Зимний цветок

«В холод особенно ясно понимаешь: тепло не в батареях и не в шарфах, а в ладонях, которые ищут друг друга. Любовь зимой звучит иначе. Она не кричит — она шепчет. В горячем чае на двоих, в следах на свежем снегу, в том, как кто-то поправляет тебе воротник и улыбается глазами. Зима учит беречь. Моменты, слова, прикосновения. И если любовь случается в это время года, она становится похожей на огонёк в темноте: сильный, упрямый, способный пережить любые метели.»

      Хатаке перестал верить в судьбу, когда был ребёнком.       Сначала — смерть отца.       Потом — гибель Обито.       После — убийство Рин.       Кто бы что ни говорил, а Нохара погибла от рук Какаши, и плевать, что подставилась под чидори сама.       Он помнит это так, словно пробил её рёбра вчера: отвратительный, чавкающий звук; кровь, бьющая из чужой груди толчками; медный запах; покалывание на кончиках пальцев. И распахнутые в удивлении глаза девушки, словно она не верила, что действительно бросилась под его технику.       Хотелось умереть. Ему снились кошмары каждую ночь — снились справедливо. Во сне Обито кричал на него за то, что не уберёг. Рин плакала, шептала, что прощает, а затем наносила удар кунаем прямо в сердце, говоря, что он не достоин жизни.       Хатаке просыпался в поту, с пустотой в груди и сожалением, что ещё жив. Как никогда хотелось, чтобы сны стали реальностью.       А потом случилось это. Прорыв Девятихвостого. Смерть Минато-сенсея и Кушины-сан.       Отчаяние не пришло громом. Оно просочилось в квартиру вместе с запахом остывшего кофе, который он так и не допил. Оно осело пылью на его любимой книге Джирайи.       Самым страшным оказался не сам факт смерти человека, который заменил ему отца, и его жены, а то, что жизнь продолжалась. Часы на стене продолжали невозмутимо чеканить секунды, хотя мир развалился на куски. Любой шорох казался святотатством. Смех за окном звучал как оскорбление, а звук собственного дыхания — как предательство.       Самое огромное предательство из всех.       «Лучше бы умер я, а не они», — каждую ночь думает Какаши и не может выйти из этого омута навязчивых мыслей.       Первые полгода — самые тяжёлые. Он не живёт. Существует. Помнит период урывками. Назначение Третьего на пост. Задания. Алкоголь. Вечера у могил.       Сначала Минато-сенсей и Кушина-сан. Потом Рин. Затем Обито, от которого даже тела не осталось. Хоронили в пустом гробу. Зачем верить в судьбу, если она так жестока? Терять всех, кто дорог, разве может это быть предначертано свыше?       Хатаке перестаёт верить, что такое понятие существует. В богов он тоже не верит. И в связь соулмейтов — тоже. Ведь метку после шестнадцати лет так и не получил, несмотря на то что все сверстники сверкали рисунками на запястьях.       Коноха превращается в странный любовный улей. Асума и Куренай. Анко и Генма. Гай и Аяме-сан. Любовная лихорадка утягивает всех в свои сети так быстро, что Какаши оглянуться не успевает, как проходит много лет, а у большинства его однокурсников уже есть дети, семья и хоть что-то помимо заданий шиноби.       У всех, кроме него.       Он уверен: в другом, параллельном мире, где Обито и Рин живы, они стали соулмейтами. А в этом оба погибли по его вине.

***

      Зима в этом году самая яркая и снежная из всех, которые Какаши помнит, а термометр уже четыре дня показывает чёткое «минус двадцать».       За окном, затянутым морозным узором, Коноха утопает в белизне. Он смотрит на падающие хлопья, и ему кажется, что они засыпают не только деревню, но и что-то внутри него самого — под самую толщу льда, где спрятаны самые страшные секреты и личные демоны, которые продолжают навещать его каждую ночь, как старого друга.       Работа, бесконечная вереница бумаг, рапортов, прошений — она заполняла дни, вытесняя ненужные, навязчивые мысли.       И всё же в эти редкие паузы, когда уставала рука, а взгляд терялся в снежной мути за окном, пустота накатывала с новой силой.       Два года мира.       Два года восстановления.       Два года тишины после оглушительного гула войны, которая продлилась три дня, а жизней унесла больше, чем все войны вместе взятые.       Хатаке должен чувствовать удовлетворение, покой, радость, ведь то дерьмо закончилось, и теперь всё в порядке. Но ощущает лишь ледяную, поглощающую апатию, будто его самого замело этим снегом по самые глаза.       Он качает головой и хмыкает под нос. Часы уже пробили час ночи, а бумажек меньше совсем не становится. От раздумий его отвлекает стук в дверь. Неужели в резиденции ещё есть люди? Обычно в это время Какаши уже один.       — Входите.       Шикамару входит в кабинет и захлопывает дверь ногой. Руки у парня заняты очередной горой документов.       — Вам бы отдохнуть, Шестой. Который день вы сидите до самого утра? — спрашивает Нара и кладёт стопку документов на стол.       Хатаке щурится. Замечает у него синяки под глазами.       — Тебе бы самому домой идти, иначе Темари взбучку устроит, — говорит нараспев.       Про характер бывшей Собаку-но, старшей в Конохе, ходят легенды, и только Йошино-сан, мать Шикамару, не может нарадоваться на невестку. Свадьбу сыграли лишь месяц назад, а ведут себя так, словно женаты десятки лет и у них крепкая, стабильная семья.       Жена — даёт взбучку.       Муж — целует руки и носит на руках.       Хатаке на самом деле переживает за сохранность деревни, когда Темари забеременеет. Надежда на то, что Наруто к тому времени станет седьмым и будет разбираться с этой проблемой сам.       — Проблематично… — тянет парень и бросает взгляд в окно. Поднимается метель.       Вполне возможно, что застрянут они тут до утра.       — Иди, пока погода не стала ещё хуже, — выдыхает Хатаке и указывает рукой на дверь.       Сам он, скорее всего, кабинет не покинет. Работы у него на недели вперёд.       Шикамару не уходит, хотя Какаши показательно не обращает на него внимания и принимается за очередную бумажку. Нара хоть и ворчит, но такой же трудоголик, который сидит на работе до последнего, и Хатаке это не нравится. В конце концов, у Нары дома жена.       Какаши никто не ждёт уже больше двадцати лет.       — Пойдёмте домой, Хатаке-сан. Ваши бумажки от вас не убегут. Поспите уже нормально наконец, — ворчит парень.       Он не может скрыть улыбку сквозь маску. Будь Узумаки в деревне, вытащил бы его из кабинета силком. Учиха промолчит.       А Сакура… Он не удивился бы, если девушка выкинет его в окно, а потом потащит в больницу под присмотр медиков, устраивая внеплановый больничный «с любовью для Хокаге-сама».       По коже бегут мурашки от воспоминаний. Пару раз после особо сложных миссий ирьенины принципиально не отпускали его дольше, чем нужно. Профилактически, конечно. Шиноби, в большинстве своём, не любят лежать в больнице, и Хатаке не исключение.       Они с Генмой вели счёт по сбеганию с койки и перестали это делать лишь два с половиной года назад, перед войной. Какаши победил, обогнав того на десять очков.       — Ладно. Вроде старик тут я, а ворчишь ты. Пойдём.

***

      На полпути Хатаке свернул. Дорогу до мемориала он знает как свои пять пальцев и может дойти до него с любой точки деревни с закрытыми глазами.       Он провёл рукой по гладкой поверхности, стряхивая снег, чтобы видеть имена.       Обито Учиха.       Кем он был для него? Каждый раз, проваливаясь в меланхолию, он спрашивает себя, можно ли было назвать их друзьями.       В детстве дружба была слишком далёким словом. Всё делилось на силу и слабость, на правила и их нарушение. Ему казалось, что он не нуждается в друзьях, мир делился на чёрное и белое.              Тогда всё было чертовски простым и понятным.       Лишь позже всё стало гораздо сложнее — спасибо Минато-сенсею за это.       Какаши думал, что уже смирился со смертью Учихи. У него были чудесные ученики, пускай один из них и пошёл по другому пути. Были друзья. Гай со своей вечной, неугомонной энергией, Генма с глупыми шуточками, Асума, любящий философствовать на глубокие темы.       У вселенной чёрное чувство юмора.       И оттого было больнее встретить Обито снова — живого, целого, но бесконечно другого: злого, потерянного и скорбящего так сильно, что готов был уничтожить всё, лишь бы снова увидеть Рин, пускай и в вечной иллюзии.       — Какаши-сенсей? — звучит мягкий голос сбоку.       Он выныривает из своих мыслей.       Сакура стоит в нескольких шагах, закутанная в тёплое пальто, мокрые розовые волосы кажутся единственным ярким пятном в этом бело-сером мире.       Сколько она стоит тут? И почему так поздно?       Во рту становится внезапно сухо. Хочется схватить девушку за запястье, затащить в ближайшее тёплое место, отогреть нежные ладони своими.       Подарить хоть капельку тепла этой глупой девушке, которая в минус двадцать глубокой ночью пришла на кладбище.       — Сакура, — голос звучит ровнее, чем он ожидает. В горле стоит ком. — Неожиданно.       Она делает шаг ближе, становится совсем рядом. Стоит только двинуть ладонью — и он почувствует её кожу. Девушка точно замёрзла, учитывая красноту на щеках и ладонях.       — Я не помешаю? — тихо спрашивает она, но её голос звучит неприлично громко. Хатаке замечает, как её взгляд скользит по именам на мемориале и останавливается на имени Обито.       — Нет. Я уже заканчиваю. К кому пришла?       Он роется в карманах. Достаёт перчатки и без слов протягивает, наблюдая, как девушка надевает их и прячет руки в карманы.              Она молчит, и Какаши начинает жалеть, что задал этот вопрос. На кладбище просто так не приходят.       — К моему первому пациенту, который умер во время операции. Мне было пятнадцать. Сердце остановилось, и как бы я ни старалась спасти его, не получилось. Было уже слишком поздно. — Она говорит ровно, без дрожи, но ладони в маленьких карманах пальто сжимаются в кулаки. — Я прихожу сюда, когда нужно вспомнить, что даже мирное время берёт свою цену. Что я не всесильна. Что иногда… просто не хватает сил.       Какаши смотрит на неё, и что-то в его груди сжимается. Видит не главного медика Конохи, не ученицу Цунаде, а ту самую девчонку с большим лбом, которая рыдала, не в силах остановить Саске. Ту же боль, тот же огонь, закованный теперь в лёд печального опыта.       — Ты сделала всё, что могла.              — Знаю, — она кивнула, и в уголке её губ дрогнуло что-то вроде улыбки. Горькой. — Но знание не отменяет памяти. Как и у вас, наверное.       Хатаке молчит, но улыбается сквозь маску.       Скрывать свою боль и переживания так привычно, что это стало частью повседневной жизни.       Любовь. Какое безжалостное и нелепое чувство. Приходит не тогда, когда ты молод и полон сил, а когда устал до костей, когда за плечами груз могил и ошибок. Она стоит здесь, в снегу, в час ночи, с холодными щеками и руками, а он уже больше двух лет не может сказать ей: «Я люблю тебя».       Это глупо, бессмысленно, нерационально. И дело далеко не в том, что он её сенсей. Не в том, что Хокаге. И не в том, что разница в возрасте больше десяти лет.       Просто Сакура до сих пор ждёт Учиху, хотя ему каждый раз хочется кричать: «Вот он я. Бери моё сердце, душу, тело, мысли. Но посмотри на меня».       А она не смотрит. Ни разу не посмотрела на него как на мужчину.       Какаши не помнит, когда осознал свои чувства. Лишь то, что это случилось во время войны. Помнит калейдоскоп ощущений и дикий, яркий страх того, что с ней может что-то случиться.       Он любит её. Неистово, тихо, безнадёжно. Любит её силу и уязвимость, её упрямство и сострадание. Любит её голос, глаза, розовые волосы. Любит, когда она смеётся, ворчит. Даже когда применяет свою чудовищную силу — тоже любит.       Это любовь, которая не согревает, а обжигает изнутри льдом. Потому что Хатаке никогда не осмелится сказать ей всего три грёбаных слова.       — Мне пора, — прерывает Сакура его мысли. — Завтра ранняя смена.       Сколько они простояли вот так, в молчании? Глупая привычка уходить в себя, от которой нужно избавляться. Девушка тянется, чтобы снять перчатки.       — Потом вернёшь, — кивает он и по привычке ерошит её волосы. — Иди. Смотри под ноги.       — Вы тоже не задерживайтесь. До свидания, Какаши-сенсей, — говорит она тише, и на её губах мелькает улыбка.       — До свидания, Сакура.       Она разворачивается и идёт прочь, оставляя на снегу чёткие следы. Он смотрит, как её фигура растворяется в белой пелене, пока не исчезает совсем. Холод, который Хатаке почти не замечал, обрушивается на него с новой силой. Какаши простоял у мемориала ещё десять минут, не думая ни о чём, позволив пустоте и апатии снова заполнить его до краёв.       Вот только глупое, предательское сердце стучало о рёбра так сильно, что вот-вот выпрыгнет из груди.       Как и каждый раз, когда он видит Сакуру.

***

      Какаши не помнит, как добрался до своей квартиры. Память услужливо стёрла путь, оставив лишь клочья ощущений: леденящий ветер, скрип снега под шагами и сильный, быстрый стук сердца о рёбра.       Уже в кровати за закрытыми веками проносятся образы: вспышка «Чидори», распахнутые глаза Рин, улыбка Минато-сенсея, искажённое, злое лицо Обито. И поверх всего — розовые волосы в снегу, зелёные глаза, полные понимания.       Любовь — это наказание. Он убедился в этом давно. Все, кого Хатаке любил по-настоящему, ушли. Отец, Обито, Рин, Минато-сенсей. Любовь к деревне обернулась годами работы в АНБУ. Любовь к ученикам принесла чувство вины и глубокую грусть. А эта новая, тихая и всепоглощающая любовь к ней… Она не имеет права на существование. Это слабость, роскошь, на которую у него нет билета. Какаши исчерпал лимит на привязанности и расплатился по счетам сполна уже давно.       Платить ещё больше не хочется.       К трём часам ночи он всё же погрузился в поверхностный сон, где нет образов, только странное, тёплое ощущение по всему телу.       Вздрагивает, пытаясь стряхнуть с себя оковы дремоты. Запястье нестерпимо горит. Сначала он думает, что это последствие старой травмы, нервный импульс, игра воображения усталого мозга. Но нет. Ощущение слишком реальное, слишком физическое. Оно пульсирует в такт сердцебиению: тук — жжение, тук — жжение.       Видит только бледную кожу в лунном свете, тени сухожилий. Потом — лёгкое свечение. Словно кто-то запустил стаю светлячков, и они начали хаотично двигаться.       Сердце замирает, а затем обрушивается в бешеную, хаотичную гонку. Кровь гудит в ушах, заглушая все звуки.       Он медленно садится на кровати. Свет становится ярче. Как будто из его собственной плоти, из самой глубины прорастает нечто, требующее выхода на поверхность.       Во рту становится сухо, и он признаётся сам себе, что ему страшно. Только не это…       Какаши замирает, не в силах отвести взгляд. На его коже без единого звука, без боли проявляются линии. Тонкие, как паутина, нежные, розового цвета. Они складываются в рисунок с невероятной, пугающей точностью. Это не нанесённая краска. Это изменение самой ткани кожи, её пигмента.       Ветка. Цветущая ветка сакуры.       Она тянется от запястья вверх, по внутренней стороне предплечья, на несколько сантиметров. Каждая веточка, каждый изгиб выписан с ботанической точностью. Цветы, крошечные, пятилепестковые соцветия, уже раскрыты; другие — в стадии бутона; третьи — опадающие, с парой лепестков, устремляющихся вниз. Они кажутся объёмными, живыми. Если прикоснуться, он почувствует только свою кожу, но глаза видят бархатистую текстуру, нежную сердцевину.       Метка соулмейта. У него.       Который раз за день он думает, что у вселенной чёрное чувство юмора?       Она появляется в шестнадцать. Когда сердце ещё открыто, когда горечь потерь не оседает пеплом на языке, а люди верят в лучшее.       Не в тридцать с лишним. Не у человека, чьё сердце — шрам поверх шрама, а в груди вечный холод, апатия и память о погибших товарищах. Но она здесь. Горит на его коже тихим, неотменимым фактом.       Хатаке точно знает. Знает без тени сомнения, без необходимости гадать. Вселенная, судьба, его собственная израненная душа — что-то из этого уже давно знает имя.       Са-ку-ра.       Среди тысячи женщин для него всегда будет существовать только она.       Мёдово-сладкий вкус, нежный и глубокий, оседает на всех рецепторах. Запах весны окружает его, заставляет дышать жадно, глубоко, как одержимого. По телу бегут мурашки от макушки до самых кончиков пальцев.       Но вместо радости внутри всё тело сковывает липкий ужас.       Он вскакивает с кровати, подходит к окну, прижимает пылающее запястье к ледяному стеклу. Холод должен притупить жар, должен стереть этот мираж. Видит в отражении себя: широко раскрытые глаза, полные паники, искривлённые в горечи губы, дрожь пальцев.       Она отвергнет.       Это очевидно, как закон природы. Сакура Харуно, яркий цветок со стальным стержнем внутри, сердце которой, несмотря на все раны, всё ещё хранит образ Учихи. Она ждёт его. Ждёт того, кто много лет назад сбежал во тьму, кто оставил её и теперь опять ушёл искупать свои грехи.       И никогда не посмотрит на Хатаке.       Харуно смотрит на Какаши с уважением ученика к учителю, с теплотой товарища по оружию, возможно, с заботой врача о вечном трудоголике. Но не с тем светом, который теперь буквально светится у него под кожей.       Он представляет её лицо. Не счастливое, не удивлённое, а испуганное. Вежливые слова отторжения: «Вы для меня как семья. Как старший брат».       Эти слова сделают то, что ещё ни у кого не получалось. Убьют его окончательно.       Иметь в соулмейтах того, кого и без метки любишь всем сердцем, но с кем быть не можешь, — самый изощрённый вид пытки.       Она — всё, чего в нём нет: нежность, надежда, мягкость внутри.       Она — обещание весны после зимы.       Хатаке закрывает глаза. Внутри него бушует буря из страха, стыда, ярости и этой проклятой, неубиваемой надежды. Он не знает, что делать с этим клеймом. С этой милостью вселенной, похожей на приговор.       Впервые в жизни ему так чертовски страшно быть отвергнутым.

***

      Месяц. Тридцать дней, четыре недели, семьсот тридцать часов осознанного бегства.       Он провёл самую изнурительную кампанию в своей жизни — против самого себя. Хатаке стал тенью, призраком в коридорах администрации. Выработал новый, безупречный распорядок: в кабинет — раньше всех, с работы — когда здание погружалось в сон, а на улочках Конохи не было ни единого человека. Он отменил все необязательные совещания, где могла присутствовать Сакура. Делегировал проверки госпиталя Шикамару. Его маршруты по деревне превратились в сложные, петляющие тропы, рассчитанные на избегание определённой улицы, определённой цветочной лавки, больницы. Перестал ходить на кладбище.       Какаши чувствует себя юным мальчишкой, который избегает девушку, в которую влюблён, но ничего не может с этим сделать.       Логично: раз метка появилась у него, то появилась и у неё.       Он знает это. Видит, как её взгляд каждый день задерживается на нём в коридоре — полный вопросов. Как она попыталась подойти, когда он разговаривал с Гаем у входа, но Хатаке моментально увлёк друга в совершенно идиотскую, но стремительную гонку на скорость до ворот на руках — и плевать, что снега добрых двадцать сантиметров. Видит тень озадаченности, а потом — лёгкой обиды в её зелёных глазах.       Какаши от этого ещё хуже. Сердце болезненно сжимается каждый раз, когда видит её, а всё тело пробивает дрожь. Он почти не спит по ночам. Его безумно тянет к ней с настойчивостью путника в пустыне, которому нужно добраться до воды.       Страх сильнее.       Страх увидеть в этих глазах отвращение, жалость или, что самое невыносимое, просто просьбу забыть, что они соулмейты.       Он может спокойно жить, не являясь её мужчиной. Но услышать от неё отрицание связи будет гораздо больнее.       Снег идёт уже пятый день. В кабинете тихо. За окном — белая глухая стена метели. Здесь безопасно. Тут её не может быть. Поздний час, ураганный ветер, разгулявшийся на улицах, — ни один здравомыслящий человек не выйдет из дома.       Какаши расслабился. Позволил себе откинуться в кожаном кресле, прикрыл глаза на короткое мгновение, отвлекаясь от навязчивых мыслей и стопки документов, которая, несмотря на долгие часы работы, совсем не уменьшилась. Потом закатал рукава, оголяя метку.       Ветка сакуры в свете лампы казалась нереальной, как татуировка, нанесённая мастером-иллюзионистом. Провёл подушечками пальцев по рельефу. Никаких ощущений, кроме собственной кожи.       Именно в этот момент он услышал шаги. Неторопливые, уверенные. Не быстрые и деловитые, как у курьера, не шаркающие, как у старейшин. Это ритм, который он узнает среди тысячи других.       Сердце провалилось в абсолютную пустоту, а потом выпрыгнуло в горло, бешено колотясь. Он с головокружительной скоростью натянул ткань плаща Хокаге вниз, схватил первую попавшуюся папку и уткнулся в неё взглядом, делая вид, что не слышит приближающихся шагов.       Дверь открылась без стука.       В проёме стояла Сакура. В пальто, со снегом на розовых прядях, выбивающихся из-под капюшона. Щёки горели румянцем от холода. Она выглядела не просто решительной. Собранной.       — Какаши-сенсей. Мы должны поговорить.       Он не поднял глаз от бумаг.       — Сакура, уже поздно. И погода… Не стоило выходить. Завтра, на совещании…       — Мы не будем говорить на совещании, — она перебила его, шагнув в кабинет и закрыв дверь. — Мы будем говорить сейчас. Вы избегаете меня месяц. Ровно месяц — с ночи у мемориала.       Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Игра закончилась.       — Не избегаю. Работы много. Ты же видишь, — он сделал широкий, небрежный жест рукой, охватывая стол, заваленный папками и бумагами.       — Вы работали и раньше. Но вы всегда находили пять минут на чай. На вопрос «как дела». На то, чтобы ерошить мне волосы и говорить какую-нибудь глупость. — Она сделала ещё шаг. Теперь Харуно стояла по другую сторону его стола. — Вы перестали это делать. Вы смотрите сквозь меня. Вы бежите. Почему?       Он заставил себя поднять на неё взгляд. Даже сквозь маску Хатаке чувствует яркий, цветочный запах и не может сдержаться. Глубоко вдыхает.       — У меня действительно много работы, Сакура. Если для тебя так важно наше чаепитие, приходи завтра, хорошо?       — Не врите мне, — её голос дрогнул. — Пожалуйста. Не надо вот этих масок. Со мной.       Какаши замолчал. Все заранее придуманные отговорки застряли комом в горле. Он смотрит на неё — на её серьёзное, прекрасное лицо, на снежинки, тающие на её ресницах, на упрямо вздёрнутый подбородок. И страх, дикий, всепоглощающий, смешивается с чем-то другим. С невозможностью бежать дальше.       — О чём ты хочешь поговорить, Сакура? — спрашивает тихо, отбросив попытки казаться небрежным.       Она не ответила ему. Лишь сняла перчатки, швырнув их на стол, и приподняла рукава пальто.       На её коже, нежной и светлой, цветёт точно такая же ветка сакуры. Те же изгибы, те же цветы, тот же узор. Совершенное зеркальное отражение его собственной метки.       Воздух перестет поступать в легкие. Весь мир сужается до этого маленького участка кожи на ее запястье. Он слышит только гул в ушах и бешеный стук своего сердца.       — Она появилась в ту же ночь, после которой вы начали избегать меня, — тихо говорит Харуно. Её голос теперь звучит без стальной ноты. — Я проснулась от жара. Не была уверена. Не хотела верить. Даже отрицала. Два года у меня была надежда, что метка никогда не появится, ведь в шестнадцать я её не получила. Либо что она будет другой. У Саске другая.       Имя ученика бьёт под дых. Конечно же. Всегда Саске. На что он надеялся вообще? На то, что она всё-таки примет эту связь, которая по какой-то очевидно глупой ошибке соединила их души? Во рту становится горько, в груди всё ревёт, а костяшки белеют от того, как сильно Хатаке сжал пальцы на папке.       — Уходи, Сакура, — его голос звучит глухо.Он опускает взгляд. Не хочет, не может смотреть на неё дальше.       Уйди-уйди-уйди. Пока не сделал то, что окончательно разрушит даже малейший намёк на хоть какую-то связь между ними.       — Нет. Ты выслушаешь меня! — резкий переход на формальное обращение заставляет вздрогнуть. Сколько лет Какаши пытался заставить её перестать выкать и обращаться к нему просто по имени? — Потом, в тот же день, когда я поняла, что ты меня избегаешь… это притяжение, ты ведь тоже его чувствуешь?       — Разве это имеет значение сейчас? — хрипло спрашивает Какаши, вновь поднимая на неё взгляд.       Зелёные глаза девушки горят лихорадочным огнём.       Она делает шаг вперёд. Ещё один. Обходит его стол и становится рядом. Цветочный запах становится ещё глубже, сильнее, забивается прямиком в лёгкие с горячими толчками воздуха.       — Ты всегда был рядом. Даже тогда, когда это было не нужно. Пытался помочь, утешить, поддержать. Твои взгляды после войны… только сейчас я понимаю их значение. Я всё валила на игру своего воображения, а оказалось ведь иначе, так? Ты что-то чувствовал ко мне и до появления метки?       Каждое слово, которое вырывается с её губ, заставляет Хатаке дышать чаще. Он встаёт со стула, смотрит теперь на девушку сверху вниз — разница в возрасте очевидна — и усмехается сквозь маску, горько, печально.       — Сакура… — его голос срывается, становится хриплым. — Ты не понимаешь…       — Что не понимаю? — она перебивает. — Да, ты старше, ты Хокаге, ты мой бывший сенсей… Какие ещё отговорки можешь придумать? Просто хочу, чтобы ты знал, что мне плевать. Мы соулмейты. Разве что-то ещё имеет значение? Я хочу этой связи!       Он глубоко выдыхает, ощущает, как дрожат его руки, особенно после её последних слов. Делает шаг ближе, становится к ней вплотную, так близко, что видит каждую её ресничку. Всё, чего сейчас хочется, — схватить её, унести, спрятать, обнять крепко-крепко.       «Я люблю тебя» — три слова, которые сказать невероятно сложно.       Хатаке предпринимает последнюю попытку — проверку.       Как же хочется верить, что их разговор не сон. Что она действительно хочет. Но глупое сердце не верит до конца.       — Посмотри на меня. Посмотри на свою метку. Она прекрасна. Она — цветение, весна. А я — зимняя земля, Сакура. Мёртвая, промёрзшая, усыпанная камнями. Всё, что во мне могло цвести, давно погибло. Обито, Рин, Минато-сенсей, чувство вины, которое я ношу вместо сердца… Ты заслуживаешь солнца. Заслуживаешь кого-то целого, а не старые развалины с мёртвой почвой, на которой давно ничего не может вырасти.       — Самая наглая ложь, которую я от тебя слышала за всё время ученичества. Даже отговорки про твои опоздания звучали правдоподобнее, — она вздёргивает подбородок, смотрит прямо в его глаза.       Чего он не ожидает, так это того, что Харуно положит холодные ладони на его щёки и спустит маску вниз.       — Сакура…       — Что? Не переживай, я видела тебя без маски ещё в двенадцать, во время миссии с Забузой. Не смогла удержаться и втайне от мальчишек посмотрела, — она говорит с усмешкой, проводит пальцами по скулам, губам, с жадностью рассматривает его лицо. — Такое ощущение, что с тех пор ты совсем не изменился.       Он не может удержаться. Поддаётся чуть вперёд, прижимается к её ладоням. Это самое прекрасное прикосновение, которое Какаши когда-либо ощущал. И до сих пор не может поверить, что это не сон.       — Ты сумасшедшая, — шепчет Хатаке, но не отстраняется.       — Рациональная, — поправляет она и встаёт на носочки, чтобы быть ближе. — Зачем отрицать нашу связь? Если вселенная решила соединить нас, значит, так и должно быть. И я совсем не против попытаться.       — А как же Саске? — он наконец-то опускает папку, которую держал всё это время, и кладёт ладони на её талию, сжимает пальцами крепче и, кажется, чувствует её жар даже сквозь пальто.       — О Ками-сама, заткнись. Просто помолчи и забудь об этом, — хрипло шепчет она, нахмурившись.       Он не успевает понять почти ничего. Только калейдоскоп ощущений: ладонь в его волосах, резкое давление на затылок, мягкие, холодные губы на его губах.       Сакура поцеловала его. Сама.       Ему кажется, что звёзды взрываются под веками. В животе бьются светлячки, переворачивая всё вверх дном. Мурашки бегут по всему телу стремительной волной. Со стоном Какаши вжимает её тело в своё, слегка покусывает её губы, врывается языком в рот, целует с такой сильной и влажной жадностью, в которую сам не до конца верит. Губы горят, в лёгких не хватает воздуха, ладони дрожат, но Хатаке совсем не хочет останавливаться. Кажется, что все тело сводит сладко-болезненной судорогой удовольствия.       Наконец-то.       — Так-то лучше, — мягко шепчет она в его губы, когда они отрываются друг от друга, чтобы сделать глоток воздуха. — Теперь ты точно никуда не денешься, и никакие отговорки я слушать не стану.       Он тихо смеётся. Утыкается лбом в её лоб и, как юный мальчишка после первого поцелуя, не может сдержать улыбку.       — Посмотрим, кто от кого убежать захочет, Сакура. Я то ещё тактильное чудовище, — с усмешкой говорит он ей.             В его груди, впервые за двадцать с хвостиком лет, окончательно расцвела яркая, тёплая и нежная весна.