Несовершенные

Брок надавливает пальцами на розовеющие края медленно затягивающегося пулевого в плече, желание причинить себе боль кажется чем-то нездоровым, но уже довольно давно только оно позволяет ему чувствовать себя в каком-то подобии порядка. Планка нормальности продолжает сдвигаться от лицемерного общепринятого значения с каждым прожитым днём, а за пределами этих искусственных границ маячит абсолютная свобода. Очередное поражение тлеет в крови, гнев от чужой необдуманной наглости затуманивает разум, но Брок, наученный горьким опытом, предпочитает затаиться и не действовать сгоряча. Временами мгновенная месть оправдывает себя, но в данном случае тщательно спланированная показательная казнь послужит уроком для потенциальных заказчиков. Пытаться переиграть Кроссбоунса на его поле — дурной тон, и каждый блядский умник должен понимать, кого можно кидать, а с кем заигрываться опасно. В мутном зеркале отражается кособокая кривая усмешка, ожоговые рубцы тянут рот на одну сторону, пугающе обнажая зубы. Брок хмыкает, подмигивая своему отражению, и стягивает прилипшую от пота одежду. Его раздражает влажный климат Калькутты, но почему-то жизнь из раза в раз закидывает именно в такие места. Полупроржавевшая душевая лейка над головой натужно хрипит несколько бесконечно долгих мгновений, пока, наконец, не расщедривается порцией прохладной, не слишком чистой воды. Брок подставляет затылок под тугие струи, неторопливо муссируя в ладонях гель для душа, ведёт от шеи вниз по груди, распределяя пышную пену, натирает подмышки и живот. К въевшимся, кажется, даже в стены дома ароматам специй из маленького семейного ресторанчика на углу примешиваются цитрусово-холодная химическая отдушка геля и вязкий, тягучий запах крови. Он лопатками чувствует чужой внимательный взгляд, но даже не подаёт вида, прекрасно зная, что если бы незваный гость хотел его убить — Брок был бы уже мёртв. Снова. Он, как ни в чём не бывало, продолжает оглаживать мыльными ладонями бока и задницу, тщательно моет в паху и, только услышав недовольное, тяжёлое сопение, разворачивается лицом. — Ты должен был позвонить к Рождеству, мой горелый пряничек, — Дэдпул торчит посреди дверного проёма, и сходу сложно сказать, что, блядь, Брок находит в этой ситуации более ебануто-комичным: сам факт его присутствия здесь в полной экипировке, включая сраные катаны, или, очевидно, человеческое сердце, которое он держит в своих руках. — Мне снова пришлось искать тебя самому. — С хуя ли я тебе что-то должен? — хмурится Брок. Ему остопиздело плясать под чужую дудку и прятаться в крысиных норах, гнуться под беззаконие и право сильного, потому что всё, так легко просранное и оставшееся где-то за океаном — всё далось ему кровью, потом и тяжёлым трудом. И чем больше он об этом думает, тем сильнее в нём тлеет желание отомстить. — Ты засрал пол. — Не злись, сладкие щёчки, тут и до меня был не Хилтон. Дэдпул — Уэйд Уилсон — напоминает себе Брок, глупо продолжать называть прозвищем человека, который тебе дрочил — в одно длинное, смазанное движение оказывается слишком близко. С влажным шлепком ему под ноги падает кровавое подношение, ладони в шершавых перчатках скользят по бёдрам, низ живота прямо по чувствительным шрамам царапает округлой бляшкой ремня, и запах крови становится сильнее и гуще. — Не знал, понравятся ли тебе цветы или ты сделаешь из моей задницы вазу, — выдыхает Уэйд через маску, и от его шутливого тона Броку хочется одновременно и ебало ему отгрызть и выебать прямо здесь, на скользкой, заляпанной плитке. Он не должен чувствовать настолько полно и остро, но в местах соприкосновения грубой ткани Уэйдова костюма с обнажённой, зарубцованной, изуродованной плотью кожа горит. — Я бы предпочёл, чтобы ты засунул туда кое-что потвёрже. Брок смеётся, хрипло и зло; вода становится совсем ледяной, но как же ему на это похуй. Он встряхивается, как большая собака, обхватывает властно Уэйда за шею, притягивая к себе и сдёргивая с его головы маску. Усмешка-оскал грубо вгрызается в сухой болтливый рот — поцелуй-вызов, поцелуй-борьба, поцелуй-противостояние, от которого горько и горячо, и бешено пульсирует в висках, и железистый холодный запах крови подкрепляется вкусом, когда зубы царапают и сминают чужой язык. Брок отчаянный и одержимый, но Уэйд безумен вдвойне, и, возможно, именно поэтому происходящее между ними — самая правильная в грёбаном разваливающемся мире вещь. Ему не надо даже спрашивать, он знает ответ и так; мёртвая плоть на старой, потрескавшейся плитке — самый, блядь, романтичный жест в его адрес за очень долгий срок, и вытеснить из головы все лишние мысли, наконец, отпуская себя, оказывается пиздец как приятно. Они суетливо перемещаются из душа в тесное, душное пространство крошечной комнаты, которая служит Броку на протяжении нескольких дней и кухней, и спальней, оставляя за собой дорожку из мокрых следов и деталей Уэйдовой одежды (с осторожностью и трепетом он сам откладывает в сторону катаны и пистолеты, воркуя с ними, словно они наделены душой, и Брок бы ни на миг не удивился, окажись это правдой). Влажные, выжженные изнутри и оголодавшие по теплу чужих прикосновений, бесконечно искренние в своей жажде жизни, они сталкиваются ртами и притираются шрамами, не придавая значения внешнему несовершенству. Уэйд подталкивает Брока к старому узкому дивану, застеленному сбившейся на одну сторону и так и не расправленной после сна простыней, ловко для человека его комплекции седлает горячие мускулистые бёдра и жадным широким мазком языка медленно и дразняще метит выставленное смуглое горло. Под неровной, шершавой кожей Брок чувствует движение тренированных мышц, под его зубами вздымается твёрдая грудь, под ладонями — плотные ягодицы, и тяжёлый мускусный запах чужого тела вытесняет все остальные на второй план. Уэйд вжимается мокрой головкой в его живот, оставляя мазки предсемени, и щекотно выдыхает в смятое ухо, намеренно задевая нижней губой загрубевшую кожу. — Если бы знал, какой тёплый приём меня ждёт, навестил бы тебя намного раньше, — он смешливо фыркает, сдвигаясь так, чтобы гладкой мошонкой проехаться по Брокову изнывающему от недостатка внимания члену, и ловит губами его низкий стон. Брок шлёпает с оттяжкой по упругой ягодице, приятное тепло от удара разливается по широкой ладони, и он повторяет ещё раз; поза для этого не самая подходящая, запястье неудобно подворачивается и сильно напрягается, да и терпения на вдумчивую расслабляющую порку ни в одном из них ни на грамм. Уэйд приподнимается, с хлюпающим звуком втягивая в рот собственные пальцы, вылизывает их, оставляя на коже как можно больше слюны, и заводит руку себе за спину. Брок не видит толком, как он растягивает себя, но живое воображение подкидывает слишком яркие картинки (торопливо, беспорядочно, грубо, по одной только слюне), от которых остатки здравого смысла заволакивает плотный, вязкий туман острого, плохо контролируемого желания. Головка протискивается с трудом, Брок поддаёт бёдрами снизу, проникая глубже, и по телу прокатывается волна мелкой дрожи — ощущение шёлковой тесноты контрастирует с яростной хваткой сильных пальцев, злой болью вспыхивает не так давно простреленное плечо. — Ни в чём себе не отказывай, детка, мне нравится погрубее, — Уэйд смеётся и облизывает обкусанные губы, продолжая нести какую-то полубезумную хуйню про собственное бессмертие, но Брок уже не слушает, сосредоточившись на глубоких, резких толчках. Он спешит урвать свою порцию краткого, почти случайного удовольствия, стискивает пальцами тугие ягодицы, оставляя на и без того испятнанной коже быстро регенерирующие синяки, и смыкает зубы у основания крепкой шеи, пачкая кровью искривлённый в усмешке рот. Уэйд не уступает ему в алчности, ускоряясь с каждой фрикцией и туже сжимая в себе твёрдый горячий член. Накатывающий волнами оргазм распирает изнутри, обрушиваясь серией маленьких ярких вспышек по всему телу. Уэйд размазывает по его смуглому животу свою сперму, как-то особенно мягко касается шершавыми губами прикрытых на мгновение век, и от этой непрошенной, такой очевидной нежности фантомная горечь растекается от корня языка в гортань. Они оба не созданы для любви и прочей слащавой придури, что так активно навязывается обществом. Но они могут хотя бы попробовать её на вкус.