A delivery for mr. Soul

Роди не расстраивался. Собственный день рождения уже много лет не был днём, стоящим великого внимания — а после двадцати пяти и вовсе стал некой обузой, на которую получалось только искоса поглядывать один раз в год, тихонько вздыхая. День рождения был праздником когда-то давно — где-то в далёком беззаботном детстве, где мама будила нежным поцелуем в лоб и поглаживанием по спине, а папа вносил в комнату цветасто украшенную коробочку, в которой уже поджидал первый подарок. День рождения стал… отвлечением — немного позже; когда не стало мамы и папы, когда нелёгкая жизнь троих лишилась красок, и оставалось довольствоваться малыми крохами в этот искусственный день — искусственный, потому что ничего по-настоящему праздничного отыскать в нём не удавалось, но, вопреки этому, Роди всё равно пытался — и совсем не ради себя. День рождения… превратился в повод собраться — когда жизнь наконец-то перестала тяготеть к тени и озарилась скромным солнечным лучом, осветившим им дорогу — но и этот период прошёл до смешного быстро, потому что Соулы, неразлучные всегда, разлучились уже по своей воле — пусть даже учёба была серьёзным и уважительным для того поводом. Не то чтобы от этого становилось менее паршиво, когда Роди просыпался в гробовой тишине квартиры — не от звука шушуканья, смеха, неловкого стука тарелок о стол и шипения масла на сковородке — а от назойливого будильника, который теперь будил его одного. Теперь день рождения Роди был обычным днём — днём, когда он маялся от скуки в ожидании звонка от самых любимых своих людей на свете — каждый из которых находился безумно далеко. (Факт совместного нахождения некоторых этих людей безумно далеко не особо скрашивает положение вещей, но служит хотя бы неким подобием утешения для него — не то чтобы он добровольно кому-то сознается в этом) В один из редких своих выходных, выпавший на злополучную дату именин, Роди с честью драит ванну и кухню, снимает постельное бельё, забрасывает в машинку грязную одежду; лишь потом завтракает (яйцами, как и в любой другой день) и заваливается обратно в кровать, посматривая в сторону телефона. Разные часовые пояса — дело неприятное, разные графики — ещё более неприятное; остается только ждать, занимая себя чепухой — начатой сто лет назад книжкой, бестолковой соцсестью, иностранными новостями, пока в один прекрасный момент наконец-то не раздастся… одно непрочитанное? Как невнимательно он с утра смотрел. Доброе утро, дорогой, — последнее слово — на японском, потому что даже пару лет спустя всё ещё волнительно и как-то стыдно — но с горящим сердцем на конце; — дел невпроворот, наберу тебе, как только смогу! А. Ну, Роди не дурак — не глупый подросток и не обиженный взрослый; он знает, что жизнь Изуку — чертовски перенасыщенная временами вещь, и раз даже вечно отнекивающийся Изуку открыто признает, что у него есть дела, стало быть, речь идет как минимум о спасении трёх-четырех стран от неминуемого вселенского конца. Роди несильно расстроен; расстроиться он просто-напросто не успевает — потому что в следующее мгновение раздается звонок столь внезапный, что телефон чуть не вылетает из рук, а в трубке — — Мистер Роди Соул? Курьерская доставка — для Вас заказ! …а. Что ж, процесс запущен.

***

День проходит… неплохо. Роро с Лалой умудряются скооперироваться и позвонить ему вдвоём; Роди старательно делает вид, что не ищет в экране Роро кого-то четвертого в этой беседе (его ловят с поличным — Роро качает головой и повторяет, что у Изуку куча дел, и что пока он ещё не научился материализовываться у кого-то за спиной, и что он обязательно позвонит, когда освободится, ты что, в нём сомневаешься?) Вопрос — шантаж и провокация в одном лице, и разговор на эту тему приходится закрыть; Роди смиряется и, выслушав самые искренние поздравления его любимых людей, летяще переводит стрелки: Как дела с курсовой, Роро, и Всё в порядке с новой соседкой, Лала, и протяжное ответное Роди, и точно спланированное Какие планы у тебя на сегодня? Планов как таковых у Роди так и не появляется; он неохотно принимает поздравления от нескольких знакомых (бывшие одногруппники, особо сговорчивые новые коллеги — коллектив у них молодой, ещё до конца даже не притёршийся, поэтому «спасибо» выходит односложно и, по возможности, в печатном виде — мало с кем Роди любит говорить по телефону); следующий звонок — уже интереснее: Сухое «Старикан» на экране — только дрогнувший над кнопкой «принять» палец выдаёт, что Роди что-то думает на этот счёт. Это, и растерянно замершая на плече Пино. — Ну что, малец, ещё не разбил никакой самолёт? — А тебя всё никак не спровадят на кладбище? — Щенок. — У пса учился. Стэн на другом конце что-то недовольно пыхтит — и Роди ностальгически улыбается. — Так ты только поэтому позвонил? — Роди уже и не помнит, как давно слышал скрипучий голос Стэна. — Не выпрашивай, — осаждает Стэн, и Роди фыркает, пойманный, но гордый. — Лучше приходи сегодня — если, конечно, не забыл дорогу. — Забудешь тут, — деловито отвечает Роди, сдерживая улыбку, — сколько прошло, а в кошмарах до сих пор- — Да заткнись ты уже, — вздыхает Стэн, и Роди, посмеиваясь, кладёт трубку. Стэн обрюзг, постарел и сделался ещё невыносимее — но Роди, распивая с ним дешёвое пиво (да ты за него ни копейки не платишь, паразит неблагодарный), не может перестать улыбаться. В тот район его не заносило уже много лет — о чём Стэн не стесняется ему напомнить, скрасив несколькими крепкими словцами. Они рассказывают друг другу — каждый в своей манере — о том, что случилось в жизни; затем Роди показывает Стэну фотографии — Лала с новыми подружками в кофейне (она поступила в Голландию, первый семестр, только осваивается; выросла такой красивой, вечно за неё переживаю, но она пишет мне каждый вечер); Роро в традиционном кимоно на фестивале (он уехал в Японию на учёбу — да, сам захотел; да, я отпустил — а как я мог отказать? Да, он подался на стипендию — всё сам, своими силами; он там отличник, преподаватели его хвалят); фото брата с сестрой занимают приличную часть галереи — и Роди, распинаясь в достижениях обоих перед Стэном подобно гордому папаше, забывает. Забывает, что следующей идет фото, сохранённое им из чата — фото, сделанное не им. На фото Изуку — смутившийся и удивлённый, застанный врасплох губами Роди, прижатыми к его щеке. Это фото сделал Роро — будто заранее предвидев, что Роди собирался сделать, в то лето, когда Роди прилетел навестить их в Японию. И сперва Роди пытается что-то придумать — что-то глупое и неубедительное, вроде: «Это не по-настоящему», будто он обязан как-то оправдываться перед Стэном — пока тот вдруг не хмыкает: — Это ведь он… Тот японский попрыгун, да? Девять… десять лет назад? Роди мигает. Затем мигает Пино — ещё менее осмысленно, чем он. — Что ты так смотришь, — щетинится Стэн, — мы все тогда чуть ласты не склеили. Я, может, и старый, но не настолько ещё, чтобы такое позабыть. Роди открывает рот, шевелит губами — и всё зря. Он никому не рассказывал. Никому, даже Стэну — единственному, как ни смешно, кому он хотел рассказать. Опасно. Непредсказуемо. Страшно. Страшновато — так вернее, потому что Роди не боится Стэна, и никогда не боялся. И вообще, Роди не нуждается ни в чьём одобрении, и уж тем более не в- — Ты счастлив? — выдаёт Стэн, стреляя глазами в телефон; Роди никак не может перелистнуть злополучную фотографию. Раз уж это больше не секрет, а Стэн не гонит его вон с пинками- — Тебе-то что, — бурчит он, наконец-то нажав на кнопку блокировки; фото из галереи пропадает — лишь затем, чтобы смениться фото на экране блокировки. Там Изуку с Роро — сидят в японской забегаловке и едят суши. Оба улыбаются. А Роди всегда улыбается, когда смотрит на это фото — потому что очень легко представить, что вот они оба, только руку протяни. А вот чуть дальше — Лала, и вот они уже почти- — Ты счастлив? — с нажимом повторяет Стэн; его тон требует — честности и незамедлительности, и Роди отвечает — тошнотворно честно: — Да. Я люблю их так, что сдохнуть готов, они лучшее, что у меня есть. Даже если они все далеко. Я знаю, что это не навсегда. Рано или поздно мы… найдем дорогу. Стэн долго смотрит на него, ничего не отвечая — только покручивая в руке толстую сигарету; Потом улыбается тоже, обнажая дыру на месте бывших зубов — и вдруг с силой хлопает Роди по плечу: — Хватит с тебя пива. Роди остаётся в баре до самого вечера — Стэн в шутку предлагает ему вспомнить былые деньки, а Роди, чёрт его дёрнул, берет да и соглашается — и весь остаток своего дня рождения разносит по столам напитки и еду, давая фору мальчишке помоложе, занятому тем же. Мысли об Изуку греют лучше любого алкоголя — даже если мысли эти полны тоски и лёгкой грусти. Уже десять, думает Роди, вытирая последнюю тарелку в крошечной барной кухне. Одиннадцать, — когда приходит домой и заваливается в ванную, принимаясь чистить зубы. Половина двенадцатого, — падает на кровать и вздыхает, листая пустой чат: ни одного намёка на сообщение за целый день. Пальцы зависают над буквами в желании написать первым; плевать на день рождения, плевать на обещание — ему не нужны от Изуку поздравления; ему просто нужен Изуку — его голос, его смех, его глаза, веснушки и руки — самые лучшие в мире руки, и, о, что бы Роди сейчас отдал, чтобы очутиться в них, вместо обмотанного вокруг его плеч одеяла — мягкого и вроде даже тёплого, но ни в какое сравнение не идущего с тем, чего хочется на самом деле. Без десяти — ещё десять минут, и очередной день рождения закончится. Роди не расстроен; Изуку может позвонить и поздравить его завтра. Изуку может позвонить и через неделю, и через месяц — Роди примет всё, что может получить, потому что Роди всё понимает. Потому что Роди — такой же заложник обстоятельств, и совершенно очевидно, что в мире взрослых то, что ты хочешь, и то, чем ты можешь довольствоваться в конечном счёте — это совсем не одно и то же. Поэтому Роди застилает матрас новым постельным бельём, взбивает подушку и садится на кровать, игнорируя тяжёлый вздох из-под одеяла — не хочется смотреть в глаза собственному разочарованию. Без трёх двенадцать. Если подумать, если очень откровенно и честно посмотреть правде в глаза, то- Может, и расстро- Звонок. Роди вздрагивает; затем хватается двумя руками за разбитый экран (не мешало бы уже заменить — возможно, в следующем месяце выйдет) — и, увидев имя звонящего, бьёт по кнопке «принять». От нарисовавшейся улыбки предательски подрагивают губы — но вместо ожидаемого: «Привет, Роди!» — звучит оживлённое, но дрожащее и взволнованное: — Курьерская доставка! Готовы принять заказ? Роди не верит. Он не верит, когда встаёт с кровати на ослабевших ногах; не верит, когда спешно натягивает на себя футболку; не верит, когда раздражающе медленно оказывается у двери — и не верит до тех пор, пока не осмеливается распахнуть чёртову дверь. Чёртову дверь, за которой нет никакого курьера — зато есть один Изуку, красивый и смущённый и, кажется, действительно настоящий, на пороге его, Роди, квартиры. Без одной минуты. — С днём рождения, дорогой! — выдыхает его сладкий сон, протягивая ему что-то в непримечательной коробочке. Роди смотрит на него, то красного, то бледного, растрёпанного, с едва заметными синяками под глазами — смотрит и молчит, потому что взгляда не оторвать, а известные слова вдруг все съедены до единого. Доступно только одно — и это- — Изуку… И ещё: — Ты… И вдруг лукавство берёт верх над чувственностью — как и во все другие моменты, когда правда слишком близка к фразе: «Я сейчас разобьюсь на тысячу осколков.» — Ты опоздал, — заканчивает Роди, подперев дверной косяк и расслабленно сложив на груди руки. — Погляди, уже четырнадцатое. Изуку… не теряется. Роди ждёт совсем не этого — он ждёт стыдливого румянца, ждёт неловких жестов и милых извинений, ждёт его, Изуку, которого не видел уже чёрт знает как долго. Но вместо этого Изуку вдруг лезет в карман ветровки свободной рукой; достаёт оттуда что-то розовое — другую коробку, бархатную, неожиданно в виде сердца — прячет первую коробку, лезет в пакет, ранее повисший у него на руке и оставшийся незамеченным, громко шуршит, разрывает целлофан- Пионы. Роди так кажется — кажется, потому что на сто процентов он сейчас не готов ручаться даже за собственное имя. — Виноват, — абсолютно серьёзно признаёт Изуку, — тогда… быть может… окажешь мне честь? Роди может только глупо смотреть — на розовое сердце, и на этот букет — прежде чем наконец-то, наконец-то сорваться на смех, разом ослабив все струны, натянутые в душе, и броситься вперёд, проигнорировав все подарки, потому что вот он, главный его подарок. Одна минута первого; вторая, третья; на телефоне — четырнадцатое февраля; в объятиях Роди — весь его мир, уместившийся в две ладони. И когда Роди его целует, беззаветно и со всеми невысказанными словами, горящими в груди, он ощущает, что его мир полноценен — и что большего ему от жизни никогда не понадобится, пока в ней есть это.

______________________

— Ты точно не обижен, что я так поздно? — спросил Изуку долгое время спустя, когда они наконец-то нашли в себе силы отлипнуть друг от друга; Изуку лежал на нём сверху на его чистой, застреленной кровати, и в любой другой ситуации Роди бы нашёл, что сказать по этому поводу, но только не сейчас. — Изуку, — вздохнул Роди, — я ведь уже сказал, — он поймал виноватый взгляд Изуку, а затем вдруг прервался на полуслове. — Однако, — заметил он притворно деловито, скользнув рукой по зелёным кудрям, — если ты считаешь, что я обижаюсь, то, кажется, есть несколько способов искупить вину, — его хватка на волосах из покровительственной превратилась в говорящую. И Изуку, будто только и ждавший этого сигнала, не отрывая от Роди потемневшего взгляда, медленно сполз ниже, задев тёплыми пальцами его живот. Роди не расстраивался. Когда день рождения превращался в обычный день, всегда можно было вновь превратить его во что-то волнующее — с должным подходом.