вспоминает случай у него в комнате: — Я флиртовал с тобой… Ты не спрашивал про девушек. — А тебе нравятся девушки? — теперь удивляется Акутагава. Он даже не рассматривал этот вариант? Он даже не спрашивал! Но при этом ревновал к Люси. — Нравятся. Я как-то… ну, не особо кого-то выделяю для себя, — ответил Ацуши, пытаясь охарактеризовать внезапный хаос в мыслях. Почему-то казалось, что такие вопросы будут восприниматься более сложно и вызывать больше мыслительных процессов, однако в этом плане у Ацуши не возникает ни сомнений, ни диссонансов: — Я просто знаю, что мне нравится один определённый человек, и мне неважно, что там, ну… там… — Члена в штанах нет, это ты хотел сказать, — ответил Акутагава. И в его голосе уже слышится, как он оттаял и потеплел. То, что нужно. Гул в коридорах университета начинает затихать, а это значит, что им нужно бежать на свои занятия. Они длятся особенно долго, и Ацуши считает каждую минуту до их завершения. Сразу после пар он снова вылавливает Акутагаву и настаивает на том, что им снова нужно поговорить. Наедине. Поэтому они идут в комнату Акутагавы. — Что ты хочешь от меня теперь? — спрашивает он, садясь на свою кровать. — Исповедь? — Хочу узнать, почему ты сбежал от меня, — отвечает Ацуши, садясь напротив него. В комнате ощущается устойчивый запах парфюма Акутагавы — немного резкий, но раскрывающийся в аккуратные сладкие ноты. Здесь никогда не бывает беспорядка, разве что пара небрежно оставленных книг у изголовья кровати. Акутагава долго молчит, опустив взгляд. Ацуши умирает от любопытства, но он достаточно терпелив, чтобы сидеть и молча ждать, когда Акутагава решится. Проходит несколько минут, прежде чем он, наконец, начинает говорить: — Я родился девушкой, но со временем понял, что… Мне комфортнее быть так, как есть сейчас. — Ты прекрасен. Акутагава, кажется, сбит с толку. Он пытается подобрать слова, но как будто каждое из них ускользает из головы в самый последний момент: — Я думал, что ты узколобый кретин. — Но я же тебе нравлюсь, да? — ухмыляется Ацуши. Акутагава улыбается: — Не буду отрицать. — И чего же ты убегал от меня тогда? — То есть тебя не смутил тот факт, что всё это время я молчал о себе? Акутагава выглядит уязвлённым, признавая собственную ошибку, поэтому Ацуши пытается его поддержать: — Ты сказал, когда смог. — Только когда ты уже просишь стать твоим. Это… не совсем честно. Ацуши хмурится: — Не понял? — Я должен был сказать тебе раньше. Я понимал, что, возможно, мы нравимся друг другу, и нужно было сказать тебе сразу, чтобы ты не строил иллюзий, если тебя это не устраивает. — Но меня устраивает. Акутагава улыбается, опуская взгляд вниз: — Получается, что так. Ацуши всё же не выдерживает и приближается к нему с улыбкой: — Так ты будешь моим? Акутагава резко хватает его за воротник рубашки и тянет на себя, но потом, вопреки ожиданиям, оставляет мягкий поцелуй. Такой контраст кружит голову не хуже алкоголя. — Это ты будешь моим. Мой пай-мальчик.