Девочка в маске

Девочка в маске 1. Седая облезлая дворняга вилась у ворот бревенчатого покошенного дома. Вся прогалинах серая шерстка разлеталась как пух, а остатки черствых волос собачонка стряхивала лапой. Она терпеливо ждала и смотрела черными сливами на калитку и тени двора, а когда терпение иссякало, весело крутилась за хвостом. Скоро устанет, посидит, вывалив язык, и снова запетляет по кругу. Утром выходил хромой старик, ставил малявке горшочек горячего супа с хлебом и грелся на солнце. Прохожие мило ему: «Как здоровье, Федяка?», а он жмурился и низко кивал в ответ. Голова и лицо сутулого, хриплого старика заросли седыми лохмотьями, как плющом. Ходил в перевалку, держась за спину, колени его гудели, а когда щелкали, ворчал на них. Вечером, когда по небу растекались розовые облака, Федяка выходил с изогнутой корягой вместо трости. — Идемте, Маргарита, хвать сидеть, — тут же дворняга начинала усердно ерзать толстым тельцем и мотать хвостом, как веером. Старик еле плелся, тяжело дышал и нередко останавливался, опершись на кривой костыль, а Маргарита юрко скользила между ног, проносилась мимо галопом и шугала стаи голубей, которые вздымались серым облаком. Федяка наблюдал, как бойкая дворняга отчаянно пыталась допрыгнуть до низкой ветви унылой березы, и слабо, незаметно улыбался под густой бородой. Когда нежное небо алело и над холмами догорал кусочек солнца, они возвращались домой. Напоследок усталый старик чесал Маргариту за ухом, отчего она в наслаждении скулила и невольно дергала задней лапой. Спала дворняга под протертой, трухлявой лавкой, вставала на рассвете, обнюхивала пустое примятое место горшочка и металась рысью по улице, пока живот не зажужжит. Деревенских мало заботил Федяка, одно только «как здоровье» доносилось сухо и бездушно; так состарился он с Маргаритой и ушел с мыслью, что никто, кроме нее не заметит. Но одним утром, когда старик не вышел, все поняли. Поняли, устроили все как надо, и нашла на деревню туманом тихая, незаметная, но глубокая печаль, от которой тоскливый взгляд проваливается в пустошь. Старенькую дворняжку стали кормить и называть Маргаритой Федоровной, днями напролет она в забытье носилась с детворой, ночевала под лавкой и по-прежнему ждала скрипа калитки. То ли по привычке, то ли от тоски. Бедняга больше не гонялась за хвостом, а утром в привычный час тихо выла и сворачивалась у примятой травы. Жителей умилял ее вечно болтающийся длинный язык, пленили выкаченные и добрые, невинные и черные как ночь глаза. 2. Весна пустилась к лету, в одинокую деревушку приехали городские ребята и в жаркие дни на улицах струилась жизнь. — Бабушке помогай, Валенька, — мягко сказала высокая стройная женщина в темных очках, широкополой шляпе и оранжевом платье, — и про уговор не забудь, — строго добавила она. — Мгм… — вредно промычала хмурая смуглая девочка. На пороге уютного скромного домика родители прощались с дочерью и одинокой старушкой, ее глаза блестели от слез, но она улыбалась. Низенький мужчина растрепал волосы дочери и с тем же теплом благодарно улыбнулся бабушке. Они называли ее мамой. Скоро родители уехали, и их машина скрылась за лесом. Счастливая старушка еще долго махала вслед и прикладывала платок к мокрым щекам; в это время Валенька побежала на второй этаж в лучистую комнату, полную глянцевых фигурок, и с разбега нырнула на кровать. Пыль взмыла и на солнце казалась снегом, горячее одеяло пахло детством и нагоняло дремоту. Все осталось нетронутым: треугольный ожог от утюга на ковре, на столе прошлогодние журналы, пошарпанные карты и Валин рисунок. На посеревшем от пыли листке был кривой образ птицы с большими крыльями и человечьим глазом. Валя весело напевала, протирала стеклянных балерин в пачках и воображала красочные картины летних дней. Всегда растрепанные, ярко-каштановые волосы Вали были настолько непослушными, что нависали над головой шаром. Под большими карими глазами рассыпались блеклые веснушки, а улыбка открывала детские, порыжевшие и неровные зубы. Шел Валин десятый год, учеба не давалась, поэтому отпустили к бабушке только под одним условием: ту пыльную стопку книг в кладовке нужно до школы прочитать, иначе следующим летом никакой деревни. А значит – никакого лета. Но каким бы ни был страх заточения, он утонул в море блаженства. «Времени во! Как тут за лето не успеть?» — и прогремела по лестнице пятками, вынырнула под жаркое небо, и овеяло ее свободой. Дни текли медом, детская вера открывала волшебные двери в крохотном, но бескрайнем мире. Каждый день мечта рождалась вновь, и на ее крыльях можно было взлететь выше, чем вчера. Но не достичь облаков без падений, и для Вали эти три месяца – еще один рывок. Да, девочку знали в городе все, но все-таки ее не знал никто. Кто бы с ней не дружил, однажды слышал про себя оскорбительные слухи. И Валю, как помойную крысу гнали прочь палкой и обходили стороной. Ее заковали в тесную раскаленную клетку, где любое движение – ожог. — Смотрите! Дубина пришла! – закатывалась смехом толпа. — Я Д-у-у-бина, поняли! – кричала Валя с багровым гневом на лице. — Ага! Дуби-и-ина! – но хор был громче. — Да что с моей фамилией не так? — А с моим носом! — И мои уши! — Я пожалуюсь, хватит обзываться! — Ха. Кто бы мог подумать! — А что-нибудь другое ты умеешь? Но и одиночество для Вали пытка, со скрежетом в груди она возвращалась, склеивала раздробленные осколки, а они раз за разом разбивались на более мелкие песчинки. Ведь и рассказать некому: мама не замолкала о ветеринарских хлопотах, они омерзели девочке вместе с больными псами и ободранными кошками. А отец. Валя даже не знала, кем он работает. «Какие-то там фонарики круглыми сутками», — мучилась она в навязчивых раздумьях. К несчастью даже в глухой деревушке сверстники из города разнесли «на что способна знаменитая Дуб-и-и-на». — Все лето одной? – Валя чувствовала, будто ударили кулаком под дых. А вдобавок с приезда хвостом увязалась какая-то шавка. Старенькая собачка пыхтела, бегала за ногами как тень, девочки вокруг выли от умиления, а мальчишки хватались от смеха за животы и катались по земле. Это была Маргарита Федоровна. Валю окружали растянутые улыбкой лица, блещущие взгляды объяли непривычным, забытым ощущением значимости. Корка счастья скрывала неприязнь Вали к седой сальной шерсти и слюнявому языку, который тянулся вылизать собачьей любовью. Артистку вдохновляли улыбки восторженных зрителей. Она ощущала себя мерцающей стеклянной балериной, с которой стряхнули пыль. Пронеслось несколько гастрольных дней, новая жизнь завьюжила грезами, и в них не было места облезлой дворняге. Волнение в ней бушевало, как волны бились о борт корабля. В одно утро Валя поманила Маргариту Федоровну румяной булкой и заперла в бане, а сама вприпрыжку поскакала на улицу, но не танцевать. Она увидела ребят на сваленных бревнах у леса, под горячим солнцем они сонно грелись после прохладной речки. Валя застенчиво опустила голову и украдкой подошла к девочкам, маленькие женщины в голос говорили о маминой косметике и джинсах. Валя от волнения раскраснелась, выждала тишину, и визгливо выкрикнула: «А мы с мамой косметику в дорогих магазинах покупаем!» Девочки от испуга вздрогнули и с криками разбежались кто куда, Валю сжало изнутри, на искривленных от смеха лицах горел обжигающий душу взгляд. Прибежали мальчишки; на чей-то противный звонкий возглас многоглазая толпа закатилась издевательским гоготом, но Валя не слышала, все било ей под дых. Вдруг глухая бездна в ушах начала плавно рассеиваться, сменяясь хриплым лаем, будто поднимающимся со дна. За спиной из крапивы выпрыгнула Маргарита, и умиленная толпа загромыхала, пробежала Валю насквозь и осыпала дворнягу ласками. Вале стало до боли тошно от себя, от этого нового мира, от лживых улыбок и от Маргариты Федоровны. К вечеру она уныло тащилась домой, а за ней, как всегда, на бегу подскакивала черноглазая дворняга. — Да че прицепилась, плешивая, — замахнулась в слезах Валя, и Маргарита в ужасе отпрыгнула, а когда хозяйка отвернулась, поскакала дальше. — Везде эти псины, — пробубнила она и остановилась, — вот за что они тебе улыбаются, ты же страшная, — ныла Валя и трясла руками перед лохматой мордой немой собаки. Другим жарким утром Валя бодро вскочила, с улыбкой потянула руки в стороны, запищала и зажмурилась от удовольствия. Из большого окна било солнце. Комната сияла золотистым блеском, и стеклянные куклы на полках сверкали как тысячи звезд. Взъерошенная балерина в танце докрутилась до окна, распахнула его, и птицы заиграли вальс, она повиновалась и закружилась опять. Тщедушный лай с улицы перебил музыку, Валя поморщилась и запрыгнула на глубокий подоконник. У калитки бабушка склонилась с миской супа к вертлявой Маргарите Федоровне и гладила седую голову дворняги. — Ба! Фу! Не трогай ее, она же блохастая! – вскрикнула девочка, — достала шавка… Лестница задребезжала, дверь распахнулась и петли жалобно простонали. Валя с воплями прогнала Маргариту кочергой до другой улицы и вернулась в гордой улыбке. Старушка тяжело вздохнула, молча подняла миску и ушла. Дверь провизжала вновь. — Че возиться с этой шавкой, — завыла Валя, — ну ничего, зима придет, сдохнет проклятая, — прожужжала сквозь зубы, швырнула железяку в кусты и потащилась домой. Валя быстро забыла огорчение бабушки и весь день носилась на лугу недалеко от ребят. Собирала ромашки и жуков, но была необычно задумчива, и что-то не давало улыбаться, как прежде. Тем же днем Маргарита Федоровна как ни в чем не бывало завилась у ног хозяйки, мела хвостом травинки и трепала им пушистые одуванчики. — Глупость какая-то, — бурчала девочка, глядя на собаку. С тем же унынием плелась усталая Валя домой, небо прокрыли звезды, а окна гасли как светлячки, и только завоет один пес, как поднимается хор. Пела и Маргарита Федоровна. Голос у лысой толстушки дряхлый и измученный, но она все равно старалась не уступать. На сиплый вой Маргариты Валя затыкала уши и ворчливо бормотала: «Вот бы тебя сожрали, старая». Утром желтые пыльные лучи пронзали комнату, Валя угрюмо вздыхала у окна, опершись щекой на руку, и наблюдала за Маргаритой Федоровной. Дворняга терпеливо сидела у калитки уставившись на ручку, подметала облысевшим хвостом песок и иногда подбегала к прохожим. Когда ей чесали за ухом, она извивалась и дрыгала лапой от удовольствия, в благодарность провожала до угла и радостно петляла обратно. — Может и мне просто молчать и улыбаться, – думала Валя и протяжно вздыхала, — поскорее бы ты уже… 3. Было темно. Желтые окна потухли и по улицам метался свистящий ветер. Собаки пели и пела Маргарита. Терпение Вали трещало и в один миг разорвалось на мелкие кусочки. Девочка измученно выдохнула с ревом и опустилась лицом к Маргарите. Валя мягко улыбнулась и медленно протянула пустую руку. — Иди ко мне, плутовочка, иди сюда, миленькая, — ласково манила Валя, — давай, ближе, еще чуть-чуть… Ага! Попалась поганая! Ну все, надоела! – с вертлявой дворнягой на руках она подбежала к забору, за которым на тугой цепи рычал огромный одноглазый пес, и перекинула визжащую Маргариту Федоровну через него, отряхнула ладони и без оглядки удрала. Тут же хор затих и вскоре Валя услышала за спиной быстрое жадное дыхание. Сердце застыло, она в ужасе обернулась во тьму и увидела живую Маргариту. — Тьфу! И Маргарита Федоровна запела в хоре. Валя ускорила шаг, до дома оставалось немного, но секунды тянулись часами. На черной узкой улице шумел ветер и в нем Валя слышала свой гневный голос. — Поскорее бы ты... скорее бы уже сдохла... Хриплый шепот напомнил Вале утро, как неотвязные мысли обернулись неодолимой жаждой приложить руки. Вмиг в висках ударило сердце, Валя сглотнула страх и перестала дышать, она попятилась и врезалась спиной в забор, опустилась за траву и закрыла лицо дрожащими руками. В темноте визгнула Маргарита, Валя подняла голову и увидела безобразную веселую морду. — К-как я тебя ненав-вижу! – процедила девочка, быстро вскочила, отряхнулась и пошла дальше. Маргарита Федоровна завыла сильнее. — Да замолчи ты уже наконец! – вскрикнула Валя; тут же дворняжка по-старому застонала, — А-а! — рявкнула девочка, — ты специально! Тебя послали, чтобы я с ума сошла, я же сойду. Валя изо всех сил побежала прочь, а Маргарита Федоровна игриво без усилий обогнала хозяйку. — Отстань, дура! – Валя топнула с психа и захныкала, — почему ты именно за мной увязалась? Тебе чего надо ты скажи. — Ау! – завыла старушка. — Все… — прорычала Валя, и Маргарита вздрогнула. Валя молча дошла до дома и скоро снова вышла с длинной палкой колбасы и тяжелым свертком за пазухой. Валя быстрыми шагами дошла до Маши, ее звали Мусей из-за страстной любви к кошкам. Муся жила на окраине, за домом тянулась поляна скошенной травы, а дальше — густой лес. Ничего, кроме луны не освещало белую лужайку и черные ели. Валя прикусила щеки, перешла поляну и прокралась в темноту. Девочка не заметила, но через пару шагов дыхание задрожало и оледенели ладони. — Ау! – завыла под ногами Маргарита Федоровна. Валя вздрогнула и увидела дворнягу с висящим языком, озлобила брови, покрутила колбасой у ее носа и швырнула под соседнее дерево. Маргарита послушно набросилась на угощение. — Ну вот пока не съешь, домой не возвращайся, — девочка вытянула из свертка потрепанный кожаный ошейник со ржавой цепью, надела довольной Маргарите на шею, затянула и обмотала цепь вокруг ствола. Это был ошейник старого бабушкиного Зифа, огромно кудрявого пса с живыми добрыми глазами, в этом году его не стало и ошейник бабушка оставила на память, — охраняй, — и Валя со всех ног убежала из леса. Она улыбалась. 4. Солнце взошло для Вали по-новому, все, что было ненавистно вчера, сегодня обличалось надеждой. Счастливый человек видит мир в красках. Взъерошенная балерина вместо ласкового пения птиц слышала грандиозный оркестр в свою честь, а бесцветные стеклянные куклы переливались радугой. Влюбленная в мир, Валя с визгом от переполняющих чувств крепко обняла бабушку, выбежала во двор и распахнула калитку. Маргариты Федоровны не было. Валя вскрикнула от восторга и помчалась к ребятам на речку. На крутом берегу плескались мальчишки, а девочки вблизи собирали ромашки. Валя серьезно намеревалась искоренить отвращение и вычеркнуть засевший за ней образ прокаженного козла отпущения. Ребята удивлялись невинной улыбке, словно подменной, Валя смело смотрела в глаза, мило хихикала и целый день молча крутилась рядом, будто сама по себе. В толпе переглядывались и хохотали, но не говорили новой Вале ни слова. Когда опустился вечерний полумрак, все разошлись и к Вале робко подошла Муся. — А… А где сегодня Маргоша, — застенчиво спросила Муся тоненьким голосом. Валя сердито нахмурилась. — Знать не хочу! Спит где-нибудь, а может и отжила уже свое… Муся виновато опустила глаза и ушла без слов. Непривычное чувство вдохновляло и будоражило, она умчалась домой, чтобы поскорее заснуть и встретить новый счастливый день. Валя проснулась от запаха блинов, улыбнулась и вскочила в предвкушении. От жары открыла окно и ее овеяло прохладным утренним ветерком, она готова была взлететь. На груше у окна сидела птичка, Валя умилилась и протянула к ней руку, но птичка улетела. С улицы послышался ропот, девочка села на подоконник и увидела толпу соседей, они встали в круг, шептались и охали. Как соседский Беляк на цепи, так и другие собаки будто обезумели и рвались перепрыгнуть забор, чтобы тоже взглянуть. У Вали вмиг навернулись слезы, она побежала на улицу и рисовала самые страшные картины в голове. Девочка протиснулась через толпу почти в истерике, но в кругу виляла хвостом окровавленная Маргарита Федоровна. Половина уха висела на волоске, а вся шерсть пропиталась кровью, на голове и лапах насели толпами клещи. На измазанной черной морде сияла радость, вываленный язык был в грязи, а за кожаным ошейником тянулась рыжая цепь. Валя подняла голову и увидела огорченное лицо бабушки. Девочка разозлилась, рявкнула и удрала прочь. Скоро она дошла до речки и села на горячий песок. Валя обняла колени, положила на них щеку и смотрела на горбатую голубую речку. — Еще и хвостом виляет, скотина. Ведь опять все ей, а будь наоборот, никто бы и не заметил... — думала Валя, водя пальцем по желтому песку. До вечера Валю никто не тревожил, небо тускнело на глазах, поднимался прохладный ветерок и расчесывал речонку. После полудня Валя услышала, как большая толпа шла к речке, неразборчивые разговоры прекратились, когда они увидели девочку со знакомой копной на голове. Хором они посмеялись и громко крикнули: "Берег засорился! Пошли на другой!" Валя не обернулась. — Ведь все так было хорошо... все только начиналось... — в тот миг вид на оранжевую речку и красные облака размылся наплывшими слезами. Когда стемнело, Валя вернулась домой. На скрип двери спустилась бабушка. — Бог ты мой, ты где была, Валенька? – бабушка схватилась за щеки и оглядела внучку, — я всех твоих друзей спрашивала, и они тебя не видели. Валя холодно подняла взгляд. — Друзей? — В обед я встретила Петю с Савой, они не видели, вечером Муся с подружками пробегала, они тоже тебя не видели. Ты даже не поела! – трепетно дрожал голос старушки. Валя вздохнула. — Никто меня не видел, бабуль… Старушка покачала головой и продолжила: «Ох! А Маргарита Федоровна-а!» Валя не слушала и поднялась в комнату. «Бе-едная Маргарита Фе-едроовна… Мгм…» — провыла девочка и укрылась с головой. Проснулась Валя вечером, глаза опухли и болели, и вставать совсем не хотелось. Так бы она и спала, если бы от голода не кололо в животе. После ужина она снова заснула. Прошло два дня, пока одним ярким утром больше не спалось. В обед кто-то явно окликнул Валю, и как пламя в ней вспыхнула надежда, которая тут же утонула в мутной воде злобы и обиды. Ощущая себя оторванной, изувеченной, примятой ногами всех людей на всех людей на земле, Валя с хрипом поднялась и подошла к окну. На дороге встревоженно оглядывалась Муся, она пискляво крикнула, когда открылось окно. — Ва-аль, а Маргоша… где, — смущенно затихала Муся. — Опять она со своей Маргошей… — прорычала Валя, — откуда мне знать! – гаркнула она и захлопнула окно. Под одеялом минул еще день. Девочка сладко сопела, уголки губ приподнимались и под веками бегали неугомонные зрачки. Валя видела сон, в нем она грелась под невесомым одеялом и жмурилась от теплых лучей на лице. Из неоткуда мерно заиграла тихая музыка. Валя взлетела перышком и запорхала по комнате, плавно качаясь в воздухе как лодка на сонном дыхании волн. Она слышала ласковые всплески моря, непохожие друг на друга, тихие, вечные. Внезапный хлыст волн поднял над Валей голубую птицу — белеющего у крыльев водяного феникса. Солнечный свет прознал его прозрачное тело и отражался раскаленными лучами на морское дно. Он взмахнул огромными веерами и в мгновение раздул свирепый ветер и грязные рыдающие тучи. Валю вращали подводные вихри и бросали из рук в руки ожившие волны. — Валя! – послышалось из глубины. — В-а-а-а-ля! – откуда это? С орлиным визгом почернелый феникс холодными когтями вонзился девочке в горло и утянул на бесцветное дно. За бескрайней тенью сияла золотистая спальня с воздушной кроватью, и Валя утонула в ее нежном одеяле под балдахином. — В-а-а-а-л-я-я-я! – кричали с улицы. Она выпуталась из белой простыни и кинулась к окну. На дороге у дома растянулась знакомая толпа. Валю кольнула крохотная надежда, но тусклые глаза ребят не улыбались, а взывали. — А где Маргарита Федоровна! – крикнул Петя. Лицо Вали медленно увяло, и вера догорела как спичка, а прах унесся по ветру вместе со словами Пети. — Да идите вы со своей шавкой! – взревела Валя до жжения в горле, с грохотом закрыла окно и бросилась на кровать. Она уткнулась в подушку, в истерике глухо заверещала и барабанила ногами по стене, пока не взглянула на ладонь и не увидела хрустальных кукол на полке. Она поняла, что это не сон. Когда Валя спустилась, старушка стояла у плиты, а вечерний закат сквозь тюль освещал дымок на кухне. Валя остановилась на лестнице и нервно теребила пальцы. — Ба, там ребята... они спрашивали... ну, где эта, — Валя смущенно отпустила взгляд. Бабушка обернулась с грустными глазами и слабой улыбкой. — Беда, — тоскливо вздохнула она, — пропадет... Внучка подкралась и шепотом спросила: "А что случилось..." — Сбежала собачонка. Валя вновь нахмурилась. — Да кто она вам, это же просто собака, — заголосила она, — сбежала и ладно, других полно. Бабушка промолчала и уставилась в оранжевое окно. — Собака хорошего человека — хорошая собака, — уныло сказала старушка и Валя, сидевшая у стены, подняла взгляд, — Федяка до смерти заботился о ней. Суровый одинокий старик только с ней иногда и улыбался. В последние годы ему было больно ходить, смотреть на него невозможно стало, но он гулял с ней каждый вечер. Маргарита весь день покорно ждала у калитки, а когда старик выходил… ее счастье надо было видеть. Это была любовь. Собачонка жила и постарела в любви заботливого, верного и хорошего человека. Он подарил ей эту любовь, а она понесла ее дальше. Когда старик умер, собачонка ужасно страдала. Все в деревне, — старушка усмехнулась, — считали долгом заботиться о ней, как о своем ребенке. Старушка вытерла щеки. — Собака есть собака, тоска повела ее по миру в поисках хозяина. С ними просто, их любовь сразу видно, они не умеют притворяться. За это их и любят. Линии света на полу покраснели, на улице лениво скулил соседский Беляк и ропот толпы еще отдаленно слышался. Запахло горячим хлебом и Валя тонула в ощущении приятного спокойствия. — Вот, поешь, — бабуля поставила на стол круглую булку из печи и тарелку супа, от которой кудрями поднимался пар. Живот девочки заныл и потянул к столу. Валя разорвала булку и жар изнутри объял лицо. Они молча кушали. Скоро стемнело, не спалось, Валя смотрела в пустой потолок и не могла унять болтливые мысли. Сверчки за распахнутым окном перекрикивали друг друга, прохладный воздух растекался по темно-синей комнате и нежной ладонью прикрывал Вале веки. Она чувствовала невидимый сон, где мир остановился, и его тяжесть больше не прикасалась к ней. Ни к кому. Валя с наслаждением так и провалилась бы в облако сна, если бы не запел Беляк. Собаки утроили хор. Валя уронила пустой взгляд на зернистую темноту и задумчиво слушала собачий ропот, похожий на бурную болтовню зевак. На миг ей послышалась знакомая мелодия, Валя насупилась, поднялась на локтях и навострила уши. Вдали, на подпевке, безобразно скрипел больной, слабенький голосок. Валя скинула одеяло и ловко запрыгнула на подоконник, выдалась из окна и нависла над густой верхушкой груши, как матрос с корабельного борта над плещущей пучиной. Сквозь грубый басистый лай четко пробивался неумелый острый писк со стороны Муси. — Пф, — вырывалось фырканье. В мыслях Валя сползла с подоконника и замерла спиной к полной белой луне, обличавшей вечные темные кратеры, которыми любовались люди всех времен. 5. Сна не было. — Оглохли все что ли? Заберите ее уже оттуда, как спать под такой вой, — бубнила Валя под одеялом. Голова гудела, сон отдалялся, и закипало терпение. Под одеялом разгорелось пекло, и Валя вымокла до нитки. — Ра-ах, — она зарычала и задергалась на кровати, пока не свалилась на пол. Прохладная комната овеяла свежестью и каждый вдох наполнял тело ощущением полета. — Никакого сна, блин, — Валя поднялась и забродила по ковру, — ну... бабуля говорит прогулка помогает сну, — сказала Валя вслух и второпях оделась. Она украдкой спустилась по скрипучей плаксивой лестнице, стащила из печи теплую булку и втиснулась в приоткрытую дверь. Собаки стихли. Сердце тревожно билось в ушах, беспокойная беглянка обнимала оголенные плечи и вздрагивала от холода. Ночной ледяной туман незаметно ложился на волосы и одежду; тотчас она промокла и гулко застучала зубами. По пути Валя оглядывала омраченные, гудящие улочки и непроглядно черные пустые дворы сквозь дощатый забор. Неуловимые тени смотрели в спину, Валя ощущала их колкие взгляды и нервно оборачивалась. У дома Муси продрогшая путница опустилась на скамейку и дрожащим дыханием согревала ладони. Оттуда открывалась просторная лужайка с палевым ковром скошенной травы, а за ней могучей стеной начинался безликий лес. При виде солдатов-сосен и елей чувствуешь нрав леса: светел он или прячет просторы от луны и солнца, сведет ли хилые станы в аллею к дому или все же… Но этот лес будто давно умер, словно не таил в темноте неведомого и испускал лишь пустоту. Мрак обездушен и поэтому нестрашен. Той ночью перед луной тянулись серебристые облака, временами она гасла и вновь загоралась. Валя лежала грудью на коленях и наблюдала за двумя муравьями с соломинкой, а когда работяги утащили добычу, лопух у леса задрожал. Валя в ужасе вытаращилась и вмиг вскочила на скамейку, уже закинула одну ногу на забор и сейчас же прыгнет! Вдруг темнота противно тявкнула, и из больших листьев высунулись мохнатая морда в репьях и бокатое тельце. — Что за бестолковая псина, — гневно буркнула Валя и опустила ногу, — как еще жива… Валя бегло огляделась и прокралась к лужайке. «Пшли!» — шикнула она, ударив по ляжке. Но Маргарита Федоровна не слушалась и выписывала круги, забегала в колючие ели, жалобно скулила, иногда резко останавливалась и звала за собой мерцающими, как две звезды, глазами. — Я не пойду туда! Что ты в лесу забыла? Ш-шть, иди сюда, — сказала Валя дворняге, а после ленивого «аф» в ответ, схватилась за голову и завыла, — то от ног не отклеишь, то не приманишь… дура… Ворчунья пересекла опушку и подозвала чумазую дворнягу, но та лишь дальше увилась в лес. Порой Маргарита Федоровна играючи вилась прямо у ног, но в один миг Валя не вытерпела и рыча бросилась к вертлявой собаке. Они зигзагами миновали тонкие стволы, спускаясь по скользкому холму, постепенно бледно-голубой свет мерк. В самом низу темнились очертания большого дуба, Маргарита сквозь колючие заросли прошмыгнула к нему и беспокойно замялась у торчащих корней. Через узкие прореди стволов тусклый луч осветил белый комочек на земле, изнеможённая Валя склонилась и увидела крохотную кроличью мордочку. — Его… еще… не хватало… — задыхалась она. Пушистый малыш ослабел и из последних сил дрыгал задними окровавленными лапами. Дворняга не находила себе места, тоскливо пищала, клала жалобно рядом морду и подпихивала его в бочок носом. Валя опустилась на колени и растерянно держала над крольчонком дрожащие ладони, боясь прикоснуться. — А-а что мне делать? — в панике спросила девочка у Маргариты Федоровны, — я же не мама, я вообще животных... – Валю перебил хруст у зарослей дуба. — Р-рр, — Маргарита Федоровна подпрыгнула, оскалилась и растопырила лапы. Дыхание мгновенно сперло. Не помня себя, Валя подсунула ладони под тельце почти безжизненного зверька и бесшумно прошмыгнула за соседнее дерево. Тут же храбрый рык старушки затих, и она прошуршала к ногам хозяйки с поджатыми хвостом и ушами. Сердце Вали запрыгало, она крепко обняла малютку и поджала губы от слез. Тяжелые шаги и свирепый хрип казались медвежьими. Нет, они принадлежали оборотню, хозяину лесного мрака; под когтистыми лапами трещали ветки и из зубастой пасти валил пар. Валя задрожала и медленно подняла с хвои сгнившую толстую корягу. Лес вокруг потемнел и расплылся, а рык за спиной одичал. Казалось, это грудь чудовища дико колотиться изнутри, и удары его кровожадного сердца проносятся по округе, и именно их слышит Валя. Седовласая собачонка закряхтела, но теперь яростнее льва. — Замолчи, дура, — в слезах шептала Валя, — Маргарита обнажила клыки, — все… Сожрут, — тотчас Маргарита Федоровна выдавила боевой хрип и сорвалась на чудовище, а Валя зажмурилась, отчаянно заныла. Но бой окончился в тот же миг. Дворнягу сшибло тяжелой лапой, и она с визгом ударилась о землю под ногами хозяйки. В глазах обледенелой от страха девочки все мгновенно замерло, и дикий, немыслимый ужас переполнил бездыханное горло. Валя хотела крикнуть, но грудь будто сдавил огромный валун. Внезапно острый визг под ухом развеял черную пелену в глазах Вали: от нещадной хватки запищал крольчонок. Тут же она почувствовал воздушную шерстку в ладони, тревожные, громкие звуки леса возвратились к ней, и рядом Валя увидела безжизненные очертания Маргариты Федоровны. Она подергивалась и не могла подняться. При виде полуживой бедняги Валя вспыхнула, и страх, и слезы по щелчку обратились в гнев. — Хватит, брысь отсюда! – звонко завопила Валя, опрометью выскочив из-за дерева. На полотне слепой темноты зияло черное пятно с двумя огоньками, Валя размахнулась гнилую дубинку и с воплем разбила ее в щепки о морду зверя. Рык безликого чудовища обернулся истошным визгом, и лицо девочки овеяло взмахом хвоста, который мигом скользнул в кусты. Валя не шевелилась, пока не поняла, что ударила волка. В страшной дрожи она схватила под мышку обессиленную Маргариту и вслепую кинулась вверх по мокрому склону. На холме угасающие блики луны осветили путь, и в тот миг по лесу пронесся спокойный, и тем безумный волчий рокот. Вдали темнились дома и белела опушка, ноги вязли в мягком перегное и непослушно содрогались. От усталости мерещилось, что деревня только отдаляется. Луна падала за горизонт. Живот изнутри сжимался и горло стягивал страх, что обесчещенный зверь вот-вот вонзиться в спину. — Волки! – заверещала Валя не своим голосом. — Спасите! Вол… Горим! Горим, мы горим! От криков очнулась Маргарита Федоровна и завторила Вале охрипшим лаем. Во дворах наперебой загалдели остервенелые собаки. Хлипкие заборы загремели, натянулись цепи у будок, и ошейники прижали горло псам, вставшим на две лапы. Уже светало. За лужайкой на каменистой дороге исцарапанные травой ноги сдались, девочка упала на спину и протащилась по острым камням, прижав Маргариту и крольчонка к груди. Валя открыла глаза: из занавеса лесной тени рысью вынырнул бурый волк. — Убивают! Волки! – сиплым голосом закричала она. Валя рьяно вскочила и понеслась без оглядки, а Маргарита Федоровна вновь разъярилась звонким лаем. Девочка запетляла переулками, а молчаливый хищник из поворота в поворот неторопливо подбирался ближе. Узкая улочка вывела Валю на широкую дорогу, где неподалеку в желто-зеленых грушевых ветвях за забором на будке рвался Беляк, готовый прогрызть надоедливую цепь. Валя тащилась из последних сил, не чувствуя ног, а позади семенил гордый охотник. Он терпеливо изнемождал добычу. Внезапно волк ускорился, и после пары слабых прыжков во всю прыть бросился галопом. Валя истошно заревела. Тут же железные оковы Беляка вырвались из-под земли, и полуслепой сторож перепрыгнул ограду. Вместе со старичком на волю выскочили мелкие собачки и орава кучерявых неповоротливых псов. Животной стеной они как в последний раз помчались навстречу Вале и ветром пронеслись мимо, словно насквозь. В шаге за спиной собаки набросились на чужака, расцарапывали и раздирали на клочки бурую шерсть, прижимали к земле, резали когтями и грызли задние лапы. Их окутал пыльный туман. Валя с криками забежала в дом и затормошила спящую старушку: «Бабуля помоги! Заяц умирает! Заяц!» Бабушка подскочила и заохала, растопырив глаза; напуганная внучка сунула ей в руки еле живого детеныша и со всхлипами вытолкала на улицу. "Матвеич!" — крикнула хромая бабуля и поволоклась к соседу. Маргарита вывернулась из рук, и Валя без сил рухнула на колено. Лукавый ветер через рваную майку на спине обдувал кровавые ссадины, а девочка жмурилась от боли. Дворняга оживилась и запрыгала вокруг хозяйки. Валя смахнула слезы, через дрожь уселась на скамейку и подняла глаза к первым лучам, прорезавшим утреннюю пелену. Молочное небо поминутно синело, пыльные вихри гонялись по пустой улице, а красные щеки Вали источали пар. Деревня от шума всполошилась и отдаленно зароптала — мирная тишина. Листочки зашелестели от усталого ветра, и над крышами вдали по зеленому холмику пробегали белые полосы. У ног с высунутым языком сидела ободранная, измученная и дряхлая собака. Из половины уха бежала струйка крови, один глаз не открывался, а на седых боках зияли лысины. Облезлая язва покашливала и чесала чумазую морду. Изнеможённая девочка вздохнула, вытянула из кармана еще мягкую булку, потрясла над лавкой, положила и отвернулась. Маргарита Федоровна бодро запрыгнула, громко обнюхала лакомство и зачавкала. Валя усмехнулась. — Собака есть собака. Что-то потерялось там, в лесу. Мир вокруг казался крохотным, как на ладони, простым и ясным, как солнце, и новорожденным, словно рассвет. 02.2026