the fate

Ilya Moscow, Russia, Botkin Hospital, Intensive Care Unit the fourth day after the accident, 4:21 am Сознание возвращалось медленно, как отлив — волнами, то накрывая с головой, то отступая, оставляя после себя легкий шум в ушах и чувство дезориентации. Илья лежал неподвижно, глядя в белый потолок, и пытался собрать себя заново по кусочкам. Руки, ноги, грудь, голова — все болело, но боль стала привычной, почти родной. Он уже научился дышать сквозь нее, не обращать внимания. Рядом кто-то сопел. Илья медленно, очень медленно повернул голову — насколько позволяла поврежденная шея. Шейн сидел на том же пластиковом стуле, но теперь его голова была склонена набок, рот приоткрыт, а из уголка губ тянулась тоненькая ниточка слюны. Он спал. Впервые за те несколько дней, что Илья его видел, он действительно спал — не забывался тяжелой дремотой на грани яви, а спал. Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, почти забытое. Счастье. Простое, человеческое счастье от того, что любимый человек рядом. Живой. Настоящий. Сопящий на дурацком больничном стуле с открытым ртом. — Шейн, — прошептал он. Шейн дернулся, открыл глаза, и секунду смотрел на него абсолютно непонимающим взглядом. Потом реальность вернулась, и на лице расцвела улыбка — счастливая, сонная, невероятно родная. — Привет, — сказал он хрипло. — Ты чего не спишь? — На тебя смотрю, — Илья попытался улыбнуться. Получилось криво, но Шейн, кажется, понял. — Ты слюной истекаешь. — Что? — Шейн резко выпрямился, провел рукой по подбородку и смущенно вытер пальцы о джинсы. — Ничего я не истекаю. Врешь все. — Не вру, — Илья почти смеялся — насколько это было возможно с трубками и сломанными ребрами. — Фото есть.—Соврал Илья.—Я потом тебе покажу. — Только попробуй, — Шейн наклонился, чмокнул его в лоб. — Уничтожу улики. — Не успеешь, — прошептал Илья. — Я Аню попрошу. Она тебе все телефоны погрызет. — Предательница, — вздохнул Шейн театрально. — Я ее кормлю, гуляю с ней, а она на твоей стороне. — Потому что умная. Они помолчали, глядя друг на друга. Илья чувствовал, как силы понемногу возвращаются — не физические, нет, до них еще далеко. Но какие-то другие. Душевные. Те, что позволяют не сдаваться. — Шейн, — сказал он тихо. — Позвони родителям. Они, наверное, с ума сходят. — В Оттаве уже вечер, — Шейн посмотрел на часы. — Часов восемь разницы. Они как раз еще не спят. Хотя вряд ли они вообще спали за прошедшие дни. Позвоним? — Давай. Только... — Илья запнулся. — Ты говори сам. Я пока не могу. Голос дурацкий. — Договорились, — Шейн достал телефон, нашел видео-звонок. — Готов? Илья кивнул. Экран засветился, и через несколько секунд на нем появилось лицо женщины — Юны, мамы Шейна. Красивая, ухоженная, с теми же глазами, что у сына, которые сейчас были полны тревоги.  — Шейн! — воскликнула она. — Сынок! Ну наконец-то! Мы с отцом места себе не находим! Как он?  Шейн повернул телефон так, чтобы в кадр попала кровать и Илья. Юна ахнула, прижала руку к груди. — Господи, Илья... — голос ее дрогнул. — Как же так... Ты как? Илья попытался улыбнуться и помахать рукой. Получилось жалко, но он старался. — Жив, — прошептал он. — Спасибо... что волнуетесь. — Мы не просто волнуемся, мы молимся за тебя, — сказала Юна твердо. — Каждый день. И отец тоже. Он сейчас кофе варит, сейчас подойдет. Вы там держитесь, слышите? — Слышим, мам, — Шейн улыбнулся. — Он уже лучше. Вчера первый раз нормально разговаривали. Врачи говорят, через неделю в обычную палату переведут. — А ты? — Юна перевела взгляд на сына. — Ты как? Ешь? Спишь? На себя посмотри — осунулся весь. — Нормально я, мам. Сплю здесь, на раскладушке. Медсестра разрешила. Ем в столовой. Все хорошо. — Хорошо, — фыркнула Юна. — Знаю я твое «хорошо». Ты бы хоть побрился, на бомжа похож. Шейн рассмеялся — искренне, легко, впервые за много дней. — Мам, тут такие обстоятельства. Не до бритья. — Обстоятельства, — проворчала Юна, но в глазах ее светилась любовь. — Ладно, отец идет. Дэвид, иди скорее, они на связи! В кадре появилось лицо Дэвиа. Он посмотрел на экран, на Илью, и лицо его смягчилось. — Илья, парень, — сказал он низким голосом.  — Ты как, держишься? — Держусь, — прошептал Илья. — Молодец. Мы за тебя переживаем. Ты только поправляйся, слышишь? Мы вас ждем. Аня по вам скучает  Глаза Ильи засияли, когда он услышал имя их собаки. Он перевел жалобный взгляд, как у ребенка, который выпрашивает конфету на Шейна. Тот понимающе улыбнулся. —Покажите ее пожалуйста. Он сейчас во мне дыру взглядом проделает. Юна снисходительно улыбнулась. И спустя несколько секунд на экране появилась радостная мордашка Ани. Она заинтересовано посмотрела на экран телефона, и увидев сразу два знакомых лица издала радостное «тяф». Глаза Ильи снов загорелись, он улыбнулся и прошептал из последних сил что-то вроде «Привет, девочка, привет, маленькая». —Аня, видишь, я тебе не соврал. Я прилетел к папе. Он скоро поправится и мы вернемся. Обещаю. Илья закрыл глаза, чувствуя, как по щеке снова течет слеза. Хорошие люди. Добрые. Родители, которые приняли его, незнакомого русского парня, как родного. Которые не задавали лишних вопросов, не осуждали, не отворачивались. Которые просто любили. — Спасибо, — прошептал он, глядя в экран. — Спасибо вам. Они перекинулись еще парой фраз. Пообещав приехать сразу же, как вернуться в Канаду и звонить каждый день, они завершили звонок.  — Они замечательные, — искренне сказал Илья. — Ты счастливчик. — Мы счастливчики, — поправил Шейн. — Теперь они и твои родители тоже. Привыкай. Илья улыбнулся. Эта мысль грела. Согревала лучше любого одеяла. Shane Moscow, Russia, Botkin Hospital, cafeteria Fifth day after the accident, lunch Шейн стоял в очереди с подносом и пытался понять, что из еды на раздаче съедобно, а что — нет. Картошка, котлета, какой-то салат, компот. Вроде все знакомо, но глаза разбегались от обилия непонятных названий. — Бери, бери, — сказала женщина за прилавком, видя его замешательство. — Вкусно, не сомневайся. Шейн кивнул, ткнул пальцем в котлету и картошку, взял компот и пошел искать свободный столик. Столовая была почти пуста — послеобеденное время, основная волна посетителей схлынула. Он сел в углу, у окна, и начал есть, думая об Илье. Илья сегодня был бодрее. Разговаривал, шутил, даже пытался командовать, что Шейну делать и куда идти. Это было хорошо. Это значило, что силы возвращаются. — Молодой человек, — голос раздался откуда-то сбоку. — Разрешите присесть? Шейн поднял голову. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти, плотный, с тяжелым взглядом и тарелкой, полной еды. Шейн кивнул, указал на свободный стул. Мужчина сел, шумно выдохнул, отломил кусок хлеба и принялся за суп. Несколько минут ели молча. Потом мужчина посмотрел на Шейна и спросил: — Иностранец? — Да, — ответил Шейн, старательно выговаривая слова. — Из Канада. — А, канадец, — мужчина кивнул. — Туристом? Или по делам? — Не турист, — Шейн вздохнул. — Мой... парень здесь. В авария. В реанимация. Мужчина перестал жевать. Посмотрел на Шейна долгим, тяжелым взглядом. — Парень? — переспросил он. — В смысле — парень? — Ну, — Шейн запнулся, подбирая слова. — Мой... любимый человек. Мы вместе живем.  Мужчина отложил ложку. На его лице появилось выражение брезгливости, смешанной с презрением. — Слышь, канадец, — сказал он громко, так что несколько человек за соседними столиками обернулись. — Ты бы потише тут.  Такое не принято обсуждать. Тем более в больнице. — Я не обсуждаю, — Шейн старался сохранять спокойствие, хотя внутри все кипело. — Я просто сказал, почему я здесь. — А я сказал — заткнись, — мужчина повысил голос. — Мало того, что вы тут развелись, пидоры, так еще и афишируете. Нормальным людям противно. Шейн медленно встал. Руки дрожали, но не от страха — от злости. Огромной, всепоглощающей злости на этого человека, на эту страну, на весь мир, который делит людей на «нормальных» и «не таких». — Я ухожу, — сказал он ровно. — Чтобы не портить вам аппетит. Но знаете что? Мой парень сейчас лежит в реанимации со сломанными ребрами и пробитым легким. Он мог умереть. И знаете, что он спросил, когда пришел в себя? Не про себя. Про маленькую девочку, которая была в другой машине. Про чужого ребенка, которому нужна помощь. Вот какой мой парень. А вы — просто злой, одинокий человек, который ничего не знает о любви. - Шейн сам удивился, как под гнетом обиды и злости его акцент куда-то испарился, а уверенность прибавилась. Он выдал тираду на русском почти без ошибок. Он развернулся и пошел к выходу, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. За спиной слышался гул голосов — кто-то осуждал мужчину, кто-то, наоборот, поддерживал. Шейн не оборачивался. В коридоре он остановился, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Дышал. Глубоко, медленно, как учил Илья, когда у Шейна случались приступы паники. — Урод, — прошептал он по-английски. — Просто урод. Он постоял так несколько минут, потом выдохнул и пошел обратно в палату. К Илье. К единственному человеку, который имел значение. *** Ilya Moscow, Russia, Botkin Hospital, Intensive Care Unit Five days after the accident, 6:00 pm — Ты чего такой хмурый? — спросил Илья, когда Шейн вошел в палату. — Все нормально, — Шейн улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Просто устал. — Врешь, — Илья прищурился. — Я тебя знаю. Что случилось? Шейн помолчал, потом сел на стул, взял его за руку. — В столовой мужик один... короче, неважно. Просто напомнил, почему ты от паспорта отказался. Илья понял сразу. Без лишних слов. — Сказал что-то? — Сказал, — Шейн пожал плечами. — Но мне плевать. Правда. Просто... страна такая. Люди такие. Не все, конечно, но... — Много таких, — тихо сказал Илья. — Поэтому я и уехал. Не только из-за хоккея. Из-за этого тоже. Чтобы дышать свободно. Шейн кивнул, сжал его руку. — Ты молодец, что решился. Я бы не смог, наверное. Бросить все, уехать в никуда. — Я не в никуда уехал, — Илья посмотрел на него. — Я к тебе уехал. Просто еще не знал об этом. Шейн улыбнулся — на этот раз искренне, тепло. — Романтик, блин. — Иди нахуй, сам такой. Они помолчали, глядя друг на друга. В палате было тихо, только пищал монитор да гудела вентиляция. Илья вдруг подумал, что это, наверное, самое спокойное время в их жизни — вот так, вдвоем, в больничной палате, где нет ничего, кроме них и тишины. К черту Париж, Венецию, коттедж. Он чуть не умер. Никогда не знаешь, когда все может закончится. Когда твое счастье могут попытаться забрать в один миг, будто не было всех этих лет. Будто они не прошли через миллионы трудностей, чтобы быть вместе. Судьбу и время не волнует это всё. Он больше не может ждать. — Шейн, — сказал он. — А давай поженимся? Шейн замер. Посмотрел на него с таким выражением, будто Илья предложил полететь на Луну. — Что? — Поженимся, — повторил Илья. — Когда я встану. Когда вернемся в Канаду. Подадим заявление, устроим церемонию. Позовем твоих родителей, команду, друзей. Отметим. Шейн молчал долго. Так долго, что Илья начал волноваться — не сказал ли глупость, не рано ли, не слишком ли. — Ты серьезно? — наконец спросил Шейн. Голос его дрожал. — Абсолютно. — Илья... — Шейн сжал его руку так, что стало больно. — Илья, я... конечно, да. Ты что, сомневался? — Ну, мало ли, — Илья улыбнулся. — Вдруг ты передумал. — Передумал, — фыркнул Шейн. - Розанов, все таки будь романтиком, а не комиком. Хуево у тебя выходит.  Илья замер и выжидающе посмотрел на него.  — Знаешь, Роз, мне обидно. Вообще-то, я собирался первый тебе предложение сделать, но так уж и быть, ты как бы только что послал смерть нахуй, так что, думаю, здесь тебе можно меня обыграть. А еще…я думал, что ты испугаешься. — Я? Испугаюсь? — Илья приподнял бровь. — Я из России уехал, от паспорта отказался, в хоккей играю, где мне зубы регулярно выбивают. Чего мне бояться? — Меня, — серьезно сказал Шейн. — Меня стоило бы бояться. Я же вредный. — Знаю, — Илья улыбнулся. — Потому и люблю. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все — прошлое, настоящее, будущее. Все, что они пережили, и все, что еще предстояло. — Значит, свадьба, — сказал Шейн мечтательно. — А где? — Не знаю. Может, в Оттаве. Может, нас на заднем дворе в коттедже, на участке. Там красиво. — Да, — Шейн кивнул. — Мама будет счастлива. Она обожает все это организовывать. — Точно, — Шейн рассмеялся. — А Аня будет путаться под ногами и всех облизывать. — И свадебный торт съест, если не уследим. — Обязательно, — Шейн улыбнулся. — Илья... я так счастлив. — Я тоже, — прошептал Илья. — Даже несмотря на все это. — Он кивнул на больничную обстановку. — Даже здесь. — Потому что мы вместе, — сказал Шейн. — А вместе мы все переживем. — Переживем, — согласился Илья. — И еще внуков твоим родителям родим. Шейн поперхнулся воздухом. — Чего? — Ну, не сами родим, конечно, — Илья усмехнулся. — Но взять можно. Если захотим когда-нибудь. Шейн смотрел на него круглыми глазами. — Ты сейчас серьезно? — А почему нет? — Илья пожал плечами — насколько позволяли сломанные ребра. — Мы любим друг друга. У нас есть дом, деньги, стабильность. Почему бы не подарить кому-то семью? Шейн молчал, переваривая информацию. — Это ты сейчас, лежа в реанимации со сломанными ребрами, предлагаешь мне задуматься о детях? — А что, сейчас неподходящий момент? — Илья улыбнулся. — Когда, если не сейчас? Когда я умру от скуки в этой палате? — Не умрешь, — Шейн закатил глаза. — И вообще, давай сначала со свадьбой разберемся. А про детей... потом. Не сейчас. — Договорились, — кивнул Илья. — Но ты запомни — я первый предложил. — Запомню, — пообещал Шейн. — Буду внукам рассказывать. — Каким внукам? Ты сначала детей заведи. — О господи, — Шейн схватился за голову. — Я разговариваю с сумасшедшим. — С любимым сумасшедшим, — поправил Илья. — С любимым, — согласился Шейн и наклонился поцеловать его. — С самым любимым на свете. Ilya Moscow, Russia, Botkin Hospital, Intensive Care Unit Seven days after the accident, 3:20 pm — Смотри, что я нашел, — Шейн протянул Илье телефон с открытым твиттером. — Кентавры не дают комментарии, но информация, конечно же уже просочилась в СМИ.  Илья взял телефон, начал листать. Комментарии, репосты, обсуждения. Кто-то удивлялся, кто-то поддерживал, кто-то просто желал выздоровления.  — Ну, могло быть и хуже. Но гомофобные русские комментарии снова так и лезут со всех дыр. Ты глянь: «Прошло три года, а я не могу поверить, что самые ярые соперники НХЛ оказались пидорасами».  —Мда, не думай об этом. Самая страшная часть всего этого кошмара давно позади. -Сказал он, сжав руку любимого. Они молча посидели какое то время, и Илья снова взял Шейна за руку. — Знаешь, — сказал он тихо. — Я ни о чем не жалею. Ни о том, что уехал, ни о том, что с тобой встретился, ни о том, что в аварию попал. Ну, может, об аварии жалею, — поправился он. — Но остальное — нет. Все правильно. — Все правильно, — согласился Шейн. — А теперь давай отдыхай. Врач сказал, тебе спать надо. — А ты? — А я посижу рядом. Посмотрю, как ты спишь. — Жутковато звучит. — Я романтик, — Шейн чмокнул его в лоб. — Спи, Роз. Илья закрыл глаза и провалился в сон — спокойный, без сновидений. Шейн сидел рядом, держал его за руку и думал о том, как странно устроена жизнь. Еще неделю назад они были в разных странах, и думали, смогут ли привести свой многолетний план в исполнение, а сейчас — здесь, вместе, и впереди у них целая жизнь И, может быть, когда-нибудь в этой жизни появится кто-то третий. Маленький, с большими глазами, кому нужна будет их любовь. Но об этом они подумают потом. Когда Илья встанет. Когда вернутся домой. Когда поженятся. Когда все уляжется. А пока — просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Держать за руку. Этого достаточно.