Чудеса на виражах

Антон всерьёз увлечён компьютерной игрой. Игрушка классная, но он никогда в неё раньше не играл — Factorio. Её ему посоветовал Витя где-то с месяц назад. Шаст сначала даже не собирался в неё вникать, но у него выдался свободный вечерок, так что он скачал её… и пропал. Такое ему не попадалось уже очень давно: чтобы сразу и стратегия, и логистика и боевик. Антон тратит целые часы на то, чтобы выстроить свою систему заводов и обороны. И вот снова - он уплывает совсем и поэтому даже не слышит, как в квартиру входит Арс, как ходит там, переодевается в соседней комнате, как проходит на кухню. Ему удаётся очнуться только в тот момент, когда Арсений оказывается прямо перед ним, специально обогнув стол, чтобы не напугать. Но Шаст пугается всё равно, потому что Арс возникает будто бы из ниоткуда — буквально материализуется в воздухе, так что Антон даже подскакивает и стаскивает с головы свои большие наушники. — Арс, ты уже вернулся? — радуется он. — А я в такое играю, просто закачаешься! Да ты знаешь, наверное, она довольно популярная… Он хочет продолжать свой рассказ, показать Арсению на экране, что он построил, вовлечь его в во всё это, но не успевает: у того такое лицо, что Шаст невольно осекается на полуслове и осторожно интересуется: — Арс, ты чего? Арс хмурится, поджимает губы. Смотрит на него долгим взглядом и выдаёт: — Я тебя просил сдать курсовую вовремя? Тебе и так дедлайн переносили два раза по эстетике. Или ты думаешь, Тамара Львовна согласилась бы на это, если бы я не попросил за тебя? И Антон вдруг замирает, осознавая, о чём говорит Арс. Число, какое сегодня число… Двадцать пятое? Двадцать шестое? Неважно. Курсовая действительно проёбана. И, казалось бы, какая разница, сколько таких уже было, если бы не эта мымра Тамара Львовна, которая абсолютно отказывалась идти ему навстречу, грозясь чуть ли не отчислением. И Арсений, который очень вовремя подрулил к ней, навешал лапши на уши, что Антон помогает ему с очень большим творческим проектом и поэтому у него не было никакой возможности сдать вовремя. Антон знает, что, если бы он просил сам, она бы ни в жизнь не согласилась, потому что она, кажется, получает особенное удовольствие от того, что валит студентов. И вообще вся такая насквозь принципиальная и правильная… Как Арс, только хуже. Последний, кстати, её прекрасно понимал и внушал Антону, что она просто не даёт студентам наглеть совсем. В общем, Арсений, как казалось Шасту, в тот момент его просто спас. Потому что одно дело, когда просто студент в наглую подруливает со словами "извините, пожалуйста, я не успеваю", и другое - когда преподаватель, особенно если он красив, умён и авторитетен. Арсений, несмотря на молодость, был именно таким. А ещё он обходительный, вежливый и умеет находить правильные слова, чтобы склонить на свою сторону кого угодно. Впрочем, теперь без разницы: Антон проебался, и всё тут. — Нахер я за тебя просил? — задаёт Арсений вполне закономерный вопрос. Антон даже голову вжимает в плечи под его прожигающим взглядом. — Хочешь отчислиться? Пожалуйста, я тебе что, мешаю… Но меня-то зачем втягиваешь? Это же моя репутация тоже. Антон молчит, пристыженный, только смотрит на него снизу вверх. Арс выглядит не просто сердитым или злым, он выглядит обиженным, как будто бы Шаст его обманул. И от этого закономерно становится стыдно. Не может не стать. — Я просто забыл про неё, — говорит Антон в полголоса. — Арс, это же эстетика, кому она нахер сдалась вообще? Арсений приподнимает брови. Антон чувствует, что он идёт куда-то не туда, но не может сдержаться: — Ну, правда, это предмет какой-то доисторический. Его давно надо было убрать из программы, — заявляет он. — Ты нихера не понял, да? — спрашивает Арсений и пожимает плечами, будто сдавшись. — Вот это вот всё — про устаревший предмет и про то, что это не имеет смысла — расскажешь в деканате, когда будут готовить списки на отчисление. У меня больше помощи не проси, ты взрослый человек, сам со всем разберёшься. Антон сидит, не двигаясь, когда Арсений всё ему это выговаривает, и даже не пытается защищаться. Это тот случай, когда, как ни поверни, он действительно проебался. Антон догадывается, что Арсения уже давным-давно напрягает его учёба и отношение к ней, но тот никогда не вмешивается — максимум может в шутку пожурить. Ровно до тех пор, пока Антон не просит сам. Теперь вывод напрашивается закономерный: и не надо было просить, надо было самому разбираться, и тогда бы Арса не зацепило. Он же как-то выплывал до этого. Но этот путь казался таким простым и заманчивым, что Шаст не удержался. Как это вообще, трахаться со своим преподавателем и не иметь с этого вообще никаких плюшек? С одной только оговоркой - реально ими пользоваться, а не спускать в унитаз, как долбоёб. Арс исчезает на кухне, и Антон проводит ладонями по лицу. Он надевает наушники, но даже через них слышит, как Арсений гремит чем-то на кухне. Он явно всё ещё в раздражении: там постоянно что-то падает, стукается, падает снова. Шаст пытается вернуться в игру, но у него больше не получается на ней сосредоточиться. Мысли теперь всё время ползут в сторону Арса, который, кажется, и правда обиделся. И, честно говоря, имеет на это полное право, хотя Антону и хочется думать иначе. Он какое-то время мучается с игрой, но теперь она абсолютно не идёт. Антон сдаётся в тот момент, когда его персонажа убивают в третий раз, закрывает ноутбук и идёт посмотреть, что там делает Арс. Тот сидит за кухонным столом с чашкой чая и смотрит в экран своего ноутбука, читая с него какой-то текст. Может быть, проверяет курсовые своих студентов, а может быть, ищет какую-то свою информацию. Его можно было бы спросить, но Шаст сейчас опасается с ним заговаривать, потому что знает, что тот может ответить довольно резко. Антону понадобилось какое-то время, чтобы к этому привыкнуть: молчание Арса, его жгучий взгляд, его короткие, грубоватые ответы - это не резкое «Пошёл вон», как было у его матери, и не «Сделай так, чтобы я тебя не видела». Это просто: «Сейчас я злюсь, но это временно». Спустя несколько мучительных разговоров до Антона дошло, что к чему, и он перестал на это так болезненно реагировать. Но всё равно, даже не плавясь от ужаса, Шаст чувствует себя потерянным, когда мнётся на пороге, не зная, что ему сказать. А Арс даже не поднимает головы, чтобы обратить на него внимание. Наконец, Антон находит в себе силы, достаёт чашку и наливает чай и себе, а потом садится напротив. Он лезет своей загребущей лапой в пакет с сушками и хватает сразу три. Арсений его не гонит прочь из кухни, и Шаст немного расслабляется, аппетитно хрустит одной из них. И тогда единственное, что спрашивает у него Арсений, бросая быстрый взгляд поверх своего ноутбука, это: — Голодный? Есть хочешь? — Нет, я ел, — отвечает ему Антон. И тогда Арсений кивает и возвращается к своим делам, снова переставая обращать на него какое-либо внимание. Антон продолжает трескать сушки, закидывая в себя одну за другой, пока пакет не пустеет. Он чувствует, что ему надо извиниться. Это правильно в этой ситуации: сказать, что он не хотел подставлять Арсения, что ему жаль. Но, как всегда, произносить это вслух очень сложно. Ему буквально перекрывает дыхание, и поэтому он тянет время, когда наливает себе ещё одну кружку и продолжает хлебать чай, хотя больше его не хочет. Наконец ему удаётся хоть как-то сформулировать: — Арсений, извини меня, — говорит он. Ладно, звучит немного формально, но Антон надеется, что Арсений поймёт. Но Арсений или не понимает, или отказывается понимать специально. Он кивает ему так же формально, даже не поднимая взгляда, и произносит просто: — Извиняю. Это всё, Антон, что ты хотел мне сказать? — Да, — отвечает Антон и сбегает из кухни прямо вместе с чашкой. Потому что сказать он хотел не только это, но его храбрость уже исчерпана на ближайшие пару часов. Но лучше после этого не становится, напряжение никуда не уходит. Антон чувствует его висящим в воздухе, оно преследует его весь вечер. Арс его не игнорирует, разговаривает с ним, отвечает на его вопросы, когда Шаст его дёргает, но сам разговор не инициирует. Это ужасно изводит. Вся ситуация слишком сильно отсылает его в детство, когда мать могла обижаться на какую-то херню, смысла которой Антон даже не понимал, а потом изводить его своим молчанием неделями. Правда, Бог на свете есть, и Антону в этот раз повезло гораздо больше, потому что Арсений так не делает. Но Антону всё равно тяжело. Антон решает занять себя чем-то полезным и берёт на сайте фриланса новый заказ. Нужно сделать какую-то ерунду — нарисовать вектор достопримечательностей Москвы для баннера. И он занимается этим. Работа помогает ему немножко перезагрузиться, отвлечься. Но скоро вечереет, и становится хуже, особенно когда Арс перебирается в эту же комнату. Абсолютно не обращая внимания на Антона, он забирается в кресло, перекидывает ноги через подлокотник и устраивается с бумажной книжкой. Арсений — тот ещё динозавр. Его близость, его присутствие рядом начинают стремительно сводить Антона с ума. В нём копится тревога, и ему срочно нужно как-то её разрешить, выплеснуть, отдать кому-то. Антон знает только один способ, который у него работает, и поэтому встаёт, подходит к Арсению, присаживается на корточки рядом, утыкаясь головой в подлокотник, прямо рядом с его рукой. Самого Арсения Антон не трогает; ему просто хочется быть рядом, в зоне прямого доступа. Некоторое время он так сидит, надеясь, что Арсений смилуется и заговорит сам. Но Арс не говорит, просто продолжает невозмутимо читать. Но в воздухе что-то неуловимо меняется, и теперь Антон понимает, что это только видимость. Арсений ждёт. Понять бы только — чего. — Арс, — зовёт он тихо. У него на языке вертятся вопросы: «Ты теперь всегда будешь такой? И я тебе больше не нужен?». Но они такие детские, что Антон не произносит их вслух. Вместо этого он спрашивает: — Ты сильно злишься? Он боится, что Арсений ему не ответит, что проигнорирует, как это делала мать, но тот отвечает, хоть и берёт перед этим длинную паузу. — Я не сильно, но злюсь, — отвечает он. — На то, что я не написал курсовую? — спрашивает Антон громким шёпотом. Ему правда важно знать. Арс захлопывает книжку, больше не делая вид, что читает, скидывает ноги с подлокотника и садится прямо. Антон чувствует его внимательный взгляд на себе, но сам в ответ на него не смотрит, просто слушает. — Я дохера на сколько всего злюсь, Антон, — говорит Арсений. И Шаст весь внутренне сжимается. — На твоё отношение к учёбе, полную безответственность, вечное пускание всего на самотёк. Антон, ты офигенный художник, очень крутой, ты делаешь проекты, которые всему университету даже и не снились. И при этом ты можешь вылететь…. Ты вдумайся: просто из-за какой-то полной херни, которую, ну, я не знаю, если тебе совсем лень, тупо можно купить! И мало того, что ты сам не в состоянии это сделать, ты ещё и меня в это втягиваешь, потому что я зачем-то за тебя вписываюсь. На это я злюсь тоже. Арс берёт ещё одну паузу… Чтобы припечатать сверху: — Антон, какого чёрта? Ты же дал мне слово, что всё сдашь. Что случилось? Антон знает, что случилось. Случилась новая компьютерная игра, а ещё заказы, которые он сначала не рассчитывал брать, а потом всё-таки взял. Максим случился, его вылазки по барам, в которые он неизменно тащит Шаста, и студенческая вечеринка в прошлую пятницу. Но ему кажется, перечислять всё это сейчас — чистое самоубийство, поэтому он снова выдаёт одно-единственное: — Я забыл. Арсений глубоко вздыхает, явно не рассчитывая на другой ответ, и снова устраивается в кресле. — Ну вот поэтому я больше в этом не участвую. Делай что хочешь, Антон. Эта фраза какая-то волшебная, потому что, когда она произносится вслух: «Делай то, что ты хочешь», — делать что хочется кажется преступным. Но Антон действительно задумывается о том, чего он хочет. Он очень хочет, чтобы Арс не злился. Показать ему, что тот прав от и до, и Антон не такой долбак, что этого не понимает совсем. А ещё что он виноват, и заслужил быть наказанным. Эта мысль приходит к нему моментально, и он удивляется, как ему не пришло в голову это раньше. Это же так просто и это так хорошо вписывается в их отношения, что он не может больше ждать. Шаст встаёт, идёт в спальню, открывает шкаф, роется там в своих вещах, но у него нет ничего подходящего. Тогда он залезает на половину Арсения, в ящик, где у него сложены разные аксессуары, в том числе и ремни. Антон перерывает их все. Нужно выбрать что-то не слишком лёгкое, но и такое, чтобы не по жести. Вот с металлическими кнопками точно не подходит. Наконец Антон определяется, выбирает самый обычный чёрный кожаный ремень, которым, кажется, ему тогда и досталось на форуме, и тащит его в комнату. Нести его неловко, но это всё равно лучше, чем произносить то, что он должен произнести вслух. Он снова опускается на пол перед креслом. Почему-то в таких ситуациях, как сейчас, Шаст просто физически не может нависать над Арсением. Ему это кажется противоестественным, неправильным, это мешает ему с ним разговаривать и смотреть в глаза. Арсений никогда не просил, чтобы Антон стоял перед ним на коленях, но в итоге это оказывается самой удобной позой, потому что так Антон неизменно смотрит снизу вверх, а не наоборот. Он пользуется этим каждый раз, словно чит-кодом. Вот и сейчас — встаёт на колени, присаживается на пятки, складывает у себя на коленях петлю ремня, придерживая её рукой, и ждёт, когда Арсений обратит на него внимание. Впрочем, времени не проходит слишком много, книга захлопывается снова. Арсений опять садится ровно, и прямо перед Антоном оказываются его худые колени. И он невольно вспоминает, как однажды лежал на этих коленях под жгучими шлепками. Лишних иллюзий он, впрочем, не питает: такое ему сегодня не светит. Поэтому он подравнивает петлю ремня, аккуратно водружает его на эти колени, без слов передавая свою просьбу. Пряжка тянет ремень вниз, и Арсений хватает его, не давая упасть, и тогда Антон отдёргивает руки. Только после этого решается посмотреть наверх. Арсений выглядит удивлённым, но уже не кажется таким сердитым: — И чего ты принёс? — спрашивает он. — Что мне с этим делать? Он прекрасно знает, что ему с этим делать. Он хочет, чтобы ему ответил Антон, и тот, глубоко вздохнув, произносит: — Накажи меня, пожалуйста. От звучания собственного голоса, когда он это произносит, в животе тут же завязывается тугой узел. Арс кладёт ему ладонь на щёку, ведёт чуть выше, гладит большим пальцем его по скуле, и он чувствует, как против воли по телу пробегает лёгкая дрожь, потому что напряжение немного ослабевает. В этом Арсении нет холода, которого Шаст так боится, пусть он и не очень ласков. Арсений подключает вторую руку, обхватывает его лицо руками, заставляет смотреть на себя, и Антон смотрит, не зная, что должен сказать ещё. — Антон, я не буду с тобой сейчас играть, — говорит Арсений мягко, — Я не в настроении. Если я сейчас возьму в руки ремень, я выдеру тебя по-настоящему. Понимаешь? По телу проходит новая волна дрожи, и Антон невольно радуется, что Арсений его удерживает, потому что его руки — мягкие, тёплые, строгие руки на основании челюсти, — как и всегда, необычайно его стабилизируют. — Да, я понимаю, — говорит он, сглатывая. — Я это тебе и предлагаю. Арсений удивлённо моргает. — Это больно, Антон, — предупреждает он. — Гораздо больнее, чем было до этого. Понимаешь? Антон понимает, и он внезапно осознаёт кое-что ещё: Арсений точно знает, что это такое. Они никогда не говорили об этом, и Антон не спрашивал, но сейчас, по тому, как Арсений на него смотрит, по его настороженному выражению лица, по тому, как он пытается его предупредить, Антон понимает, что Арсений знает это слишком хорошо. Когда-нибудь Антон его про это спросит. Позже, но не сейчас. Сейчас он думает про другое: раз это пережил Арсений, с Антоном тоже ничего страшного не произойдёт. Особенно потому, что и пороть его будет Арс. — Помнишь, что я говорил про последствия? — говорит Антон осторожно. — Может быть, это странно прозвучит, но мне нравится, что с тобой последствия всегда есть. Что я не могу делать всё, что мне заблагорассудится, ебланить как не в себя, думая, что мне потом ничего за это не будет. Я из-за этого чувствую себя... Ну, я не знаю, взрослее, что ли… Странно же звучит? — Да нет, вполне логично, — отвечает ему Арсений, снова легонько его гладя. — Но ты должен понимать, что последствия будут не только в виде ремня. Курсовую тоже придётся написать и досдать, понимаешь? Это нравится Антону куда меньше, чем перспектива получить. Всё-таки он очень странный. Он, наверное, согласился бы на дополнительные удары, только бы ему в итоге не пришлось писать эту муть. Но он видит по Арсу, что здесь договориться не получится: с курсовой как раз всё очень однозначно. Арсений скорее откажется его пороть, чем отстанет с этой ерундой. Поэтому Шаст вздыхает: — Ладно. Он готов написать всё что угодно, только бы Арс не обижался так сильно. А ещё ему очень интересно, каково это — когда наказывают по-настоящему. Арсений кивает, принимая этот ответ к сведению, и спрашивает коротко: — Стоп-слово помнишь? Это и бесит Антона в нём, и очень восхищает. Арс всегда помнит про то, что сам Антон с удовольствием бы позабыл. Стоп-слово, по мнению Шаста, только всё портит своим наличием, и оно же даёт ему ощущение глубинного спокойствия, уверенности, что, что бы ни случилось, Арсений всё контролирует. А значит, Шаст контроль может отпустить. — Воронеж, — отвечает Антон, уверенный, что оно ему в этот раз точно не понадобится. — Значит, погнали, — говорит Арсений, встаёт со своего кресла с зажатым в руке ремнём. И тут происходит какая-то невероятная метаморфоза. Арс — его Арс, который ещё с утра с ним кидался бумажками, а вчера разводил Антона на подрочить ему, как какой-то школьник — в мгновение ока превращается в Арсения Сергеевича. Именно того, в которого Антон влюбился полтора года назад: собранного, сосредоточенного, очень серьёзного. Того, который не позволил ему зайти в аудиторию после опоздания, и того, который стоял за его спиной на рисунке, не давая сидеть в телефоне. С Арсом можно препираться, дразнить его, не слушать, поступая по своему усмотрению, играть в дурачка. С Арсением Сергеевичем такой номер не пройдёт. Уже не прошёл. Антон сглатывает, глядя на него снизу вверх, стремительно возбуждаясь. Гордость уже становится привычной: как так получилось, что самый сексуальный преподаватель универа достался именно ему, целиком, со всеми потрохами? Даже вот с этим ремнём. — Чего расселся? — звучит голос сверху — Вставай, снимай штаны. И Шаст послушно встаёт за ним следом, касается руками резинки штанов. Ему вдруг приходит в голову, что ему ещё ни разу не приходилось самому снимать их для порки или секса, всегда за него это делал Арс. Всегда, не сегодня. И это всё очень неловко, ужасно непривычно. — Снимать совсем? — спрашивает он, чувствуя, как внутри стремительно нарастает волнение. Антону хочется, чтобы Арс давал ему сейчас точные инструкции на всё, точные приказы, что делать и как, а Антон просто выполнял их, не задумываясь. Он и так думает одновременно о слишком многом. Арсений задумчиво закусывает губу: — Давай совсем, чтобы они тебе не мешали. Антон стаскивает их, складывает и бросает на кресло, на котором только что сидел Арс, и остаётся в футболке и белье. Арсения это не устраивает тоже: — И трусы. Шаст неловко перетаптывается. Арсения он, конечно, уже давно не стесняется, но всё это становится слишком интимным, потому что он помнит, для чего это делает. Арс, конечно, помнит тоже, потому что начинает его подгонять: — Давай-давай, я же сказал, что выдеру тебя по-настоящему. Он перекладывает ремень в правую руку, зажимает пряжку в кулаке, делает один моток вокруг ладони и выглядит, честно сказать, очень угрожающе. Хищно он выглядит. И Антон вдруг понимает, что тот сам этого хочет, потому что если бы Арсений не хотел, Антону в жизни не удалось бы его на такое развести. Антон хватается за резинку трусов и спускает их разом, отказываясь мучить самого себя мучительным ожиданием. Собственное возбуждение впервые за всё время вызывает в нём настолько сильное стеснение, что он тянет футболку вниз. — Задолбал я тебя со всем этим, да? — спрашивает он, отправляя трусы к штанам. — С чем? — С учёбой. Арс подходит к креслу и убирает с него свою книжку, перекладывая её на полку. Вещи Антона он аккуратно вешает на подлокотник. — Ты не представляешь как. У меня, если честно, капец уже как давно руки чешутся. — Хочешь сказать, что я сейчас обо всём пожалею? — спрашивает Антон. Хочется говорить предвкушающе, а получается почти жалобно. — Даже не сомневайся. Арсений отодвигает кресло от стены и указывает на него петлёй ремня: — Вставай коленями на сиденье и обопрись на спинку. Шаст подчиняется, встаёт в точности, как сказано, проваливается коленями в мягкую обивку. Арс несильно надавливает ему на спину, вынуждая наклониться ниже, так что зад невольно отклоняется назад, и подтягивает футболку на спине повыше. Кожа на ягодицах обнажается, по ним бегут мурашки - всё-таки стоять вот так полураздетым прохладно. Но сосредоточиться на этих ощущениях Шаст не успевает: поперёк задницы у него тут же вспыхивает жгучая полоска огня и он даже подскакивает от неожиданности, потому что сейчас это действительно больно. За первым ударом тут же прилетает второй, болезненный, какой-то совсем обидный, и Антон невольно поджимает зад, стремясь хоть как-то согнать поселившуюся в мышцах боль, инстинктивно пытается отклониться в сторону. Арс возвращает его на место, мягко прихватывая рукой за бедро, а потом громко хлопает снова и снова, и против воли по всему тему бежит крупная дрожь от сокращающихся мышц. Антон чувствует разницу сразу - на этот раз его никто не щадит и не даёт перерывы на то, чтобы отдышаться и смириться с ощущениями. Его наказывают по-настоящему, и никого не интересует, в кайф ему это или нет, как долго он сможет терпеть и сможет ли вообще. Всё это мелькает в голове, но тут же исчезает снова, стёртое новой мучительной волной боли, потому что Арсений хлопает ремнём практически без перерыва, так что Шаст не выдерживает и вжимается животом в спинку кресла, невольно убирая задницу с линии огня. Он до побелевших пальцев вцепляется в мягкие края обивки, потому что иначе точно схватится за горящий зад. — Антон, встань нормально, — просит-приказывает Арсений. Кажется, он даже не запыхался, и Антона снова бьёт короткой крупной дрожью от тона его голоса. Он ужасно не хочет подчиняться, потому что в этой резкой боли нет ничего приятного, она слишком ошеломляющая, слишком настоящая эта боль, и она уже давно смыла все зарождающиеся осколки возбуждения, не оставив от них и следа. И в то же время этому голосу не подчиниться невозможно, потому что он буквально звучит как “сделай, как я говорю, или будет хуже”. Антон будто бы забывает, что просил об этом всём сам. Нет, головой он всё понимает, помнит даже про стоп-слово, но это знание уходит куда-то на задворки сознания, исчезает из поля зрения, подменяясь чем-то беспомощным, детским, испуганным до чёртиков. Как будто бы Шаст и правда школьник, не делающий уроки вовремя, а Арс его родитель или учитель — кто-то большой и значительный, с кем невозможно спорить… Можно только просить. — Арс, хватит, — просит он жалобно. — Я всё понял. Я больше не буду так проёбываться… Он говорит это и невольно радуется, что Арсения он сейчас не видит. Он сам не ожидал от себя, что сдастся так быстро. Он же не знал, что это всё… будет именно таким. — Антон, встань нормально, — снова повторяет Арсений, на этот раз надавливая своим голосом. В нём появляется знакомая угроза, и Шаст уже знает, что с этой угрозой лучше не сталкиваться, и поэтому он титаническим усилием воли заставляет себя отлепиться от дивана и встать, как стоял до этого, направляемый Арсовой рукой. Ему тут же снова прилетает ремнём. В первую секунду кажется, что терпеть чуть легче, но Арс примеряется, и уже следующий шлепок заставляет содрогнуться всем телом и сдавленно заскулить. Больше скулить Антон не прекращает, потому что удары сыпятся на него один за другим, в монотонном и таком мучительно ровном ритме. Он очень быстро сдаётся и снова прижимается животом к дивану, но на этот раз Арсений не останавливает порку, чтобы выставить его обратно в позу. Жгучие хлопки продолжают прилетать один за другим, и это гораздо хуже, потому что куда деться от спинки Шаст не знает. Раствориться в ней у него не получается, как он ни старается, елозя по ней грудью. Наконец, спустя — как Антону кажется — бесконечность, Арсений опускает ремень, и Шаст готов благодарить всех богов, каких он только знает, за то, что хлопки больше не сыпятся на его зад. Он тяжело дышит, так, словно пробежал стометровку, и, как ни уговаривает себя, всё ещё не может оторваться от кресла. У него появляется уверенность, что, как только он позволит себе от него отлепиться, ему тут же прилетит снова, потому он даже не шевелится, срастаясь со спинкой. Антон чувствует рядом шевеление, и Арсений грациозно, даже по-кошачьи, садится бедром на подлокотник кресла, оказываясь совсем рядом. Шасту только нужно немножко отклониться назад, и он увидит его лицо. Но он не отклоняется. Ему, если уж говорить совсем прямо, банально стыдно за то, как сильно он ноет. А ещё за то, что он сам попросил то, от чего сейчас в таком ужасе. Но Арсений не уходит, наоборот, тянет его на себя, вынуждая повернуться. Антон видит его лицо совсем рядом, внимательные голубые глаза и такое участливое выражение лица, что от него рыдать хочется. Его вдруг резко шарашит от сочетания этого простого, человеческого, такого родного и абсолютной безжалостности, с которой Арсений его сейчас лупил. Хотя Антону и раньше казалось, что тот его не жалел… Как же сильно он, оказывается, ошибался. — Ты как? — спрашивает Арсений и стирает пальцами с его лица капельки влаги, и Антон вдруг обнаруживает, что, оказывается, у него по лицу всё это время бежали слёзы. — Больно, — жалуется он. Хочется, чтобы приласкали и пожалели, сказали ему что-то хорошее. Опустили уже этот ремень, чёрт возьми. Но ничего подобного не происходит. Арсений просто притягивает его голову к себе и нежно целует его в висок. — Ещё треть, — говорит он. И от этого Антону становится почти дурно. Это не всё? — Арс… — И Антон вдруг сам, неожиданно для себя, переходит на полное: — Арсений Сергеевич, хватит, пожалуйста, я всё сдам. Наверное, если собраться силами, он смог бы выдержать, вытерпеть это и даже больше. Но это взрослый Антон, ответственный, который всегда вовремя отвечает заказчикам, полностью отвечает за свою жизнь. А сейчас на кресле коленями стоит Антон маленький. Школьник, который не делает домашки, не способен без чужого надзора ничего сделать вовремя. Этот Антон хочет, чтобы его пожалели. Он не хочет больше ремня, да и ничего больше, в общем-то, не хочет, только чтобы перестало болеть. — У тебя было очень много времени, чтобы всё сдать, — мягко журит его Арсений Сергеевич. Антон против воли опускает глаза, ничего не может с собой поделать. Он правда превращается во что-то совсем новое, он даже огрызнуться не может, как обычно. На это просто не хватает сил. — И ты не сдал ничего, даже курсовую, за которую поручился я сам. Почему я сейчас должен тебе верить? Просто потому, что ты не хочешь больше ремня? Антон утыкается взглядом в обивку кресла, проводит пальцем по одному из вензелей. Кресло ворсистое, а вензели лысые, и эта фактура очень отчётливо чувствуется пальцем. — Антош, я тебя не слышу, — снова слышится голос Арсения. Антон на это отвечает тяжким вздохом: — Не должны. — Я рад, что ты это понимаешь, — говорит Арсений и снова целует его в скулу. А Антон хватается за рукав его рубашки, невольно в него тычется, задерживает прикосновение. Ему и правда становится будто бы немного легче. Антон снова встаёт в нужную позу, нехотя, медленно, с глубоким страхом от происходящего и всё-таки неожиданно неведомым ему удовлетворением. Потому что он правда хотел бы, чтобы Арсений отменил наказание, чтобы сдался, поддался на уговоры. И в то же время Антон очень рад, что он этого не сделал. Это приносит чёткое ощущение границ, которые пересекать ему запрещено, и он может делать всё что угодно и говорить всё что угодно. Арсений поступит так, как считает нужным. И эта мысль неожиданно рождает чувство спокойствия и надёжности. Правда, эта мысль через мгновение кажется ему резко менее привлекательной, потому что по заднице начинает прилетать снова. Арс делает паузы, но слишком короткие для того, чтобы успеть прийти в себя, и Антон хватает ртом воздух, вздрагивает, бьёт ногой по креслу. На этот раз Арс сразу начинает держать его рукой, но это хватает только на короткое время, и Шаст очень быстро снова прилипает к спинке. — Арсений Сергеевич… — снова канючит он, и Арсений, будто отзываясь на его голос, вдруг начинает выговаривать перед каждым хлёстким шлепком: — За безалаберность. — За тунеядство. — За откладывание на потом. — За то, что не выполняешь обещания. — За то что втягиваешь меня в это… Антон вроде бы его слушает, но не до конца - всё его сознание занято пожаром на заднице. Но каким-то образом последнее всё-таки до него долетает и падает сразу в глубину его сознания, ломая внутри что-то, что до сих пор чудом давало ему возможность всё-таки удерживаться на месте и терпеть. Шаст давится громким всхлипом и больше не может прекратить. Он плачет, но не просто слезами, а голосом, как не плакал уже очень много лет, наверное, с самого детства. Впрочем, он и чувствует себя максимум лет на пятнадцать, если не меньше. Порка прекращается сразу же, хотя Антон и не обращает на это никакого внимания, весь занятый собой и своим состоянием. Ему точно потом будет очень стыдно, ему стыдно уже сейчас, что он так расклеился, тем более при Арсении, но остановиться становится невозможным совсем. Рядом звякает пряжка ремня, и Шаст, покосившись, замечает, как Арсений аккуратно сворачивает его в улитку и укладывает на полку к своей книге. Значит, это точно всё, больше не будет, и от облегчения слёзы текут в два раза сильнее. Антон утирает их тыльной стороной руки, но знает, что это бесполезно, такое не скрыть. Взгляд невольно цепляется за часы, и Антон поражается - пятнадцать минут, не больше и не меньше, прошло с тех пор, как он забрался коленями на этот подлокотник, пять из которых, если не больше, Арс потратил на то, чтобы посидеть рядом с ним. Как Арсу хватило так мало времени, чтобы довести Антона до слёз и заставить пожалеть о всех своих грехах, включая даже те, которые не были озвучены? И снова Антону страшно. Что было бы, если бы Арсений решил взять ещё минут пять на порку? И может, в следующий раз… В том, что следующий будет, Шаст почему-то даже не сомневается, хотя ему кажется, что он едва-едва пережил этот. Слёзы всё продолжают течь по лицу, всхлипы рвутся наружу, и ему кажется, что так много за раз он не чувствовал ещё никогда. Но всего становится ещё больше, когда Арсений снова оказывается рядом, возвращается на подлокотник кресла, сразу становясь выше Антона, и по-хозяйски тянет на себя, утыкая Шаста лицом к себе в рубашку, и обхватывает руками. И тогда Антона прорывает совсем. Сначала он думает, что это конец, наказание закончено и сейчас вся эта магия спадёт и они снова станут просто Арсом и просто Антоном, как и всегда. Но ничего не прекращается, обнимает его Арсений Сергеевич, и он, его преподаватель, откровенно Антона жалеет, слегка покачиваясь с ним в руках, дышит ему в макушку, даже что-то шепчет, пусть Антон и не слушает. Он оказался прав только наполовину - Антон действительно пожалел, что попросил по-настоящему, потому что он не ожидал, что ему будет настолько больно… Но при этом не пожалел совсем. Потому что ради этой надёжности и таких объятий Антон отдал бы всё. И оба эти состояния умудряются помещаться в нём одновременно, никак не смешиваясь. Арсений терпеливо дожидается, пока истерика Антона спадёт, гладит его по спине, голове, вообще не обращая внимания на мокрые пятна на своей рубашке. А потом, когда тот немного приходит в себя, сам помогает ему одеться, оправляет на нём штаны и… за руку, как маленького, отводит в спальню к рабочему столу. Приносит свой собственный ноутбук, потому что — как говорит он сам — на нём точно нет никаких игрушек, зато есть интернет и ворд. Антон даже сначала не верит, но ответ однозначный — Арсений хочет, чтобы Антон начал писать курсовую прямо сейчас. — Ты же меня уже наказал, — замечает Антон обиженно, тем не менее послушно усаживаясь в кресло. Задница тут же напоминает о себе глухой, но вполне ощутимой болью, несмотря на мягкую обивку. — Я тебе пообещал, что курсовую ты сдашь, — замечает на это Арс и добавляет: — И начнёшь ты прямо сейчас. Он наклоняется через Антона, открывает крышку своего ноутбука и вводит пароль. — Начинай, — командует Арсений, снова легонько гладя Антона по голове. — И если я через час не увижу хоть что-то, пеняй на себя, понял? Шаст кидает на него испуганный взгляд. Не будет же Арс пороть его второй раз за день? Хотя с этим новым Арсением ни в чём нельзя быть уверенным. — Ладно… — бурчит Антон и открывает список тем, чтобы выбрать подходящую. Арсений удаляется на кухню, начинает там чем-то греметь: включается чайник, хлопает дверца холодильника. Антон некоторое время слушает это, слепо пялясь в список, и никак не может выбрать тему, на которую он будет писать. Они все какие-то дурацкие, скучные до невозможности, и Антон бесится, не зная, какую попробовать. Но в конце концов угроза Арсения вызывает действие. Он берёт первую попавшуюся, вбивает её в Word и начинает гуглить, выдёргивая из разнообразных статей куски. Дело вроде бы сдвигается с мёртвой точки. Ему даже удаётся заниматься этим какое-то время, потому что боль в заднице ослабевает и перестаёт его отвлекать. Она на самом деле какая-то завораживающая, эта боль: неприятная точно, но она как продолжение этой надёжности, ощущение того, что ему можно и нельзя. Напоминание, что сейчас он должен сидеть и писать курсовую, и что будет, если он вдруг отвлечётся. Через какое-то время с кухни начинают ползти вкусные запахи чего-то мясного, приправ, лука. Антон слышит, как Арсений методично стукает ножом о доску, и думает о том, как порол он его тоже в этом монотонном ритме. В комнате темно, на Антона вдруг наползают воспоминания какие-то детские, ещё из Воронежа. Вот он точно так же сидел в полутьме в своей комнате и пытался решать математику или что-то ещё, а мама хлопотала на кухне, готовила ужин. С единственной лишь разницей: маме было абсолютно наплевать, как он учится, какие задания ему задают и справляется ли он. На оценки в дневнике она смотрела равнодушно, будто сквозь пальцы, и только недовольно кривилась, если там случалось уж слишком много двоек. Но ей никогда не было интересно, что они проходят, интересно ли это Антону, точно ли он выполняет всё в срок. Он мог вообще не делать домашку, и она бы ему слова не сказала. Арсению не всё равно настолько, что сейчас Антон сидит буквально на последствиях своих провалов и занимается тем, чем без Арсения вообще не стал бы заниматься никогда. И если сейчас Антон не будет делать, что ему сказано, Арсений вполне может повторить своё внушение. Эта мысль вызывает ужас. Воспоминания ещё слишком яркие, в носу всё ещё хлюпает, но вместе с ужасом вдруг начинает возвращаться возбуждение. Оно накатывает горячей волной, скапливается в паху и только усиливается, когда Шаст представляет: вот сейчас Арс зайдёт, застанет Антона за чем-то другим, кроме курсовой, и тогда снова возьмёт ремень, перегнёт его через стол… Это всё слишком явственно рисуется в голове объёмной картинкой. Терпеть становится всё тяжелее, и Шаст сжимает себя сквозь штаны, с трудом подавляя стон. Это слишком хорошо, это так приятно, что остановиться становится невозможным. — Руки на стол, — резко слышится сбоку, и Антон аж подпрыгивает от неожиданности, стремительно оборачиваясь на голос. Арсений стоит в дверях, опершись плечом о дверной косяк и сложив руки на груди. Кажется, он уже какое-то время наблюдает за тем, как Антон сам себя развлекает. Антон смотрит на него круглыми испуганными глазами. — Мне что, уже и подрочить нельзя? — спрашивает он с лёгким гонором, не зная, как ему сейчас защищаться. Арсений застал его врасплох. — Ты мне ещё и это запрети. Брови Арсения удивлённо взметаются вверх: — Разве я запрещал тебе дрочить? Мне кажется, я запретил тебе отвлекаться и сказал писать курсовую, разве нет? — Ты на меня ещё пояс верности надеть тогда, — обиженно выдаёт Антон немного невпопад. — Знаешь, может, и надену, если ты не в состоянии два часа посидеть, не трогая себя за выпирающие части тела. Арсений лениво отлипает от дверного косяка, подходит сзади, и Антон шумно выдыхает от того, как медленно и опасно он приближается. — Покажи, что ты сделал, Антон, — приказывает ему Арсений. — Я же надеюсь, ты тут не только дрочил? Антон медлит, не торопясь раскрывать свёрнутое окошко. Арсений добавляет кратко: — Давай-давай. И не дай Бог там меньше пяти страниц. Антон разворачивает. У него пять с половиной, и он чувствует огромное облегчение, когда демонстрирует это Арсению. Арсений пробегает глазами по тексту. — Этот абзац у тебя два раза повторяется, — говорит он, тыкая в экран. Антон досадливо морщится. — Напиши себе тезисы, тебе так будет проще. Просто по пунктам, что в какой части ты хочешь рассказать, это очень ускорит процесс. — Это очень ускорит мою смерть, — заявляет Антон, на мгновение почувствовав себя бессмертным, и просит: — Ну давай купим её, ты же говорил, что можно купить. Зачем мучиться и писать её? Арсений его энтузиазма не разделяет. Антон чувствует, как ему сзади прилетает лёгкий подзатыльник, и резко втягивает голову в плечи. Это не больно совсем, но жест настолько для Арсения нетипичный, что Шаст реагирует совершенно по-детски. — Купить можно было раньше, — отвечает ему Арсений голосом, не принимающим никаких возражений. — Если бы ты раньше попросил, я, может быть, вообще её тебе написал. Но теперь никаких обходных путей. Пиши сам от и до, слышишь меня? Арсений кидает быстрый взгляд на часы на стене. — Через полчаса будем ужинать. Если за это время не добавится хотя бы две страницы, я снова беру ремень. Ты меня понял? Антона хватает только на то, чтобы проблеять скорбное: — Да… — И прекрати себя трогать, — добавляет Арс уже в дверях. — Я понимаю, что это очень сложно для молодого здорового организма, но будь добр, попытайся не кончить хотя бы до ужина, ладно? Антон кивает и прячет пылающее лицо в ладонях. Теперь сдерживаться становится ещё тяжелее, потому что Арс одним только своим присутствием, тоном, голосом умудрился довести Шаста почти до предела. Не трогать себя кажется почти невозможным, и Антон изо всех сил уговаривает себя вернуться к работе, надёргать ещё кусков из статей… Он даже тезисы себе выписывает, как ему посоветовал Арсений, и дело правда идёт гораздо быстрее.

***

Арсений приходит за ним через полчаса, как и обещал. Деловито листает его файл, забрав у Антона мышку и перегнувшись через него. Антон терпеливо ждёт вердикта. — Недурно. Да ты его за пару часов добьёшь, — удовлетворённо резюмирует Арсений. — Тут делать нечего. — Его ещё переписывать, — уныло отвечает Антон. — Тест на оригинальность никто не отменял. — В ChatGPT закинешь, — отмахивается от него Арсений. — Он тебе переиначит. Антон вздыхает, думая, что должен был вспомнить про искусственный интеллект десять страниц назад. — Серьёзно, Антон? — недовольно цокает Арсений. — Тебя надо было выпороть, чтобы ты сел и сделал такую херню? Антон на это только пристыжённо молчит, и Арсений тянет его со стула. — Пошли поедим, уже всё готово. Они сидят на кухне и едят. Антон снова сидит на жёстком стуле, чувствуя всё ещё оставшиеся следы от ремня. Они общаются с Арсением, как-то иначе разговаривают, иначе даже сидят. Степенно, как-то ровно. Антон даже разрезает мясо ножом, интуитивно чувствуя, что хочет, чтобы его поведение было безукоризненным, чтобы его нельзя было упрекнуть ни за то, как он ест, ни за то, как сидит. Он не знает, почему так, просто чувствует. Еда, которую приготовил Арсений, правда очень вкусная: и мясо, и овощи. Антон ест с внезапно проснувшимся аппетитом, доедает свою порцию. Просит у Арса ещё, и тот встаёт и подкладывает и себе, и ему. Антон ничего не может сделать, он всё ещё чувствует себя наказанным, но при этом не уверен, что готов разрушать это ощущение. Оно слишком затягивающее. После ужина Антон возвращается к компьютеру Арсения, и тот подсаживается к нему, чтобы подсказать, как сделать быстрее и проще. Они действительно справляются на раз-два, и от его помощи Антон только сильнее проваливается в состояние, что он маленький и с ним нужно делать уроки. С Антоном что-то происходит, что он не может понять. Гораздо позже, когда они уже по очереди принимают душ, а Арсений начинает потихоньку устраиваться в спальне, Антон ходит по квартире потерянной тенью, пытаясь прийти в себя, и понимает, что не может. Арсений что-то сделал с ним такое, что Антон не чувствует себя тем, кто он есть. Он и правда почему-то забывает, что он уже взрослый, что всё, что было сегодня, игра по обоюдному согласию, что он обо всём попросил сам. Антон чувствует себя ребёнком, над которым властвуют, которого наказывают, которого воспитывают. Он не может ничего сделать без спроса, без разрешения взрослого в лице Арсения. Антон долго стоит на пороге полутёмной комнаты и слушает, как Арсений забирается на кровать, устраиваясь поудобнее, как взбивает себе подушку. Антон знает, что Арс ждёт его, что ему нужно просто зайти и забраться к нему под одеяло, но не может. У него появляется странная идея, что, чтобы лечь с Арсением, тот должен сначала его позвать и разрешить, но спросить об этом вслух Шаст не решается. Оно же странное пиздец. Поэтому он просто молча уходит обратно в гостиную, забирается с ногами в то кресло, в котором был выпорот, обхватывает их и утыкается в колени лицом. Он пытается собраться, прийти в себя, напоминает себе, что он взрослый Антон Шастун, ему двадцать три года, и Арсений никогда бы не сделал с ним ничего, чего Антон сам бы не захотел. Но у него не получается. Головой он всё понимает, но чувства его, дурацкие чувства, никуда не уходят. Он продолжает так сидеть, сам не замечая, начинает обкусывать кожу на большом пальце, потому что нервничает. Ему нужно собраться и сделать вид, что всё в порядке, а он не может. Потому что это неправильно, жутко. Только что всё было в порядке, каких-то полтора часа назад, когда Антон сидел за столом и их обоюдная игра его вштыривала так, как никогда раньше. Так что же произошло теперь? Как он сможет вообще объяснить это Арсению? “Арс, привет. У меня, кажется, биполярка, и меня мотает из стороны в сторону, как ёжика в тумане”. Так? На языке появляется привкус железа, и Антон, скосив глаза, видит, что догрыз палец уже до крови. Тогда он переходит на следующий. Шаги Арсения слышатся в коридоре, и Антон резко опускает ноги вниз, пытаясь сделать вид, что он в порядке и просто решил посидеть и подумать, и что с ним ничего на самом деле не происходит. Арс появляется на пороге и впивается в него своим удивительно внимательным голубым взглядом, и Антон вспоминает, что тот выкупает его за полторы секунды, так что можно даже не пытаться ему врать. Это осознание вызывает в теле заметную дрожь. Будто бы даже в мыслях Антон уже не принадлежит сам себе. Арсений, сделав к нему два шага и увидев эту дрожь, тоже замирает. — Антош? — ласково зовёт он. От тона его голоса дрожь усиливается, становится более заметной. Антон старается её прекратить, но тщетно. От его попыток она только усиливается. Он не отвечает, и поэтому Арсений задаёт ещё один вопрос: — Ты меня боишься? В его голосе столько искреннего беспокойства, столько страха, что Антон не может это игнорировать. Он перебарывает себя и отвечает честно: — Нет… не совсем. — Мы переборщили? — спрашивает Арс осторожно. Этот вопрос немного приводит Антона в чувство, напоминая, что, что бы ни происходило, он такой же активный участник действий, как и Арсений, и что, чтобы между ними ни случилось, он несёт за это ответственность тоже. — Я не уверен, — отвечает он тихо. Скрывать смысла нет, и он обратно подтаскивает к себе колено, обнимая его двумя руками. Так ему спокойнее. Так он чувствует себя не таким беззащитным. — Антон, можно я подойду ближе? — спрашивает Арсений осторожно. На его лице столько тревоги, что Антону невольно становится стыдно за то, что он устроил. — Я не буду тебя трогать, пока ты не разрешишь. — Всё в порядке. Не переживай. Я просто… — Так можно? Антон делает глубокий вдох и произносит на выдохе: — Да. Арсений начинает медленно приближаться к креслу, наблюдая за ним. Антон ловит отчётливую ассоциацию: так приближаются к диким животным, когда не хотят их напугать — аккуратно, мягко, заранее показывая все свои намерения. А стоит Арсению оказаться совсем близко, он вдруг присаживается на корточки, становясь меньше и ниже, и смотрит на Антона снизу вверх, наверное, точно так же, как Антон днём смотрел на него. Своё обещание Арсений выполняет и его не касается, но Антон чувствует бедром его тепло. — Антош, что с тобой случилось? — спрашивает Арсений спокойно. От этого ласкового вопроса, от того, как тот заглядывает Антону в глаза — встревоженно, внимательно и очень осторожно, — дрожь становится заметнее. Антон чувствует себя ещё младше, как будто ему даже не пятнадцать, а восемь. — Я не знаю, — говорит он, чувствуя себя попугаем. Чёрт, надо было уезжать в общагу прямо вечером, брать такси и сматываться. Но Антон представляет пустую комнату — Олег опять уехал к родителям, — снующих вокруг чужих людей, своё одиночество, и понимает, что не хочет туда. На самом деле, там ему будет легче, но не лучше — а это разные вещи. Кажется, Арсений думает о том же самом, потому что, не дождавшись ответа на первый вопрос, задаёт следующий: — Антон, ты хочешь уехать? — Может быть, — отвечает Антон. — Меня почему-то пиздец кроет, я не понимаю, почему. Арсений кивает так, будто и не ждал другого ответа, скашивает глаза на часы. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — говорит он спокойно. — Но если тебе нужно, я отвезу, хорошо? Мы ещё успеваем. Стоит ему это произнести, как Антон моментально понимает, что на самом деле не хочет. Он просто хочет, чтобы у него был такой вариант, но это не значит, что он им воспользуется. Поэтому он слегка качает головой. Арсений с явным облегчением выдыхает, и Антону невольно становится совестно за свои выходки. Почему с ним вечно всё так сложно? Почему он, блядь, просто не может встать, пойти с Арсением в кровать, потрахаться и заснуть? Почему его ломает на ровном месте? Антон ненавидит это. Почему Арс вообще вынужден сидеть сейчас перед ним и выяснять, что ему не так, когда у него режим, и он вообще-то должен уже спать? Арсений не дожидается от него никакого ответа и поэтому начинает говорить сам: — Антош, мне страшно, что я зашёл слишком далеко... Я боюсь, что я сломал твоё доверие. Мне казалось, что всё в порядке и что ты, если что, меня остановишь. А теперь я очень боюсь, что что-то проглядел. От его слов становится немного легче. Антон смотрит на него, на его красивое лицо, слушает его голос и постепенно возвращается в реальность. Строгий Арсений Сергеевич, способный по-настоящему его выпороть, никуда не исчезает, но к нему возвращается его Арс. Тот самый, который сейчас даже не трогает его, боясь триггернуть ещё больше. — Меня ломает именно потому, что я тебе очень сильно доверяю, — наконец находит ответ Антон. — Я вроде как открылся, а теперь не могу закрыться, понимаешь? Сделать вид, что ничего не было, что я не рыдал тебе в рубашку. — Это плохо? — спрашивает его Арсений. Антон неопределённо пожимает плечами. — Это стыдно, — говорит он тихо. — Как будто я перед тобой совершенно голый и не могу прикрыться, даже если захочу. Я какой-то нелепый, и ты это видишь. И что ты можешь сделать со мной всё, что захочешь… Я понимаю головой, что это всё не так, но это только головой. А вне головы со мной творится чёрт знает что… Антон закрывает лицо ладонями, проводит ими по коже, легонько нажимает на глазные яблоки. Но легче ему не становится, словно, произнося всё это вслух, он сам показывает Арсу: «Смотри, ты можешь ударить меня и сюда, и сюда, и сюда тоже, и мне будет очень больно. Хочешь - бей». — Это потому что ты плакал? — уточняет Арс, и Антону становится тоскливо от этого ласкового слова "плакал". Он может произнести десятки гораздо менее приятных эпитетов — ныл, рыдал, распустил нюни, развёл сопли, повёл себя как слабак. — Нет, — отвечает он глухо. — Это из-за всего сразу. Его бедра касается тёплая рука, и Антон сначала вздрагивает от этого неожиданного прикосновения, но ногу не убирает. Арсений даже не гладит его, проверяет только, какая будет реакция. — Антон Шастун, — звучит рядом. — Посмотри на меня, пожалуйста. Шаст делает колоссальное усилие, когда отрывает руки от лица, садится чуть поудобнее и правда смотрит на Арса. А тот, явно устав сидеть перед ним на корточках, уже стоит на коленях. Антон смотрит на его колени, на плечи, руки, на изгиб губ, куда угодно, только не прямо в его доброе обеспокоенное лицо. — Я правда могу случайно сделать тебе больно, — говорит Арсений, — если не буду знать, где болит. Или вдруг забудусь и не буду осторожен, но специально — никогда ни за что в жизни, что бы ты мне ни сделал. Веришь мне, Антон? Антон наконец смотрит ему в глаза и понимает, что верит. Наверное, странно слушать это всё от человека, который только что тебя выпорол, но Антон понимает, что Арс говорит не про физическую боль. И он абсолютно честен. Если бы Арсений пообещал ему, что не сделает ему больно никогда, это была бы ложь, потому что он не Бог, а просто человек, который не может предусмотреть всего на свете. — Да, — выдыхает он. На этом, в общем-то, можно закончить. Как только Антон произносит это вслух, он уже точно понимает, что никуда сегодня не уедет и спать точно будет в одной постели с Арсом. Просто ему нужно немного времени, чтобы вернуться к себе настоящему. Но Арсений, решив проблему, не встаёт и не уходит. Он продолжает стоять рядом, и Антону становится от этого немного неловко. — Расскажи мне ещё, Антон, — просит Арсений. — Какой ты? Почему тебе так страшно? Вопросы, бесконечные вопросы, каждый раз выбивают Антона из колеи. Когда-то ему казалось, что Арс издевается над ним, заставляя перетряхивать душу, но теперь всё иначе. Теперь Антон знает, что Арсений просто хочет его понимать. Он упирается лбом в коленку, жмурится, уговаривая себя успокоиться. С трудом нашаривает нужные слова и, наконец, произносит: — Я будто бы маленький, — говорит он. — А ты большой и страшный. Антон осекается, мгновенно представляя реакцию Арсения на то, что он говорит. — Точнее строгий, — поправляется он. — Я вроде как сильно провинился, и ты меня наказал… Только ничего не кончилось. Будто бы я до сих пор наказанный. Произносить это вслух неимоверно стыдно. Антон запинается, делает длинные паузы, но Арсений не перебивает, просто ждёт. Спрятаться бы сейчас, провалиться сквозь землю, но от самого себя не уйдёшь. Антон такой, какой он есть, и чувствует то, что чувствует. — Арс, всё так странно… Мне вроде бы нравится, но страшно пиздец. Мне кажется, что ты вроде как поиграл в это и бросил, — произносит он, сжимая колени. — Для тебя всё как обычно. А я маленький, понимаешь? Меня наказали и оставили одного в коридоре. Он понимает головой, что это всё неправда. Арсений его не оставлял. Он всё время был рядом, делал с ним курсовую, накормил ужином, пришёл сейчас слушать весь этот бред. Но реальность почему-то представляется не такой, какой она есть. Она двоится, и маленький Антон чувствует себя именно так. — Сколько тебе лет? — спрашивает Арсений. В первую секунду Антон теряется. Арсений прекрасно знает, сколько ему лет, не так давно отмечали его день рождения. Но через мгновение приходит понимание, о чём именно он спрашивает. — Пятнадцать... не знаю, может быть, меньше, — сдавленно выдаёт он. Антону не надо смотреть на Арсения, чтобы буквально физически почувствовать, как в воздухе что-то меняется. Арсений тоже меняется, его рука на бедре становится невесомо нежной. — Правда маленький, — говорит Арсений тихо, с такой теплотой, что Антону становится почти плохо. — Что бы я сделал с маленьким Антоном, который расстроен? — вдруг начинает рассуждать Арсений вслух. — Думаю, я взял бы его на руки и отнёс в кровать, а потом принёс бы ему какао и крепко обнимал, пока он пьёт, потому что какао всё делает лучше. Как тебе такой план, Антош? Антон неверяще смотрит на него, он не может поверить, что такое возможно. — Ты меня не унесёшь. Арсений весело фыркает. — Ты хочешь со мной поспорить? Антон не хочет. Ему хочется, чтобы всё произошло именно так, как предложил Арсений, но он не может внятно ответить. Ему кажется невероятной наглостью соглашаться. Поэтому когда Арсений спрашивает: «Ну что, погнали?» — его хватает только на то, чтобы потянуть к нему руки. Арсений поднимается, обхватывая его руками за торс. Он упирается правым коленом в кресло, но не тянет сразу наверх, а на какое-то время замирает, крепко прижимая к себе. Антон замирает тоже, изо всех сил обнимая Арсения в ответ, такого большого, тёплого и надёжного. Ему становится значительно легче, по крайней мере, уже не так страшно. Арсений аккуратно расплетает его ноги и вклинивается своим телом между ними, так что Антону ничего не остаётся, кроме как повиснуть на нём, как обезьянка. Арсений подтягивает его повыше, хватая под бёдра, и от его пальцев тут же снова болезненно вспыхивают оставленные им же следы. И Антона снова накрывает это мозговыносящей смесью возбуждения, стыда и собственной уязвимости. И он вцепляется в Арсения, ещё сильнее сгибается в три погибели, чтобы суметь извернуться и ткнуться лицом ему куда-то в скулу. Внизу ползёт ламинат, сменяется ковром, а ковёр снова сменяется ламинатом. Это невероятно, его правда куда-то несут, здорового лба. Да даже в пятнадцать лет никого уже не носят на руках! Чем они вообще занимаются? Арс тоже ведь не железный, таскать его тушу по квартире… Додумать он не успевает, потому что они вдруг оказываются в комнате, и Арсений аккуратно усаживает его на кровать. Антон кидает на него снизу вверх быстрый взгляд и тут же отводит его в сторону. Ему и так слишком много всего. Он забирается подальше, подползает к стенке, отгибает кусочек одеяла и гнездится в нём, не забывая наблюдать за Арсением. Тот выключает верхний свет и включает лампу возле кровати, останавливается рядом, поправляет на Антоне одеяло, накрывая его руки своими ладонями сверху, мягко ведёт по ним. — Я сейчас приду, — обещает он. Антон в очередной раз сидит и слушает, как Арсений гремит на кухне посудой, как щёлкает кнопкой чайника и как кипит вода. Строго говоря, он хочет не столько какао, сколько того, чтобы Арсений оказался рядом, но десять минут он способен перетерпеть. Правда, устроиться удобно у него никак не получается - он то опирается спиной на подушку, то пытается забиться в уголок у стены, но ему всё не то. Поэтому, когда Арсений появляется на пороге с кружкой какао, сладкий запах которого бьёт в нос даже за несколько метров, Антон понимает, что устроил на кровати хаос. Арсений, правда, на это ничего не говорит, только улыбается ему и подаёт горячий напиток прямо в руки. — Держи, Антоша. Антон держит и отпивает какао — вкусное, в меру сладкое, в меру пряное. Кажется, Арс сыпанул туда ещё корицы, но пока он пьёт, Антон понимает, что дело совсем не в какао и что он его не особенно сильно хотел. Он хотел, чтобы его принёс ему Арс, чтобы сделал специально для него. Арсений скидывает тапки, забирается на кровать рядом, какое-то время возится, расправляя скомканное Антоном одеяло, взбивает подушки. А потом садится рядом — бедром к бедру — и обхватывает его, прижимая к себе. Антон чуть пересаживается, облокачиваясь на его тёплую грудь, усаживается ниже. Ему сразу становится удобно именно так — так и должно быть. — Порядок? — спрашивает тихо Арсений. Антон кивает, прижимаясь к нему теснее. Потом думает, что в полумраке комнаты этого может быть не видно. И отвечает так же тихо: — Да. Правда, какао заканчивается слишком быстро, и Антон крутит в руках эту несчастную кружку, не зная, куда её деть, пока Арсений не тянет её у него из рук и не ставит рядом на пол. Затем он увлекает Антона в горизонтальное положение. Какое-то время они лежат рядом, слушая дыхание друг друга. Арсений больше его не обнимает, но он рядом. Антон чувствует его руку у себя на плече; она гладит его по руке, сползает на торс, на бедро, а потом путешествует обратно наверх. Ласковая, бережная рука. — Я сильно испугался сейчас, — признаётся ему Арсений, и Антон его прекрасно понимает. Он сам от себя напугался. Его всегда так сильно возбуждала эта тема, властный Арсений, берущий всё в свои руки, что ему даже в голову не приходило, что, если они пойдут дальше, если Арс и правда начнёт его в-о-с-п-и-т-ы-в-а-т-ь, его так сильно раздвоит. — Я вот что подумал, — продолжает тот, не обращая никакого внимания на то, что Антон молчит. — Может быть, мы с тобой играем с огнём? Может, лучше обойдёмся без таких экспериментов? Он говорит ещё что-то про то, что им сначала нужно было всё обсудить, и что Антон не должен был бояться его останавливать, и что он никак не может понять, в какой момент упустил из вида, что с Антоном происходит что-то не то. Но Антон его уже слушает плохо, потому что в то мгновение, когда Арсений предложил от всего отказаться, Антон понял, что не хочет. Что бы с ним сейчас ни происходило, как бы его ни мотало. Арсений правда держит всё под контролем, даже если ему кажется, что нет. И Антон будет в порядке. И Шаст сдаётся, перестаёт бороться с собой, и, словно в ответ на мысли, расслабляется и его тело. Он весь сразу как-то обмякает, и Арс, который всё ещё его гладит и трогает, замечает это моментально: — Антош? — Арсений Сергеевич, — зовёт его Антон тихо. Обычно полным именем он называет Арсения спонтанно, под настроение, сам не всегда понимая, зачем. Сейчас он делает это намеренно, сразу распределяя между ними роли, проваливаясь глубже в ту, что выпала ему. —Потискайте меня, пожалуйста. Слово смешное, но Шаст хочет именно этого. Не секса, не страсти — на всё это у него просто нет сил. Он хочет, чтобы его трогали, лапали, присваивали себе, тискали, как любимую плюшевую игрушку. Любили, в конце концов. Но сказать всего этого он не может, поэтому просто берёт Арса за руку и тянет её к своему животу, а потом чуть ниже, к паху, жестами пытаясь объяснить, чего он хочет. Арсений приподнимается над ним на локте: — Только с одним условием, Антош, — говорит он нежно, и Шаст поднимает на него встревоженный взгляд. Сейчас он не готов ни к каким условиям. Но прежде, чем он успевает испугаться, Арсений продолжает: — Тебе шестнадцать, а не пятнадцать, хорошо? Возраст согласия, всё такое. Антон фыркает, закатывая глаза. — Если вы так хотите, — отвечает он немного капризно. Арсений целует его под подбородком, в шею, чувствительно, но без напора, заползает ладонью ему под домашнюю футболку, гладит торс, очерчивая большим пальцем очертания рёбер. Немного щекотно, но упоительно приятно. Прикосновения у него необычайно бережные, как будто он и правда дотрагивается до Антона так в первый раз. Как будто у Антона и самого всё это впервые. Антон упирается взглядом Арсу куда-то под челюсть и всё не может перестать думать, как ему жаль, что они не повстречались, когда Шасту действительно было шестнадцать. Рука Арса сползает ниже, и Антон перестаёт забивать голову всеми этими глупостями. Неважно, что было раньше, неважно, как Шаст будет чувствовать себя потом, главно только то, что происходит между ними прямо сейчас. — Никогда ещё не тискал таких маленьких — говорит вдруг Арсений, и Антон видит по его глазам, как тот и правда погружается в эту новую игру, начинает верить в то, что он говорит. Его голос становится тише, он хриплый и обволакивающий, Шаст от него такого ещё ни разу не слышал. — Какой красивый мальчик… Арсений и раньше называл его так, но ни разу - в таком контексте. Дразнил, заводил, но ещё ни разу не сочился такой сводящей с ума нежностью. И Антон, удивляясь сам себе, вдруг алеет щеками. Он рвано вздыхает, откликаясь на похвалу, и Арсений, удовлетворённый произведённым эффектом, продолжает: — Такой чудесный, такой терпеливый, такой смелый… Его слова перемежаются поцелуями, которые он оставляет у Антона на лице в рандомном порядке: нос, скула, щека, лоб, подбородок. Они почти невесомые, но Шаст плавится от них, растекается по кровати. Он и правда вымотан в ноль, и у него нет сил даже просить, но Арсений на этот раз его и не мучает. Он присаживается рядом, хватается за края футболки, просит в полголоса: — Антошенька, приподнимись, пожалуйста… И, когда Антон отрывается от кровати, сразу стаскивает её с Антона целиком. И тут же хватается за резинку его штанов, стоит Шасту повалиться обратно, и стягивает их сразу с трусами, оставляя его абсолютно голым. Это немного некомфортно, но Антон не возражает, ему кажется, что быть обнажённым больше, чем он обнажился сам, уже невозможно. Тем более что одеяло, накинутое на них сверху, немного скрашивает эти ощущения. Они растворяются совсем, когда Арсений, сам всё ещё в одежде, опускается на него сверху, будто загораживая своим телом от внешнего мира. Он как щит, и Антон снова расслабляется под этим щитом. Тем более так он и правда острее чувствует себя… игрушечным? Котёнком или щенком, неважно, кем угодно, кого можно нежить и тискать, гладить и трогать так, как захочется. Это хорошо, но недостаточно. Антон не понимает, когда успел стать таким жадным. Он хочет больше. — Арсений Сергеевич, пожалуйста, не молчите, — просит он, и Арс, сам, кажется, поплывший, послушно продолжает свою нежную белиберду: — Солнышко, — шепчет он на ухо. — Ласточка моя невесомая… Его руки блуждают по телу, сжимают и ласкают всюду, докуда могут дотянуться, и в его прикосновениях столько любви, что Антона разматывает окончательно. Он выгибается, трётся стоящим членом об Арса, елозит под ним. — Нетерпеливый ребёнок, — говорит на это Арсений, легонько бодает Антона головой. — Ты уже хочешь кончить? — Хочу. Антон толкается в Арса снова. Ему и правда не хочется сейчас терпеть. Хочется просто чтобы было хорошо. Арсений скатывается с него в сторону, нажимает Антону на плечо, вынуждая повернуться на бок спиной к нему. — Иди ко мне поближе… Вот так, мой хороший. Антон чувствует его спиной, вжимается всем телом. Ему жарко, но сейчас на такую ерунду он не обращает ни малейшего внимания. Одной рукой Арс прижимает его к себе, правая же ложится на член и ведёт по нему сверху вниз пронзительно-приятным от долгого ожидания прикосновением. — Такой ты у меня послушный… Антон не удерживается: — После порки… — напоминает он, и рука на члене на мгновение замирает. Арсений явно не знает, как на это реагировать после всего, о чём они говорили чуть раньше. Шаст подсказывает ему: — Вы же не бросите меня воспитывать?.. И тогда Арс снова начинает двигать рукой, распространяя по телу импульсы удовольствия. — Нет конечно, — обещает он на ухо горячо и тихо, прижимается теснее, вплетается в Антона всем своим телом. — Ты же мой любимый мальчик, как я могу наплевать на твоё воспитание… Лицо от его слов горит. Впрочем, тело тоже, и Антон сам толкается Арсению в кулак, ёрзает по нему своими чувствительными ягодицами. — Любимый?.. — едва слышно переспрашивает он. Арсений сжимает его сильнее. — Самый лучший на свете. В его словах нет ни грамма пошлости, но Антон кончает от них, как от самых бесстыдных, содрогаясь всем телом. Он вроде куда-то проваливается, но не падает, крепко удерживаемый Арсовой рукой. Потом он какое-то время лежит и слушает тишину. — Я так когда-нибудь сдохну, — сипит он жалобно в подушку и тут же получает лёгкий хлопок по бедру. Совсем не болезненный, скорее неожиданный. — Прекрати вообще такое произносить, — требует Арсений сердито, и Антон вздыхает. Он знает, что Арс такое не любит. Свет от прикроватной лампы начинает раздражать, и Антон дотягивается до неё, чтобы выключить, откидывает одеяло, потому что дышать и правда становится невозможно, а потом разворачивается в объятиях Арсения и сползает ниже, тыкаясь лицом ему в грудь. Он не хочет его больше провоцировать, и всё-таки, задержав дыхание, едва слышно спрашивает: — А что будет, если я не прекращу? От вздоха Арсения, кажется, трясутся стены, настолько он тяжёлый. — Как о многом нам надо завтра поговорить, — говорит он обречённо. Антон сильно устал и хочет спать, но просто взять и провалиться в накатывающее марево он себе не позволяет – помнит, что в этой комнате возбуждён был не он один. Поэтому он лениво тянется к паху Арса, но прежде чем успевает добраться до его члена, тот ловит его за запястье и отводит его руку в сторону. — Ты разве не хочешь?.. — спрашивает Антон сонно. — Хочу, — отвечают ему. — Но я в состоянии потерпеть до завтра. — Ты всегда терпишь, — замечает Шаст с лёгким беспокойством. Так он тоже не хочет. — Не всегда. Антон, ты вообще видел себя со стороны? Я за сегодня кончил два раза. С Шаста даже немного сон слетает, насколько он возмущён: — А мне запрещал!.. Правда, от груди Арса он не отлипает, прижимается к ней только сильнее. — Завтра расскажешь мне, какой я мудак, Антоша. Спи давай. И Антон правда засыпает и спит долго, и крепко, не просыпаясь даже тогда, когда Арс встаёт в туалет и раздеться. Он спит, чтобы утром проснуться самим собой, но всё-таки немного сложнее, чем сегодня, потому что в нём множество разных граней, и сегодня он нашёл ещё одну.