Только часть подарка

Утреннее солнце, ласковое, нежное, возвысилось над горизонтом, посланниками-лучами заглядывая в зашторенные, неприветливые окна – искало улыбки проснувшихся людей, желающих поглядеть на восход. Но нет. Никто не смотрел, не выглядывал, не радовался. Все, посапывая, крепко спали, ведь суббота, позволяя отоспаться, дарила свой законный отдых тем, кто трудился всю рабочую неделю.  И Флинс, недовольно поморщившись от зазвеневшего будильника, спал. Ну, или точнее, проваливался в сон обратно под тихое: "спи, спи". А проснувшийся под мелодию, которую просто ненавидел все будние дни, Иллуги аккуратно убирал с себя чужие руки, заменяя подушкой себя, свое тело, крепко обнимавшее во сне в ответ. Ноги аккуратно коснулись холодного пола, отчего по телу пробежала дрожь – ведь покинув уют, тепло, столкнуться с холодом было неприятно – а глаза, то и дело норовившие закрыться и вернуть тело в сон, выискивали тапочки с барашками. Один, вот он, прямо под правой ногой, правда левый, а правый тогда где? Юноша медленно обвел сонным взглядом пол, не понимая, куда подевалась его домашняя обувь. Тихо съехать с кровати, коснуться всем телом пола, передернуться от холода и заглянуть под кровать. Вот он где, засранец! Иллуги, потянувшись правой рукой, подхватил тапочек, по воздуху перемещая к себе – лишний шум ни к чему. Ноги, аккуратно, осторожно, чтобы случайно не пнуть на другой конец спальни, окунулись в мягкую обувь, и юноша на цыпочках прокрался к двери. Дверь, спасибо всем богам, не скрипнула, не выдала его уход из уютной, пропитанной сном комнаты.  Но... вот незадача. Дверь холодильника была открыта, веяло зябким холодом, продукты лежали по полочкам... А приготовить-то что? Иллуги, покачавшись из стороны в сторону, кулаками потер глаза, желая, чтобы те перестали закрываться каждые секунды три, будто бы приказывая идти и лечь спать обратно. А еще, чтобы, наконец, сосредоточились на продуктах, посылая в мозг их количество и то, что из них можно было сделать.  Его возлюбленный в принципе не был фанатом завтраков – ему они казались пресными, что было видно по его сонному, еще не успевшему собраться лицу, хоть и слова: "очень вкусно, мой милый" сопровождали каждую слабую улыбку. Обидно ли было? Ну... да. Но юноше, считающему завтрак самым важным приемом пищи, оставалось лишь смириться. И дверца холодильника захлопнулась. Точно ведь, они поедят там, куда Иллуги пригласит своего возлюбленного. Мозг еще не проснулся.  Крепкий кофе, вот, что нужно. Иллуги вытащил из шкафа капельную кофеварку, осторожно, не создавая лишнего шума ставя ее на кухонную столешницу. Слава всем богам, кофе у них молотый, а не в зернах, мытая Эфиопия, с яркой, высокой кислотностью. Прогреть кофейник, засыпать кофе. Все по правилам, все по стандартам. Идеально. И-де-а-ль-но. Как любил его возлюбленный.  И среди всего этого идеального, выстроенного годами по кирпичикам собственной волей, мира он любил хаос Иллуги. Он любил резкие провалы в настроении, стоило задеть, случайно, правда случайно, тему, вызывающую борьбу внутреннего, поддавшегося эмоциям голоса и маленькой дрожащей, но защищающей Иллуги мысли. Эмоций и холодного разума. Он любил необыкновенный позитив, рвение вперед, к цели, к мечте. Он любил спутанные волосы по утрам, мычание, стоило будильнику сыграть первую ноту. Он любил беспорядок, бардак на столе после творческого порыва юноши, лежащего при этом на другом конце комнаты, скорее всего в странной позе у стены. И он любил ухаживать за ним, неидеальным, точно неидеальным, когда Иллуги болел. С опухшими, слезящимися глазами, красным носом. За ним, вечно чихающим и отказывающимся от любой помощи со словами "я сам", когда даже с кровати встать не мог.  Он любил его любым. Юноша закусил губу. Пока кофе готовился, у него было пару минут, чтобы наклеить по всему дому заранее подготовленные стикеры с заданиями, вопросами. И которые после приведут к названию места, забронированного ко дню всех влюбленных. Иллуги организовал! Так, один на зеркало в ванной, второй на стенку в той же ванной, но необходимо подвинуть шторку, чтобы не сразу Флинс нашел! Еще один на дверь. В прихожей три, на кухне три. Еще парочку в коридоре и на дверях. Готово!  Иллуги схватил кофейник, наливая готовый напиток в маленькую чашку – сначала, как учил Кирилл, попробовать чуть-чуть, оценить плотность, сладость, горечь, кислотность, а потом подавать. И... Лучше некуда! Юноша перелил кофе в большой стакан, аккуратно, все также стараясь не создавать шума, ставя кофейник на место. Теперь оставалось прокрасться в комнату, поставить кофе на прикроватную тумбочку и разбудить возлюбленного! Осторожно, аккуратно, чтобы ничего не отдавить, Иллуги перелез через спящее тело, прижимаясь как можно ближе к посапывающему Флинсу. Какой же он... идеальный. Нежно, с трепетом пальцы коснулись бледной, мягкой щеки возлюбленного, нежно поглаживая ее. Мягкая, мягкая, в ладонь ложилась идеально. Иллуги просто был создан, чтобы касаться Кирилла. И вверх, вверх, к закрытым векам, прячущим под собой оттенка холодного солнца глаза, не таящие нежности к юноше. В океане их любви можно было тонуть хоть целую вечность, захлебываться... но не звать на помощь, нет, ни в коем случае. Иллуги был готов погибать в них. Опуститься ниже, коснуться носа, аристократического, изящного. Соскользнуть и ощутить мягкость губ. И засмотреться на них... да, конечно... Юноша любил то, как они его целовали – может, нежно, передавая капельки, а потом уже и целые реки любви, а может и страстно, так, что ноги подкашивались, отказываясь выполнять свою единственную функцию, так, что сердце билось громче всего на свете, в горле, ушах, в голове, отбивало барабанный ритм.  И эти губы, о которых думал Иллуги, расплылись в улыбке. — Ты думал, я уснул? Мгновение. Крепкая хватка, рывок, и приятная тяжесть придавила его к постели. — Кофе заварил мне, – едва слышимый шепот, коснувшийся слуха, разлился по телу сладкой дрожью, – день всех влюбленных решил отметить?  Вроде мягкий, нежный, трепетный поцелуй, но, боги, куда, куда! За ушко... Тело само странно выгнулось, стараясь избавиться от мягких губ, касающихся места, которого, ну... опасно было касаться. И тихий, тихий стон на выдохе. Руки обхватили чужие плечи, со всей силы стараясь отодвинуть от себя тело, давящее, прилипшее к нему. Но вызвали лишь тихий смех в... ушко. Мать Вашу, нет-нет-нет! — Рассказывай, что ты приготовил. Кирилл, подхватив юношу, прижал еще сильнее к себе. И поднялся вместе с ним на кровати, даря мягкие, ласковые объятия.  — Квест, – буркнул юноша недовольно. Однако руки сами, без участия сознания коснулись чужой спины, позволяя телу еще сильнее, крепче прижаться к возлюбленному. — Тогда пошли его проходить. Расстаться с мягкими, ласковыми объятиями, отпустить возлюбленного, чтобы наконец приступить к тому, что готовилось последние пару дней, оказалось сложнее, чем представлялось в голове, полной радостных, трепетных ожиданий. Флинс, будто бы имея большее желание пройти подготовленный квест, чем Иллуги, имеющий желание увидеть реакцию возлюбленного, слез с кровати первым, подавая руку юноше, чтобы тот без приключений поднялся на ноги. Знал, что его возлюбленный был любителем запутаться ногами в одеяле и упасть с постели, в большинстве случаев носом в пол.  Иллуги, пока за ним следовал Флинс, выбежал в прихожую, снимая с крючка собственную сумку, предварительно заглянув в нее – все ли на месте? А сзади, рука Кирилла, поднявшись в воздух, коснулась прикрепленного к зеркалу стикера, и глаза быстро пробежались по написанному тексту. — Когда мы познакомились? – с легкой интонацией удивления прочитал Флинс, – четвертого ноября, – без промедления ответил он.  — Я еще не начал! – Иллуги поймал руку возлюбленного, перехватывая внимание. — Ладно, ладно, извини, – на губах появилась извиняющаяся улыбка, а глаза оттенка холодного солнца слегка прищурились. Юноша, цыкнув, достал из сумки первую карточку, передавая ее Флинсу. На ней с одной стороны от руки были нарисованы два котика, один, радостный, счастливый, кусал другого, недовольного, уставшего. И подпись: "мы?". А с другой стороны буква Н. — По всей квартире расклеены стикеры с вопросами, – начал объяснять юноша, – за каждый правильный ответ я дам тебе вот такие карточки с буквами. И из них ты будешь должен составить место, куда мы пойдем, – Иллуги широко улыбнулся, наблюдая за Кириллом, рассматривающим рисунок. — Мы, – ответил Флинс. — О чем ты? – Иллуги нахмурился и шагнул назад, – мы? – переспросил он. — Ты написал на карточке вопрос: "мы?", – Кирилл перевел взгляд, заправляя непослушную прядку серых волос юноши за ухо, – вот я и отвечаю.  На выдохе тихое "ой", и Иллуги смутился, не подозревая, что к его каракулям возлюбленный отнесется так серьезно, отвечая на вопрос. Это просто рисунки! — Что ты не любишь из еды? – отлепил от шкафа стикер Флинс, читая вопрос, – ты все любишь. Но не холодное, только горячее. Иллуги протянул следующую карточку с маленьким нарисованным человечком протягивающим огромную руку с большим сердечком. И буквой "в". А Кирилл, приняв новый рисунок, двинулся дальше, снимая следующий стикер. — Как звали твоего попугая? – Флинс вернул внимание юноше, протягивая стикер, – Аэдон. И карточка с буквой "ы" и рисунком двух человечков, один из которых кидал сердца в другого, утопающего в этих сердцах, была передана в чужие руки.  — Твоя любимая настольная игра? – снял Кирилл стикер с двери в спальню, – "настольная труппа" Перед глазами Флинса появилась карточка с котом, протягивающим цветы. А на обратной стороне буква "б". Итого, после всего квеста, у Кирилла было на руках тринадцать карточек с милыми рисунками и буквами: р о а н ы й д р б о в ы н И это действительно заставило его, уже не сонного, но окутанного любовью, задуматься.  — Скажешь первые буквы? – фиолетовых волос коснулись пальцы, расчесывая пряди, – я так понимаю слова два.  — Да-а! – Иллуги, убрав руки за спину, счастливо улыбнулся, поднимаясь на носочки, – "н" и "в". Флинс вывел эти буквы вперед по столу, располагая их друг под другом. Из оставшихся в голову никак не лезли никакие слова, только странные, которые в принципе не существовали фразы. — "Н" потом "о"? – глаза оттенка холодного солнца искали одобрения в милом улыбающимся личике. Но тут же увидели отрицательное покачивание головой, – "на"? – попадание. И Иллуги улыбнулся еще шире, закивав головой. Флинс подвинул буквы, – "в" потом "о"? – веки спрятали голубые глаза, и вновь отрицание, – а, я понял, "нар"? — Все верно! – щелкнул пальцами юноша. — Значит у меня остаются "р" "ы" "ы" "й" "о" "д" "н" "б" "о", – рука коснулась подбородка, всей позой выражая задумчивость. Пальцы переместили букву "о", и, получив одобрение, Кирилл произнес загадочное "хм", составляя слова "народный выбор". — Правильно, – Иллуги коснулся лица возлюбленного, обращая внимание на себя. И наградой для Иллуги – хотя за что? – стало прикосновение чужих рук, нежных, родных, к его лицу. Глаза, бездонные от любви, в глаза, влюбленные, полные нежности. И касание мягких, дурманящих губ к его. Опьяняющий, ласковый поцелуй. Такой, как, они любили по утрам, на прощание перед уходом на работу, по делам, просто в момент нежности и бесконечной любви. Озеро, в котором они вместе тонули, держась за руки. Их губы, их тела, их чувства всегда, правда всегда были одним целым, тем, что никогда и ни за что нельзя разделять. Разобьется, как хрусталь, сгорит, как бумажка, рассыпется, как опрокинутая мука. Нет, не собрать больше, не восстановить, не склеить. Они по отдельности больше быть не могут.   Но нога сама, против воли юноши, необходимостью которого была близость к возлюбленному, отсутствие расстояния между ними, отступила назад. А ладонью, ласково обнимающей щеку, недовольный от такого действия Флинс скользнул вниз по шее и, задержавшись немного на ключицах – была у него тяга к ним – коснулся бедра, мягко, спокойно подталкивая к себе. Подчинившаяся воли возлюбленного, а не хозяина, нога ступила вперед, и Иллуги, прижавшись, пустил пальцы в фиолетовые волосы.  О боги, как же он любил эту их позу. Рука Кирилла, нежная, заботливая, мягко сжимала его бедра, стараясь сделать так, чтобы расстояния между ними не существовало. И вторая рука, не менее нежная и заботливая, соскользнув с щеки, покоилась на шее, большим пальцем поглаживая ее мягкую кожу.  А Иллуги, привстав на носочки и стараясь держать равновесие, путал чужие волосы меж собой. Иногда, в минуты ребячества, он начинал плести Флинсу косичку, на что слышал тихий смех и, к огромному сожалению, чувствовал, что чужие губы отстранялись, а лоб упирался о его плечо. Но... Кирилл всегда позволял это делать.  Однако им, нежащимся на кухне под лучами солнца, пора собираться. Время было около десяти, а бронь столика, которую организовать было ну очень сложно, день святого Валентина, все дела, была на два часа дня. Пока посидят на кухне, поболтают, пока помоются, нарядятся. Да и дорога займет около полутора часов на машине. Могут быть пробки, всем же надо по ресторанам походить.  Отстраняться не хотелось, это было пыткой – разорвать поцелуй, как оторвать часть себя. Иллуги крепче встал на ноги, делая один робкий шаг назад. Но хватка на его бедрах, притягивающая его к Кириллу, усилилась, дав понять, что просто так его не отпустят, нет, ни в коем случае. Флинс, возвращающий юношу обратно, хотел еще. Еще больше поцелуев, еще больше чувствовать вкус чужих губ, еще больше Иллуги, его всего, с ног до головы.  — Милый, – на выдохе произнес юноша, – милый, собираться надо. Ответом был легкий выдох. Шарканье тапочка по полу, резкий холод в местах, бережно обогреваемых ранее руками Флинса. Пусто... пусто без них. Теперь взгляд нежно-голубых глаз цеплялся за спину отвернутого от него Кирилла, томно смотрящего в окно. Считал окна из дома напротив? Вряд ли. Он наверняка знал их количество наизусть, можно было даже спросить его посреди ночи об этом. И он ответит. Ведь каждая ссора, каждая словесная перепалка или что-то, что вызывало недовольство у Флинса, возвращали его именно к этому окну, именно в эту позу – руки за спиной, нога к ноге. Иллуги за три года брака знал уже эту позу, привычку. И знал, что ни одно извинение не вытащит его возлюбленного из этого состояния. Постоит, постоит и вернется к обычной жизни. Поговорит об этом с юношей, извинится, если виноват, а потом крепко обнимет, прошептав тихое: "ни одна ссора не разрушит мою вечную любовь, душа моя". Поэтому Иллуги развернулся, тихо вздыхая. Его возлюбленный обиделся, словно маленький ребенок, не получивший конфетку. А ему оставалось в тишине собираться.

***

Выйти из душа для Иллуги никогда не было проблемой. Открыл дверь, выпуская клубы пара от горячей воды, под которой намывался юноша, и вышел, ступая мокрыми – ведь кто-то вечно мылся так, что ни одна шторка для ванны не спасала от воды – тапочках. Легко, не правда ли?  И это было бы правдой. Если бы при открытии двери, первым, что увидел Иллуги не был бы хмурый Флинс. — Ой, напугал! – юноша поднял руку для легкого удара по плечу, но вовремя осекся, ведь Кирилл, особенно не в лучшем расположении духа, не одобрял такое.  — Прости меня, – Флинс перехватил его ладонь, поднося ее к губам, – повел себя как ребенок, – и мягкий поцелуй в костяшки.  — С кем живешь, – улыбнулся юноша. — Ты не ребенок, – прикрыл глаза Кирилл, оставляя еще один поцелуй, – тебе двадцать четыре. — Все твое окружение меня так называло, – он повел плечами, чувствуя, как тепло ванной постепенно покидало его, отдавая под власть холодного воздуха квартиры. — Почему ты их слушаешь, очарование мое, – Флинс коснулся щеки юноши, наклоняясь к нему.  — Не знаю, – пожал плечами Иллуги. А после, прищурившись, оставил короткий поцелуй на чужих, манящих губах и выскочил в коридор, придерживая резко спавшее полотенце, – ванная твоя! 

***

Кольцо, кольцо и еще кольцо. Теперь пальцы были украшены, а юноша стоял у зеркала в спальне, рассматривая белую, выглаженную – хоть глажку он и не особо-то любил, но Флинс любил все идеальное, а значит надо соответствовать – рубашку. На ногах черные и тоже выглаженные штаны. И маленькая ребяческая шалость в виде носков с мордочками котов.  Юноша, наряженный, но без одной детали, важной, которую добавить мог только его возлюбленный, пригладил рубашку на груди, в отражении нежно-голубыми глазами стараясь найти стоящего позади Флинса. И руки, носившие лишь обручальное кольцо, которое бережно снимали на время уборки и душа, раз в месяц чистили специальным раствором и доверяли взгляду ювелира, коснулись стоявшей на комоде глины для волос, проворачивая ее крышку. Тихая поступь, шорох одежды. И волос юноши, серых, непослушных, коснулись пальцы, холодные, умелые. Чуть-чуть добавить объема на макушке, вечно бунтовавшей против красивой укладки, притронуться к челке, подхватывая крашенную в красный прядь, наматывая ее на палец, разделить волосы у шеи и в конце, сохраняя собственное "я" юноши, вытащить одну прядь, закрепив ее выше, чем вся укладка.  А Иллуги растворялся в моменте. Его волос бережно, заботливо касались руки его возлюбленного, придавая его непослушным волосам вид выступающего на научной конференции человека с маленькой, вольной шалостью – торчавшей прядью. К этому они шли долго, с ежедневным цыканьем Кирилла, убирающим прядь в общую композицию, и бунтом Иллуги, вытаскивающим ее обратно. Ссор не было, лишь негодование с обеих сторон, продлившееся около месяца  – Флинс сдался, отдавая власть в чужие руки, а юноша радовался своей маленькой победе.  — Поведешь сегодня машину? – задал вопрос Кирилл, отходя на пару шагов назад. Он любовался картиной прически, созданной собственными руками, оценивая ее с видом самого главного критика... критика причесок. Находя оплошность, прядь, неровно лежащую, торчащую, одна рука приглаживала ее, а вторая, вызывая тепло в душе, касалась шеи, большим пальцем поглаживая ее нежную кожу. И если бы Иллуги был котом... он мурчал бы громче всех. Его бы обязательно занесли в книгу рекордов Гиннеса, создали бы собственный сайт, выкладывая фотографии его, улыбающегося и мурчащего, с подписью: "за это утро Кирилл Чудомирович Флинс поцеловал его пять раз, и он побил собственный рекорд".  — Поведу. Уже в коридоре, нацепляя теплые зимние ботинки, которые обновляли каждый сезон, ибо: "твои старые потеряли теплоизоляционные свойства", Иллуги молился всем богам, чтобы его возлюбленный забыл про холод на улице и они просто и мирно вышли на улицу. Но... Кирилл, застегнув собственную обувь, выпрямился, и сверху, над юношей, смотрящим исключительно на собственный ботинок, послышался характерный звук шарфа, скользящего с верхней полки. Ну нет! Иллуги выпрямился, глядя на Флинса просящими, умоляющими глазами не делать это. Пожалуйста! Но шарф, вязаный, теплый, занесся за его голову, обматывая собственной тканью юношу. — М-м, – запротестовал он, – почему ты меня укутываешь как маленького ребенка!? На губах Кирилла мелькнула легкая улыбка. И почему его глаза наполнялись океаном заботы, ярким блеском, когда он совершал такое действие над ним? — А когда ты заболеешь, жизнь моя, – Флинс закрыл шарфом нос и рот возлюбленного, желая, чтобы мороз не коснулся его лица, – кто за тобой ухаживать будет? — Я сам! – голос, полный уверенности заглушила вязанная ткань. — Конечно, конечно. Теплого, пока не закрытого шапкой лба коснулись нежные губы, растянувшиеся в улыбке – Иллуги что-то бормотал себе под нос, насупившись. 

***

— Да мы в машине уже! – Иллуги назло неодобрительно смотрящему взгляду Флинса стянул шарф с лица. — Не прогретая, – Кирилл натянул ткань обратно и, глядя в злые нежно-голубые глаза, тихо рассмеялся. 

***

Поцелуй, возносящий в небеса, за поцелуем, уносящим в ад за все желания. Твою мать... Каждый палец, касающийся его мягкой кожи под рубашкой, как ожог, сжигающий все мысли. Мысли о том, что Кирилл вел себя не как обычно, пока они ехали после ресторана домой. Мысли о руке Флинса на его колене, медленно, пощипывая, поднимающейся вверх. Мысли о том, как крепко он сжимал руль, пока та же рука залезла под его рубашку, касаясь напряженных мышц живота. Мысль о тихом, вкрадчивом шепоте, когда до поста дорожно-патрульной службы оставалось около ста метров: "все же хорошо, да, мой хороший? Я ничего не делаю". И рука, игривая, соблазняющая, коснулась его члена через ткань штанов. "Как хорошо, что ты снял куртку в машине".  Нет-нет-нет! Боги, боги, Флинс... Дыхание, оно... оно одно двоих, где его вдох, просьба мозга о кислороде, а где его возлюбленного, Иллуги, теряющий контроль над ситуацией, не знал. Он, задыхаясь, цепляясь пальцами за чужие волосы, тихо постанывал, каждый раз стараясь досчитать до пяти. И каждый раз сбивался на двух, теряя связь с реальностью. О-о, боги... Колени слабели с каждой секундой. А пальцы, обжигающие холодом, мертвой хваткой вцепились в талию юноши, оставляя на коже белые следы. Его тело, жаркое, возбужденное, прижато к стене прихожей, в которой без разбора валялись куртки – Флинс, забывающий о порядке в такие моменты, сам, своими руками бросил их на пол, лишая Иллуги, благодарившего себя за выбор куртки подлиннее, ненужного элемента одежды.  Ладонь, скользнувшая по обнаженной коже, вынырнула из-под рубашки, ногтями впиваясь в штаны. В руке ткань смялась, скомкалась, вызвала натяжение в области паха. И с приоткрытых, покинутых чужими губами уст юноши сорвался тихий стон. Ослабевшие, дрожащие ноги подкосились – Иллуги больше не мог стоять, в нем горело лишь желание встать перед возлюбленным на колени – но Флинс не дал этому свершиться. На руках, нежных, крепких, он унес юношу в комнату, в спальню, где стены-свидетели их страсти молчали, знали, что следовало после игр Иллуги с терпением Кирилла. После долгих, пламенных поцелуев, когда руки спускались ниже и ниже. После того, как Флинс вносил в спальню прижимающего в нетерпении Иллуги, пальцы которого судорожно сжимали чужую рубашку. Был ли Иллуги хрусталем, способным разбиться от лишнего движения, от удара тела об мягкую кровать? Нет. Но для Кирилла он таковым являлся.  Напряженное тело, нежелающее расставаться с тем, кто бережно, аккуратно нес его, едва коснулось кровати. Но даже тогда не разжались пальцы, дрожащие, сжимающие ткань до скрипа, потянули на себя за рубашку, удерживая Флинса, не позволяя уйти, лишить его жара родного тела. И Кирилл послушно рухнул сверху, придавливая приятной, и до жути желанной тяжестью к кровати. — Прошу, любимый, пожалуйста, – прошептал Иллуги, хватаясь за чужую спину, – прошу тебя. Они оба знали, что после этих слов, произнесенных дрожащим, тихим голосом, все только начиналось. Обжигающие касания, осторожные, аккуратные, теряли свою прежнюю нежность, становясь требовательнее, жаднее. И юноша... о-о боги... обожал этот переход от: "я хочу, но боюсь, сокровище мое" до: "никуда не денешься уже, сладкий грех мой". — Я помою руки, божество мое. Божество... Веки скрыли нежно-голубые глаза, дрожащие руки коснулись пылающего лица, накрывая его. Божество... Иллуги помотал головой из стороны в сторону, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Каждый раз, каждый раз новое прозвище, милое, красивое, на которое юноша тут же откликался. Неужели это про него? Про него, него, вносящего такой хаос в голову Флинса, где все по полочкам, где мысли ходят по струнке. Хаос в сердце, сбивающееся с идеального, здорового ритма, стоило Иллуги подойти ближе, коснуться. Хаос в жизнь, где все следовало по расписанию.  Юноша поджал ноги, двигаясь вглубь кровати. М-м, как неприятно давили штаны... Снять, снять их! Пальцы коснулись бляшки ремня, поддевая его кожаную часть.  — Куда полез? – тихий голос, полный недовольства, отразился от стен. Вот оно как, оказывается. На губах промелькнула легкая улыбка – сегодня Флинс нацепит на себя корону, станет главным. Даст Иллуги вновь прочувствовать их самый первый раз. Полный неловкого перехвата инициативы и отвода его рук, шепота: "Расслабься, прошу. Давай сегодня я побуду главным". — Никуда, – ответ, задуманный как "я тут не причем", оказался слишком тихим, – никуда, – повторил он, опираясь на локти.  Нижний ящичек прикроватной тумбочки выдвинулся, открывая вид на стопку билетов из театров, кино, самолетов, поездов – Флинс их хранил как одни из самых дорогих воспоминаний, связанных с Иллуги – альбом с фотографиями, где хранились фотографии со свадьбы, их медового месяца. Смазка, странно смотрящаяся между этими предметами и... веревки для шибари!? Иллуги резко подобрался на кровати, скорее полными неожиданности, чем испуганными глазами глядя на возлюбленного. — Это только часть подарка на четырнадцатое февраля, – Флинс подхватил веревки, бросая их на кровать, – вылезли в истории поиска на компьютере. А я такое не смотрел. Юноша, громко сглотнув, потянулся к ним, пальцами касаясь их мягкого материала. И он знал про этот запрос. И специально не стер его.  — Сказал бы прямо, зачем таить, радость моя. Кирилл перехватил чужую руку, поднося ее к губам. Поцелуй.  — Хотел, но не успел, – они оба понимали, что это отмазка, причем очень плохая. Легкое касание часто вздымающейся груди, ощущение ее жара, и пальцы скользнули к манящим ключицам – сколько раз Кирилл просил сам себя не смотреть на них в ресторане? И сколько же раз он про себя ругал Иллуги, специально расстегнувшего верхние пуговицы рубашки? Вот и получил в машине... Юноша обхватил родную руку, возвращая взгляд оттенка холодного солнца глаз на себя. С тихим шепотом: "потом", он, позволив себе вольность, маленький бунт против инициативы Флинса, перевел на пуговицы чужие пальцы. И те послушались. Поддели пуговицу за пуговицей, убирая их в петли. Коснулись чужих обнаженных плеч, залезая под ткань рубашки, и без сопротивления сняли ее. Губы потянулись к родным, чуть приоткрытым, втягивающим горячий воздух, и язык без промедления проник глубже. Рука схватила за шею, притягивая, не давая отклониться назад. Но Иллуги и не стремился уйти, ему это было нужнее чем кислород, чем биение сердца, чем еда и вода. Целоваться с Флинсом, мокро, глубоко, боже... да, да, пожалуйста... Чувствовать, как каждая клеточка тела возносится на небеса, как душа отдается богам, которые, глядя на юношу, качают головой и отправляют в ад за похоть. Но Кирилл... он держит его на земле, забирает отовсюду, не дает уйти. Иллуги его. И ничей больше.  Глаза Флинса закрыты, но губы, отстранившиеся, все еще чувствовали прикосновение губ юноши. Рука Флинса коснулась собственной рубашки, под внимательным, нетерпеливым взглядом Иллуги, расстегивала ее. Раз пуговица, два. И ткань обнажила плечи. Юноша хотел потянуться, коснуться, обжечь кончиками пальцев нежную кожу. Задеть соски, услышав заглушенный в кулаке стон. Но сегодня ему нельзя. Можно лишь смотреть. Флинс коснулся ремня на штанах юноши, стараясь смотреть лишь на собственные руки – знал, что от одного вида возбужденного, просящего Иллуги умрет на месте. Сорвет собственный план о шибари. Который... и сам хотел попробовать... Штаны не без помощи приподнявшегося над кроватью юноши сняты. Откинуты в сторону. И взгляд оттенка холодного солнца глаз смотрел, будто изучая, анализируя, на чужое возбуждение, скрытое под боксерами. — Любимый... – жалобно позвал юноша. Флинс поднял голову, возвращая внимание возбужденному возлюбленному. Глаза в глаза. И в них блеск очарования, влюбленности, возбуждения. Желание запечатлеть картину, видеть ее вечность, помнить, хранить до следующего раза. И вновь и вновь прокручивать в голове, знать, что мое. Но глаза Кирилла, как бы не жаждал этого Иллуги, не задержались на личике, просящем, умоляющем, скользнув до острых ключиц. Зубы зачесались, рот наполнился слюной – Иллуги знал об этом наверняка и знал, что следовало дальше... Укус. Юноша шумно втянул воздух, откидывая голову назад. Руки сжали одеяло. Больновато... Его острые ключицы уже украшали два шрама от острых зубов Флинса. И это были единственные шрамы, нравившиеся его возлюбленному. Остальные, полученные в ситуациях, о которых Иллуги мечтал не вспоминать, расстраивали Кирилла, нежно, подушечками пальцев касающегося их, со словами: "я так не люблю твои шрамы".  Язык коснулся нежной кожи – извинялся за укус – и нежный поцелуй. На этом все? Юноша прекрасно знал, что нет. Следующий укус, шипение, и одеяло заскрипело меж пальцев. Флинс... Флинс обожал кусаться, втягивать кожу, оставлять засосы. А потом извиняться поцелуями. Но не кричать "мое" – шея всегда оставалась нетронутой. А одежда с глубоким вырезом после укусов, засосов на ключицах была запрещена. Иллуги, конечно, это не нравилось, хотелось, чтобы видели все, но увы.  Кирилл коснулся носом нежной – и искусанной – кожи ключиц, втягивая аромат родного тела. Провести носом к плечу и обратно, прислушаться к тяжелому дыханию юноши.  Рука Флинса потянулась за веревкой. — Снимешь нижнее белье?  Сердце, бешено бьющееся, желающее выпрыгнуть из груди, пропустило удар, падая вниз. — Хорошо. Глаза оттенка холодного солнца смотрели лишь на веревку, не обращая внимания на юношу, нетерпеливо снимающего боксеры. Вольность ему была дана лишь для того, чтобы Флинс не увлекся, не пошел дальше, забыв о шибари. Красная веревка закинулась за шею. Началось. Иллуги с трудом сглотнул, слюна стала вязкой, горло будто сжалось. А внутри борьба с самим собой, с желанием и мыслью, что сегодня касаться нельзя. Но так хотелось... Провести подушечками пальцев по животу, выше, по вздымающейся груди, и к шее, оставляя на ней легкие царапины, контраст ощущений. Первый узел на шее. Пальцы на ногах поджались сами, внутри теплом растекалось сладкое ощущение беззащитности. А взгляд утонул в сосредоточенном лице Кирилла. Слишком мило... Он так старался, затягивал узлы ровно настолько, чтобы не причинить боли. Смотрел обучающие видео?  Узел на груди. Иллуги не сдержался, устроил маленький бунт – коснулся руками плеч возлюбленного. Впился ногтями.  Еще один узел, сдавленный вздох. Он будет связан, лишен свободы, главным будет Флинс. И это пьянило сильнее вина.  Веревка заскрипела, Кирилл встал с кровати, руки соскользнули с плеч. Юноша не смел двигаться, смотрел вперед, прислушиваясь к шагам – его обходили. Запястья бережно обхватили, заводя назад. Веревка мягко коснулась кожи, обвела и... рывком затянулась, впилась, намертво фиксируя руки. Иллуги вздрогнул, дернулся.  — Как ты себя чувствуешь? – тихий шепот в ушко. С приоткрытых губ юноши сорвался стон, спина выгнулась. И Кирилл-мучитель, скрывающийся за маской заботливости, оставил поцелуй за ушком, сводящий с ума. — Так как... – мягкий поцелуй в шею, – ты себя чувствуешь?  — Мх, любимый, все хорошо, – борясь с дрожью, с мурашками, пробежавшими по всему телу, тихо произнес Иллуги. Знал, что без его ответа Флинс не продолжит. Веревка закрепляла руки, лишала возможности двигать ими. Веки скрыли нежно-голубые глаза. Дыши глубже, дыши глубже. Прими, что сейчас ты во власти возлюбленного, ничем не поможешь, ничего не сделаешь. Не устроишь бунт, не коснешься, не укусишь. Лишь сиди, слушай чужое тяжелое дыхание, знай, как тяжело Кириллу. Как он хочет начать. Чувствуй, как ладонь обжигает кожу спины, оставляет царапины, создает контраст.  Легкое давление на спину, рука у груди поддерживала, знак заботы, но пальцы специально зажимали сосок, играли с ним. Иллуги промычал, жмурился, но повиновался – лег грудью на кровать, повернув голову. Твою мать... руки коснулись, невесомо, бедер, огладили их. Губы собрали мурашки. Тело юноши инстинктивно подалось назад. Больше, пожалуйста, больше прикосновений! Горячий язык коснулся ягодицы, руки сильно сжали бедра. Флинс втянул мягкую кожу, прикусил.  Засос. Там, где его никто не увидит, не подумает, что Кирилл обожал это. Губы мокрой дорожкой спустились ниже, во внутреннюю часть бедра. Укус. По телу юноши пробежала дрожь, пальцы ног поджались. Чувствительное, интимное место тронуто человеком, единственным, кому дозволено. С губ сорвался тихий стон.  Тепло родного дыхания, дарившее мурашки по телу, ушло. Губы, от прикосновения которых хотелось свести ноги, зажать голову меж, покинули его, оставив взамен холодный воздух спальни. Холод, который не нравился юноше.  Веревка мягко коснулась ноги, дернувшейся от неожиданности, слегка надавливая, проскользила вверх, к паху – знак, предупреждение, что ноги окажутся в плену.  Рука нежно чертила линию по бедру, за ней плотно ложилась мягкая веревка, подчеркивая мышцы. Она прошла под ягодицей, упругой, обнаженной, почувствовавшей нежное прикосновение к коже – не шлепок, Флинс был не в том настроении. Пальцы, скользнувшие вверх, коснулись напряженного колечка мышц. Сверху, от сгорающего в нетерпении юноши послышался всхлип, и указательный вошел на одну фалангу. Слишком сухо. И веревка легла поверх. Иллуги чувствовал это натяжение в самой интимной зоне. Веревка не проникала, нет, не помогала, не облегчала. Она давила, давила не только на кожу, но и на разум. Там, там должны быть пальцы Флинса, тонкие, растирающие смазку, но не она. Юноша глухо простонал, вильнув бедрами. Избавиться, избавиться от этого чувства! А на губах Кирилла промелькнула легкая улыбка. Ему нравилось смотреть на нетерпеливого возлюбленного, нравилось, когда он просил, молил. Нравилось, когда его тело говорило за него самого. И сейчас его пальцы слабо закрепили веревку на копчике, чтобы после легче ее снять.  Мягкий материал обвел лодыжки, завязал узел, и... пальцы Флинса коснулись стопы, проверяя щекоткой жив ли юноша, с ним ли он. А Иллуги жив. Каждая клеточка тела кричит, каждое прикосновение веревки сводит с ума. В его мире он, его тело, Кирилл и тугие узлы, мягкий, сдавливающий материал. У него нет выхода. Ему не выбраться, не разорвать веревку, не снять ее одним движением руки. Он беззащитен. И это чувство сладкое, тягучее, словно мед капало на кончик языка. И ему мало. Он хотел еще.  — Как ты себя чувствуешь?  Сначала показалось, что с Иллуги заговорила его мысль голосом возлюбленного. Что все только в голове. А Кирилл молчал, поглаживая мягкую кожу его связанного в веревках бедра. — Я... – юноша шумно выдохнул, поняв, что все в реальности, – я в порядке. — Хорошо. Стопа, стянутая веревкой, легла на бедро, прижатая твердой рукой. Не выбраться, не дернуться. Иллуги прикрыл глаза, расплываясь в улыбке – он полностью беззащитен, путей отступления нет. Он ждал, когда Флинс привяжет его ногу. Поймал себя на мысли, что жаждет быть полностью связанным. Никаких. Путей. Отступления. И вторая нога привязана к бедру.  Флинс двинулся вперед, руками касаясь чужих ребер. Под пальцами разбежались мурашки по всему телу. Стал чувствительнее? Кирилл потянул на себя, справляясь с родным телом сам – Иллуги и двинуться не мог – усадил на колени. Каждое движение, каждое касание к затянутым веревкам отдавалось эхом в паху. Все ускользывало туда. Пульс, дуновение ветерка, движение груди при дыхании, прикосновение возлюбленного. Иллуги чувствовал, как пульсировала кровь в ногах, руках, стянутых намертво веревками. Весь его мир это ощущения, утекающие вниз живота. И Флинс, неровно дышащий в ухо.  Теперь он пленник возлюбленного. Лишь тому решать, когда отпустить, когда дать свободу, избавить от нового мира ощущений, в котором тонул юноша. И он объект обожания. Если бы его возлюбленный не хотел, не представил его, связанного, беззащитного, и, прикрыв глаза, шумно выдохнул, зная, что теперь мечтает увидеть эту картину вживую, то этого бы не было.  Красная веревка, идущая от бедер, мелькнула перед глазами. Взгляд нежно-голубых глаз зацепился за нее, отслеживая каждое ее движение вправо-влево. И рука Кирилла слегка потянула вверх и на себя. Мать вашу... Стон, сладкий, иступленный, сорвался с губ. Голова запрокинулась, приземляясь на плечо Флинса, глаза закатились. Родная рука легла на его горло, Кирилл тихо посмеялся. Не отпускал веревку, лишь чуть потягивал ее наверх, наслаждался. Давал побыть юноше на грани. Он знал, владел этим телом, реакциями через веревки в руках. И ему тоже это нравилось.  Дыхание сбито у обоих, не вернуть. Нет, уже невозможно. Кирилл отпустил веревки, кладя их на одеяло. Аккуратно, осторожно – Иллуги для него хрусталь – руки опустили юношу на постель, положили на спину. Смазка оказалась в руках. Ладонь, обжигающая, коснулась чужих коленей, прижимая к груди – так будет удобнее.  Мать вашу... Иллуги зажмурился, затаив дыхание. С копчика развязали узел, веревка ослабла, отпуская. Дышать спокойно, но лишь на минуту.  Палец коснулся его, вошел на фалангу в тугое колечко мышц. Голова непроизвольно завертелась из стороны в сторону, стараясь отбросить все мысли, лезущие невпопад, мешающие сосредоточиться только на ощущениях. Но сквозь зажмуренные веки, цветные пятна, юноша все равно видел Флинса. Властного, возвышающегося. В его глазах оттенка холодного солнца сквозь блеск возбуждения можно было прочитать: "Я желаю тебя. Всего. Без остатка".  Тело не умело забывать. И оно никогда не забывало эти пальцы внутри себя. Их длину, движения. Их осторожность, аккуратность. Не забывало и о том, что Флинс всегда касался свободной рукой его бедра, нежно гладил. Мокро, глубоко целовал, отвлекая от не самых приятных, но знакомых ощущений.  Не забывало и про то, что родная рука сжимала его талию, пока медленно, осторожно касался, толкался второй палец. Про то, что в покрасневшее ушко шептали: "сердце мое, потерпи, прошу", а после целовали, посылая мурашки по всему телу. И они ускользали в пах, туда, где все пульсировало, жаждало внимания, прикосновений.  И воспоминания о мелких, частых поцелуях в шею, заглаживание вины за дискомфорт, настигали, когда третий палец проникал внутрь. Когда Иллуги уже вертелся на кровати, выгибая спину. Только теперь, связанный, он не мог сжать меж пальцев простыню, отомстить ей за долгую растяжку. Лишь стоны, громкие, непроизвольные, повторялись. И их Кирилл любил. Любил и Иллуги.  — Умничка, – руки Флинса коснулись бедер, – умничка, – шепотом повторил он в самое ушко. Как же долго... Как же долго, в разуме, утопающем в желании, Кирилл снимал штаны. Звон бляшки колоколом раздался в голове. Скоро... Звук ширинки словно эхо ударил по ушам. Еще чуть-чуть... Шорох одежды как ветер, сдувающий все мысли. Вот-вот... Родные губы приникли к шее, отслеживая пульсирующую вену. Их тепло сжигало, оставляло следы, видеть которые никто не будет. Они медленно, дорожкой из поцелуев повели к острым, желанным ключицам. И вновь, снова безжалостно укусили. До крови, до неровного, болезненного стона. Горячий язык коснулся следов от зубов. Губы оставили нежный поцелуй. — Любимый... – шепотом позвал Иллуги, возвращая в реальность. Послышался разочарованный выдох. Ему было мало. Эти ключицы, ключицы манили его, не давали жить спокойно, приковывали взгляд. Не избавиться от этого желания.  Подушечки пальцев коснулись нежной кожи бедер, собирая мурашки. Тело юноши дернулось, пальцы на ногах поджались – оплошность. Движение, рефлекторное, неосознанное, могло быть расценено как знак стоп. Но руки повели вверх, к коленям. Надавили. И Флинс двинулся вперед. Толкнулся. Тело пронзило судорогой – лишь сплошное удовольствие, разряд молнии, проходящий через весь организм. Боли, боли нет, ее никогда не было, его возлюбленный всегда был аккуратен, внимателен к растяжке. Причинить боль своему сокровищу для него страшный грех.  В груди, часто вздымающейся, болящей, пожар, огонь, сжигающий все живое. Нет его, нет ничего, никого, кто был бы против, кто остановил.  Юноша, скованный, беззащитный, скрыл свое желание сжать меж пальцев простынь, оцарапать спину возлюбленного, в отвороте головы, в зажмуривании глаз. Нет, все, он ничего не мог сделать. Он весь в крепких руках Кирилла, в его власти. Он его марионетка, потянуть за нити и вытянуть из него стон. Принести в его жизнь удовольствие. Только по его желанию, только по его действию.  — Все хорошо? – голос, тихий, низкий, задал вопрос. — Да... – Иллуги выгнулся в спине, – да, да, все хорошо.  Кирилл медленно кивнул. Кивок чудился в медленном выдохе, в прикрытых глазах. В руках, коснувшихся ребер, пальцах, залезших под веревки. И плавный, медленный, растягивающийся в вечность толчок. Иллуги заполнен полностью.  Остановка. Дать привыкнуть. Поцеловать нежно в шею, за ушко. Услышать неровный выдох.  Тело дернулось, веревки натянулись. Твою мать... Все движения, все вдохи, выдохи ускользали вниз живота, к члену, обделенному вниманию. Рука Флинса коснулась его щеки, нежно, мягко, поддела подбородок, вернув взгляд нежно-голубых глаз с бушевавшей в них бурей на себя. — Еще, – голос дрожащий, слабый, просящий. Собрать по крупицам себя, свою волю, свой голос, чтобы сказать это. Контролировать, чтобы не просто открыть рот. И Кирилл послушался. Толкнулся медленно, плавно, следил за реакцией возлюбленного. Напряженная, с прорисовывающимися мышцами рука подхватила веревки, идущие от бедер, пальцы поиграли с ними. Новый толчок, и Иллуги промычал, выгнувшись в спине. Где веревка, а где рука возлюбленного? Иллуги не знал. Все переплеталось, все связано, как связан и он. Одно становилась продолжением другого, они одно целое, они – власть над ним. Твердые руки, мягкие веревки, тугие узлы удерживали его здесь, в моменте, сковали его эмоции, не давали выйти наружу. Все ощущения внутри, уплыть нельзя, избавиться, отпустить, передать возлюбленному. Лишь пережить одному, наслаждаться.  Флинс взял плавный, деликатный ритм, не задевая оголенные нервы Иллуги. Нельзя разбить этот хрусталь, нельзя пустить в нем трещину.  Кирилл заполнил собою все. Каждую клеточку этого тела. Его обжигающее дыхание на шее, его руки, лежащие тяжестью на коже, его руки, продолжение которым были веревки. Но тело, сгорающее до пепла в пожаре, кричало, молило, чтобы его было больше. Пусть сольются, пусть будут одним целым. Он полностью открыт перед возлюбленным. Его горячее, возбужденное тело, его пошлая, вызывающая поза, все его. Каждый неровный вздох, отзывающийся сладкой болью в паху, каждый громкий стон, вызывающий улыбку на родном лице, все принадлежало тому, чьи руки продолжали веревки. Веревки, обхватившие, связавшие его тело. Он беззащитен, и это невероятно заводило.  — Роза моя, – позвал Флинс, пальцами залезая под веревки на груди, – все хорошо? Иллуги резко кивнул головой, после откидывая ее назад. И веревки, покоившиеся в руке Кирилла, натянулись.  Громкий протяжный стон, отражающийся от стен-молчунов. Глубокий, резкий толчок. Видимо, больше не хрусталь.  Флинс знал ритм, знал юношу наизусть. Знал, как ему нравилось больше всего. А в глазах мелькали яркие вспышки, мешали видеть, голос срывался вновь и вновь.  Еще-еще-еще, пожалуйста, молю. Тело зафиксировано, нельзя двигаться, хвататься, царапаться. Даже инстинктивно. Только принимать движения возлюбленного, его глубокие, резкие толчки, разбивающие на сотни мелких осколков. Нельзя собрать себя по частям воедино дрожащими руками, скрепить, чтобы, получив новый толчок, разбиться вновь. Нет, он уже ничего не мог делать. Лишь в мыслях благодарить, слезливо, неистово. И... получать острое наслаждение от собственной покорности. Воздуха не хватало, каждый вдох, уходящий вниз живота, перебивался новым толчком, новым натяжением веревки. Улыбкой на лице Кирилла от сладкого стона юноши.  Слова крутились на языке: "теснее... пожалуйста... прошу", но с уст не слетали. Чтобы собрать охрипший голос, выбрать фразу, попросить, не хватало воздуха. Все забирали стоны.  Родная рука мягко коснулась шеи, пальцем скользнула по пульсирующей вене. Кирилл наклонился к уху, хотел что-то прошептать, свести с ума. Иллуги знал, кожей чувствовал его дыхание. Но очередной толчок сорвал с губ громкий стон, прямо в ухо возлюбленному. И Флинс сорвал голос следом.  — Что ты делаешь со мной, mon cher.  Веревки натянулись, юноша бросил беспомощный взгляд на возлюбленного. Твою мать... Какой же он идеальный. В жизни, во внешности, в сексе. На него только молиться, стоять на коленях. Ему безумно шло быть ходящим по грани между нежностью и властью над родным телом. Ему безумно шло спутывать Иллуги в комок чувств, ощущений. Сжигать дотла своей любовью, жаром. А после сидеть и восстанавливать, собирать по крупицам, распутывать. Иллуги сказал бы, сказал бы, если бы ему хватало воздуха на слова. Но ему не хватало воздуха и на стоны.  Иллуги дрожал, впивался ногтями в мягкую кожу ладоней. Пальцы на ногах поджимались, и он уже не мог – каждый толчок, каждое натяжение веревки казались ему последними. Глаза жмурились в отчаянии, видели перед собой разноцветные салюты в темноте.   "Быстрее" – мелькали слова в сознании, – "быстрее, прошу, только не останавливайся". Сладкие стоны рвались наружу, говорили о удовольствии за тело, обездвиженное, желающее коснуться, пока зубы Флинса сомкнулись на плече. Прикоснуться языком, укусить, поцеловать ключицы представлялось невозможным – слишком неудобная поза. Плечо... тоже хорошо... На коже юноши уже алел влажный след от зубов. Нравилось... им обоим.  Что-то сейчас сломает Иллуги. И это что-то летело издалека, резкими углами, яркой вспышкой. Подбиралось с поджатых пальчиков ног, пульсировало, поднималось по венам вверх. Пальцы на руках задрожали, впились до боли в ладони. Дыхания нет, веревки дышали за него. Толчок. Резкая вспышка. Удар молнии, бьющий в точку, где веревка соприкасалась с пульсом.  Внутри, во всем теле юноши, все взорвалось, разрезалось на части острым лезвием. Нет, нет, не больно... наоборот... Медом, горячим, растопленным, от копчика до макушки прошла волна, накрывая Иллуги. Пронзила каждый узел, затянула его еще сильнее. Спина выгнулась, давление веревок усилилось, создало сопротивление. Глубокий толчок. Веревка, узлы на груди не давали глубоко вздохнуть – рот открывался, захватывая необходимый воздух. Щеки обжигали горячие, соленые слезы, текущие ручьем. Затекали в уши, мешали слышать стоны Флинса, находящегося на грани. Тело не знало, как переработать, как справиться с нахлынувшими чувствами, ощущениями, эмоциями. Их слишком много. Глубокий толчок. Голос Кирилла, охрипший, низкий. И внутри неприятная пустота. Будто его лишили чего-то важного. Иллуги забыл как дышать, как это делать – воздух в этой комнате кончился, весь мир кончился, остались лишь он, оргазм и его возлюбленный. Сердце бешено стучало в висках, барабанило в голове. — Ты как себя чувствуешь? – пальцы мягко коснулись щеки, стирая с нее слезы. Если бы у этого оргазма был бы цвет, то каким он бы был? Ослепительно белым? Определенно... Таким, что глаза смотрящего, желающего поглядеть, увидеть его, заслезились, закрылись. Искры бы летали, врезались в тело вспышками сладкой боли, прожигали отметины на коже. Напоминали о себе, об этом дне. Ослепляли, стоило лишь взглянуть. Так и будет. Следы от туго стягивающей веревки останутся на его коже напоминанием, секретом, о котором не узнает ни единый человек. Незачем им знать, как Флинс любил Иллуги.  — Я... – юноша приоткрыл глаза, – мне очень хорошо. Веревки держали его осколки. Осколки, на которые его разбил возлюбленный. Они не давали ему рассыпаться, собирали его чувства, эмоции, ощущения воедино.  — Надо и с тобой такое повторить, – Иллуги, насколько позволяли ему силы, слабо улыбнулся, – тебе понравится.