с днём святого валентина, хён

      Хан Джисон умный, гениальный, изобретательный и дальше по списку. Его мозг умеет генерировать то, от чего можно поседеть или расплакаться. Чаще от смеха. В их компании он правда генератор идей – таких, которые “умные мысли преследовали его, но он был быстрее”.       И, как бы то ни было, идеи эти обычно безобидные. В два часа ночи пройтись пешком через полгорода в круглосуточный Мак? Легко. Сделать это в пижаме? Что ж, почему нет. Это весело, памятно и по-джисоновски. Такого в арсенале памяти – вагон и маленькая тележка ещё со школьных времён.       Моторчик в голове Джисона, почему-то, работает безотказно и исправно в любом возрасте. И его друзья за любой движ, но с окончанием вышки, поиском работы, устройством на эту работу (господи, зачем это вообще придумали, нельзя просто за красивые глазки дать килограмм хорошего мяса? глазки-то тоже хорошие) их встречи и иногда даже просто общение сводилось к лаконичному “я заебался”.       Это, конечно, расстраивает. Вся эта ваша взрослая жизнь ничо такая, но какая-то не прикольная.       Но зато у Джисона есть Минхо. Его Минхо, который и в одной квартире с ним, и в одной жизни. Который всегда смеётся с тупых (гениальных) идей и вместе с ним выполняет каждую из них. А ещё иногда что-то подкидывает. Вот он уж точно отлично дополняет всё, что предлагает Джисон, из-за чего смешнявые затеи местами становятся даже безумными. В хорошем смысле. С Минхо свободно, глупеньково и просто как-то по-родному. Так, что моторчик в голове урчит.       В общем, он души не чает в Минхо. Настолько, что готов быть для него и посмешищем, и самым страстным любовником, и самым надёжным партнёром. Любым, каким потребуется. В конце концов, он всё ещё будет Джисоном, но с разных сторон.       Он знает, что Минхо принимает его целиком и полностью с головы до пят, знает, что он открытый и честный, даже если это иногда трудно, знает, что они оба хоть и не зависимые от людей, но всё равно всегда выбирают возвращаться друг к другу и быть рядом друг с другом. Сердца обоих у них в руках.       Все эти розовые сопли развозятся в связи с приближающимся праздником Святого Валентина. И, как самопровозглашённый гений, Джисон думает, что подарить валентинку, шоколад и цветы будет слишком банально и ванильно. Для него особенно.       И придумал кое-что забавное, совершенно глупое, но наверняка запоминающееся. Как обычно в его стиле.       Итак, план прост и надёжен, как швейцарские часы: он раздевается (это главное условие), цепляет бабочку на шею (обязательно розовую!), надевает особенные трусы, приходит в комнату к хёну и начинает твёркать, попутно напевая самую слащавую песню о любви, которую только сможет сочинить.       Джисон думает, Минхо будет в восторге. Он уже предвкушает глаза-щёлки с лучиками в уголках, широкую улыбку и мелодичный смех. Возможно, тот будет снимать всё это на телефон. Нет, не возможно, он будет снимать всё это на телефон. Да, определённо. Джисон, подумав об этом, хихикает себе в руку, лёжа на кровати. Минхо странно на него косится, но тот лишь отмахивается, обслюнявливая его щёку поцелуем. Ну, так, чтобы не расслаблялся.       Ах, да, особенные трусы. Они – гвоздь программы. В общем, дизайн: спереди будет написано “Ли Минхо – лучший парень на свете”, а на заднице – его фото в большом сердце. Круто же, ну? Джисону тоже нравится. Честно, это чуть ли не лучшая из его идей после дакимакуры с фурри-Минхо. Это был подарок ему на день рождения, и вот тогда все были практически в экстазе. Минхо, конечно, эту дакимакуру проклятую спрятал от греха подальше, но иногда натыкается и крестится. И, кстати, он не верующий.       Так вот, Джисон быстро находит необходимое ателье для исполнения главной части поздравления, описывает свою идею и оформляет заказ. Он даже не думает о том, что там в мыслях у швеи, честно. Ему так глубоко насрать, потому что сейчас он в своей маниакальной фазе и впервые за много лет в таком ожидании праздника для влюблённых.       Ну, обычно он проходит спокойно – они с Минхо заказывают самой вредной еды, обжираются как свиньи и лежат кринжуют с сопливой романтики, не выдерживая и переключая её на хорроры. Потом кринжуют и с этого. Так что для них четырнадцатое февраля не прям событие.       Они определённо на своей волне.       За неделю до даты Джисон извёлся весь. Он то стопорился в написании лирики или битов, то строчил по несколько штук за день. То брал сверхурочные, то уходил на полдня раньше. У него просто в голове вьюнок завёлся и мотался по стенкам, как ненормальный. Как и Джисон метался по стенам как ненормальный.       – Как в жопу ужаленный, – замечает как-то Чанбин.       Ну, а что? Его распирает от того, насколько эта идея кринжовая и наполненная настоящей любовью. Он уже не может дождаться, когда наступит заветная суббота, чтобы всё это воплотить. Одному богу известно, как он держится от того, чтобы не сделать всё сейчас.       Благо, у Минхо работа, а как раз в субботу занятий в танцевальной студии нет – он специально перенёс все в честь праздника. И удобно, и нет.       Хотелось бы, конечно, встретить его с работы уже при параде, но что уж тут попишешь. Сделает как в старые добрые общажные студенческие времена – зайдёт в их комнату и поздоровается. На жопном, понятном для них, языке. Минхо так и разговаривает – шлепками по ягодицам. Джисон понимает каждый из этих шлепков.       В общем, праздник, да.       – Хён, иди в комнату, у меня для тебя сюрприз, – Джисон почти прыгает на месте от переполняющего его всего.       Минхо, мывший посуду, замечает это и дёргает уголком губ, вытирая руки.       – Сюрприз? – он подходит ближе, чтобы потереться кончиком своего носа о его. – Какое совпадение, у меня для тебя тоже.       – Да? Я уверен, что мой лучше.       – Мы мериться сейчас будем? Мой тебе точно понравится, но для этого-       – Всё, хён. Я сказал, иди в комнату! – Джисон хватает его за плечи, разворачивает и ведёт в спальню, не переставая улыбаться. Ещё хоть секунда ожидания и Минхо придётся оттирать его ошмётки от стен, потому что он, блять, лопнет, если прямо сейчас не наденет эти грёбанные трусы. – Вот, стой здесь, я вернусь, – и быстро, пока никто не успел опомниться, убегает в ванную.       Он быстро пытается снять с себя домашнюю футболку, но только путается в собственных руках, снося какие-то бутылёчки с полок. Он сражается с этой тряпкой несчастной, пыхтит и готов, честно, уже разорвать всё к ебени матери. Но победа за ним – поверженная ткань летит на кафельный пол, к которой быстро (и более ловко) присоединяются штаны. И трусы.       Джисон на секунду застывает, смотря на них и раздумывая, зачем же он с утра надел обычные, если мог надеть сразу праздничные и не париться с переодеваниями, но посылает эти мысли куда подальше – это сейчас вот вообще не важно.       Бантик нежно-розового цвета слегка помят, но выглядит в целом сносно. Он разглядывает себя в зеркале, любуясь контрастом цветов кожи и ткани на шее, а потом вспоминает, что, вообще-то, голый.       Джисон матерится и не с первого раза попадает в дырки, хотя обычно у него с этим проблем нет. Но не суть. Не с первого (и даже не со второго, господи, Джисон, почему) раза, но он всё-таки надевает белые трусы. Лицо Минхо сзади натягивается на булках и выглядит комично. Но на своём месте.       Джисон крутится перед зеркалом, осматривая себя со всех сторон, и кивает, удовлетворённый проделанной работой. С минуту повторяет слова и мелодию песни (у него от неё начал развиваться кариес – до ужасного приторная) и выдыхает, выходя из ванной.       Сердце колотится в глотке от предвкушения – как бы не блевануть. Вот было бы феерично заявиться в хёну в таком виде и-       Так, блять, поздравление.       Джисон ещё раз выдыхает на посошок и открывает дверь в комнату с выпяченной вперёд грудью и уверенной походкой.       Однако застывает прямо на пороге.       Перед ним картина маслом: Минхо, натягивающий трусы и смотрящийся в зеркало. Трусы такие же, как и у Джисона, только у Минхо – с его лицом. А ещё бабочка на шее. Нежно-зелёная.       Джисон, честно, ошарашен. Минхо, вообще-то, тоже.       Он замирает, когда замечает на пороге другого человека, и остаётся неподвижен, будто его поймали на чём-то запрещённом.       Если бы кто зашёл прямо сейчас в их комнату, то подумал бы, что эти двое общаются азбукой Морзе морганием, потому что ничего больше не происходит. Только перемигивания.       Они медленно опускают глаза на бабочки на их шеях, оголённую грудь и обтянутые белыми трусами бёдра. Потом поднимают их обратно. И разражаются смехом. Таким сильным, что Джисон падает на пол и хватается за живот.       Господи, ну только они так могли.       У Джисона перед глазами уже звёзды пляшут и пресс болит, он еле вытирает слёзы, но не может остановиться хохотать. Ему становится ещё смешнее от смеха Минхо, и из-за этого они не могут успокоиться несколько минут, пока не остаётся сил ни на что, кроме коротких выдохов и редких смешков.       Первым в себя приходит Минхо.       – Какой оригинальный сюрприз, Джисони. Он определённо лучше моего, он ведь такой другой, – посмеивается он, пиная своего партнёра стопой под бок.       – Хён, не смеши меня, я уже живота не чувствую, – скулит Джисон, пытаясь уйти от проворной ноги. Она ещё и щекочет, за что такое наказание.       – Как так получилось, что мы решили поздравить друг друга одинаково?       – Я же говорил – у нас с тобой одна мозга на двоих. И эй! У нас точно не одинаково. Я тебе песню написал, послушай.       Джисон всё-таки исполняет то, что запланировал – твёркает, поёт и всё это от души и с полной отдачей – и получает ровно такую реакцию, какую и ожидал. Хотя в жизни всё гораздо ярче и теплее, чем в его фантазиях, из-за чего он улыбается так ярко, что начинает болеть лицо. Ну, и живот – от хохота.       Сюрприз Минхо тоже выходит на славу – твёрк от танцора определённо другой уровень, но видеть своё собственное лицо на трясущейся заднице всё-таки больше комично, нежели горячо. Хотя горячо тоже, но это по дефолту. Это же Минхо.       Они усаживаются на диван так, как были – голые, в трусах и с бантиками – чтобы по традиции заказать вредятины и включить кринжатины. Только прежде они (в который раз) пересматривают отснятые видео, слушая искренний смех друг друга и наблюдая сморщенные на ткане лица. Хотя некоторые кадры смазаны из-за трясущихся рук.       Это четырнадцатое февраля определённо запомнится им надолго.       Возможно, лишь до следующего года. Кто знает, что попадёт в их одну общую мозгу в следующий раз.