Кофе со вкусом Мэра

История о том, как в День Всех Влюбленных Эмма ворвалась в сердце мэра так же внезапно, как когда-то в ее кабинет. С кофе и запахом сдобы, и с полным отсутствием чувства такта.

***

Часы пробили половину двенадцатого. За окнами центральная площадь давно опустела, фонари разливали желтоватый свет по пустым скамейкам, и только в кабинете мэра все еще горел свет — островок жизни в спящем административном здании. Реджина как обычно сидела за своим столом, погребенная в ворох бумаг. Ее каштановые волосы, обычно собранные в безупречную прическу, теперь слегка растрепались. Непослушная прядь выбилась и падала на ее лицо, но она не замечала этого, полностью поглощенная цифрами. Пиджак давно перекочевал на спинку стула, рукава блузы были закатаны до локтей, а на столе, рядом с документами, стояла уже вторая чашка остывшего кофе. Щенок спал в углу на специально выделенном для него старом пледе, свернувшись бело-рыжим клубком и изредка подергивая лапой во сне — наверное, снова гонялся за какой-то букашкой. Тишину нарушал только шелест бумаги и мерный гул компьютера. А потом Реджина услышала шаги. Сначала она подумала, что ей показалось, ведь входная дверь в здание была закрыта. Кто мог прийти в столь поздний час? Но шаги приближались, уверенные, чуть тяжеловатые, с характерным постукиванием каблуков по паркету приемной. Кто-то шел, не таясь, и почему-то сердце Реджины пропустило удар раньше, чем мозг опознал походку. Дверь открылась без стука. И на пороге из тьмы явилась Эмма. Только сейчас она была не в своей неизменной помятой форме, а в обычной одежде: простые джинсы, белый топ и видавшая виды куртка нараспашку. Волосы, блестели даже в приглушенном свете настольной лампы, рассыпаясь по плечам влажными прядями. На улице шел мелкий дождь. В руках она держала бумажный пакет, от которого аппетитно пахло сдобой и чем-то согревающим. — Прости, я немного задержалась, — без приветствия сказала Эмма, словно оправдываясь. — Ты же меня ждешь, не правда ли? Реджина медленно отложила ручку, откинулась в кресле и посмотрела на незваную гостью. Ее карие глаза внимательно изучали посетительницу, такую влажную, пахнущую дождем, с пакетом в руках. — Во сколько, по-твоему, приличные люди обычно ходят в гости? — спросила она, но в ее голосе не было строгости, только усталое любопытство. — Приличные, наверное, в обед, — легко отозвалась Эмма, закрывая за собой дверь. — А я, сама знаешь, неприличная. Проезжала мимо, увидела свет в окне, вот и решила проверить тебя. Я волнуюсь за тебя, между прочим. Она поставила пакет на край стола, бесцеремонно отодвинув стопку отчетов. Из пакета показались два дымящихся стаканчика с кофе и огромный, еще теплый круассан. — Это тебе. Кофе с корицей, как ты любишь. Щенок заворочался во сне, принюхался к запаху сдобы, но не проснулся, только вздохнул и перевернулся на другой бок. Реджина смотрела на кофе, на круассан, на Эмму, которая уже устроилась на стуле для посетителей. В свете настольной лампы ее глаза казались не просто светло-зелеными, а какими-то светящимися, как у кошки. — И все-таки, за чем ты явилась ко мне в половине двенадцатого ночи? — тихо спросила Реджина, грея руки о горячий стаканчик. — Я решила, что компания тебе не помешает. Ну и проверить заодно, как там мой подкидыш поживает, — Эмма встала, подошла к пледу и осторожно, чтобы не разбудить щенка, почесала у него за ухом. Тот во сне фыркнул, довольно пошевелил хвостом и прижался мордочкой к теплой ладони. — Спит без задних лапок, — с умилением сказала Эмма. — Такой счастливый и беззаботный, даже не верится, что ты решила оставить его себе. Реджина кинула взгляд на Эму, стоящую на коленях перед спящим щенком, на ее влажные волосы, рассыпавшиеся по плечам, на улыбку, такую… мягкую и нежную. И вдруг поняла, что в кабинете стало теплее. Не от кофе, не от включенных батарей, а от этого живого, дышащего, пахнущего дождем и вечерним воздухом присутствия Эммы. — Ты надолго? — спросила она, удивляясь собственному вопросу. Эмма подняла голову, и в ее светло-зеленых глазах заплясали озорные искорки: — А что, прогонять будешь? — Не знаю еще, — честно ответила Реджина. — Что-нибудь скажешь в свою защиту? — Я… это… — начала Эмма и вдруг смутилась, чего за ней никогда не водилось. — Короче, День Всех Влюбленных, поэтому все влюбленные ходят, а ты тут сидишь над бумажками. Я и подумала… Ну, знаешь… Если никто тебе ничего не дарит, то надо подарить что-нибудь. А лучший подарок, как известно… Она замолчала, переступила с ноги на ногу, едва не упала, выругалась шепотом и продолжила уже смелее: — В общем, я дарю себя. Потому что, с моей точки зрения, это самый подходящий подарок. Ты только не подумай ничего такого… Ну, то есть, можешь подумать, но я не настаиваю. Просто… как же это сложно! Эмма шагнула вперед, уперлась руками в бока и посмотрела на мэра с вызовом, за которым пряталось что-то очень хрупкое и испуганное. — И еще раз… Я дарю себя. Со всеми этими потрохами, с формой, с дурацкими шутками и с этим вот… — она обвела рукой себя. — Я себя чувствую идиоткой, но для тебя надела свежее, купленное на распродаже сексуальное белье. Так что… вот. Если хочешь, могу тебе его показать… В кабинете повисла тишина. Реджина сидела неподвижно, глядя на Эмму. Ее карие глаза медленно наполнялись чем-то теплым и влажным. Она моргнула раз, другой, сдерживая то, что подступало к горлу. — Ты… — голос ее дрогнул, и она, прокашлявшись, сказала. — Ты идиотка. — Да, знаю, — кивнула Эмма, и в ее глазах тоже блеснуло. — Идиотка, которая любит тебя… Реджина встала, обогнула стол, чуть не споткнувшись о щенка, который радостно завертелся под ее ногами, и остановилась напротив Эммы. Теперь их глаза оказались почти на одном уровне. — Во-первых, — тихо сказала Реджина, беря Эмму за руку, — ты самая красивая идиотка, которую я видела в жизни. — А во-вторых? — выдохнула Эмма, чувствуя, как ее сердце начало колотится где-то у нее в горле. — Во-вторых… — Реджина притянула ее ближе и улыбнулась загадочной улыбкой. — Во-вторых, я, кажется, тоже тебя люблю. И это очень неудобно, потому что ты совершенно невыносима. — Знаю, но ничего с собой поделать… — прошептала Эмма, чувствуя, как губы мэра приближаются к ее губам. В кабинете повисла та особенная тишина, которая бывает только перед чем-то неизбежным. За окном все так же бесшумно шел дождь, где-то в углу кабинета возился щенок, но для них двоих мир сузился до нескольких сантиметров между губами. Реджина смотрела на Эмму и видела, как в светло-зеленых глазах плещется что-то первобытное, отчаянное и невероятно нежное одновременно. Прядь светлых волос упала на ее лицо, и Реджина, не думая, убрала ее дрогнувшими пальцами, задержалась на щеке, чувствуя, как та горит. — Ты правда этого хочешь? — шепнула Реджина, хотя ответ уже читала в приоткрытых губах, в часто бьющемся пульсе под тонкой кожей запястья. — Я уже целый месяц этого хочу, — выдохнула Эмма. — С той самой секунды, как ты посмотрела на меня тогда в кабинете и сказала: «Ты невыносима». — Ты невыносима, — эхом отозвалась мэр, и в этом слове теперь не было ни капли раздражения, только бесконечная нежность. Она потянулась первой, медленно, давая шанс отступить, если вдруг… Но Эмма не отступила. Наоборот, подалась навстречу, и когда их губы наконец встретились, у Реджины на мгновение потемнело в глазах. Это не был нежный, робкий поцелуй. Это было столкновение двух характеров, двух сердец, которые бились где-то в горле. Губы Эммы пахли корицей и обещанием, они были мягкими и требовательными одновременно, и Реджина, позабыв обо всем на свете, запустила пальцы в ее волосы, притягивая ближе, еще ближе, хотя ближе уже было некуда. Эмма выдохнула ей в губы что-то неразборчивое, то ли имя, то ли молитву, и одной рукой обхватила талию Реджины, прижимая к себе с силой, от которой у той перехватило дыхание. Вторая рука скользнула по шее, по плечу, зарылась в каштановые волосы, и Реджина почувствовала, как дрожат ее пальцы. Поцелуй углублялся, становясь то невыносимо нежным, то почти диким, и в этой смене ритма было что-то невероятно правильное, как будто они наконец-то говорили на одном языке, языке прикосновений и прерывистого дыхания. Реджина чувствовала вкус слез, то ли своих, то ли Эммы, и не могла понять, когда они успели выступить. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о незакрытой на ключ двери, о том, что кто-то может войти, но тут же утонула в ощущении губ Эммы, в ее руках, в ее запахе, запахе дождя, корицы и чего-то неуловимо родного. Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, лбы их соприкоснулись. Эмма часто дышала, обжигая кожу Реджины. — Ничего себе! — хрипло выдохнула Эмма. — Если бы я знала, что так будет, то еще месяц назад приперлась ночью к тебе в кабинет. Реджина рассмеялась, тихо, счастливо, все еще не веря в происходящее до конца. — Ты идиотка, — сказала она, поглаживая большим пальцем скулу Эммы. — Согласна, — улыбнулась она. — Но уже твоя идиотка. Щенок радостно залаял и принялся носиться вокруг них кругами. За окном продолжал идти дождь, на площади горели фонари, а в кабинете мэра наконец-то наступил день всех влюбленных — самый странный, самый неожиданный и самый правильный. — А что будет в-третьих? — решила спросила Эмма. — А, в-третьих, сейчас будешь мне показывать свое сексуальное белье вот на этом столе…