that fallen heart feeling

Плевать, насколько ты осторожен, это чувство, словно ты что-то упустил, это осевшее под кожей ощущение, что ты прожил не всё до конца, останется с тобой. Это чувство, когда сердце проваливается — и ты понимаешь, что пронёсся мимо тех мгновений, в которые должен был быть по-настоящему внимателен.

Чак Паланик

Отчаяние трудно носить красиво. Джон всегда ловит себя на раздражении, когда видит, как поразительно привлекательно его носит Пол. Словно оно ему к лицу. Это раздражает, хоть и не удивляет. Пола скручивает на простынях — прерафаэлитовый разврат во всей красе, вплоть до шелковистой ткани, что собирается складками, свисая и окутывая молочную гладь его кожи. Он полураздет, и в каком-то смысле это делает всё ещё более извращённым. В этом есть спешка. Он выглядит застигнутым врасплох, у него меньше контроля, чем если бы он был полностью обнажён. Нагота была бы слишком последовательным, аккуратным принятием всего происходящего — вот, в чём дело. Один взгляд на фигуру Пола, не обременённую его пышными, педиковатыми костюмчиками, воспринимался бы как сексуальный. Это, разумеется, тоже часть происходящего. Джону уже не шестнадцать. Теперь он в состоянии признать, что стояк в его штанах при виде этой картины не случаен. Но он не собирается позволять этому отвлекать его от главной цели вечера. Месть — такое неприятное слово. Джона оно вполне устраивает. Трудно смотреть на покрасневшее лицо Пола и представлять ту невозмутимость, что окутывала его всего несколько часов назад. Сейчас его губы искусаны до крови, потемневшие, как спелая чёрная вишня. Ресницы слиплись от влаги несброшенных слёз. Джон проводит пальцами по дорожке маленьких красных пятен, следов, что он оставил на ключице Пола. — Ох ты ж божечки, — цокает он языком. — Ну и видок, а, Поли? Грудь Пола ходит ходуном, тяжело вздымается и дрожит. Он похож на умирающее животное. У Джона нет ни малейшего желания избавить его от страданий. Вернёмся немного назад: несколькими часами ранее Пол открыл дверь, накинув на себя тонкую изумрудную рубашку, которая теперь лужицей стекает по его плечам, и брюки, которые с тех пор были стянуты до середины его бёдер, но Джон ещё тогда отметил их как особенно греховные. В последнее время его глаза кажутся ещё более огромными — с тех пор, как он исхудал до своих нежных, почти эльфийских косточек на скулах. Это придаёт ему невинный вид. Смешно и опасно. Пол не видел ещё такого оружия, которым не захотел бы размахивать как безумец; он заставил бы тебя поверить, что он пацифист, ну и шутка. Его внешность, пожалуй, самое мощное оружие в его арсенале. И он это знает. Как же легко поверить, что этот мальчик с большими карими глазами и глупо приоткрытым ртом ничего не замечает — милая картинка, правда? Но Пол остёр, как игла, проницателен и столь же беспощаден. Будь то пухлый мальчишка на празднике или нынешний утончённый фарфоровый сильф — Пол всегда был слишком участливым, слишком понимающим на свою беду. И кем же тогда был бы Джон, если бы не чувствовал мгновенного раздражения при виде этой драгоценной, сияющей и узкоплечей демонстрации тщеславия? С головы до пят он заполнил Кавендиш обожающими его подхалимами. Джон заметил знакомые ожидаемо влюблённые лица и не забыл одарить их ядовитой ухмылкой. Роберт в кои-то веке, казалось, был не так озабочен тем, чтобы водить своего сладкого Пола за талию, устанавливать и демонстрировать его перед другими, словно Пол был одним из его личных коллекционных экспонатов — вот этот, между прочим, прямиком с диких улиц Ливерпуля, уверен, вам бы и в голову никогда не пришло, что они там способны произвести что-то настолько изысканное, не так ли? Сегодня Джон был ему благодарен. С Крутым Бобом лучше иметь дело малыми, ограниченными дозами. Ещё до того, как Пол успел принести Джону выпить, как и подобает хорошенькой маленькой хозяйке, какая-то симпатичная костлявая штучка обвилась вокруг его руки и зашептала ему на ухо. Тихий разговор длился гораздо дольше, чем позволяли приличия, и закончился поцелуем в щёку, который затянулся и грозил перерасти во что-то более влажное, так что Джон дёрнул Пола прочь от неё и потащил его на кухню, потому что, блять, он не собирался заниматься этим трезвым. — Все хотят от тебя кусочек, да? Пол улыбнулся, слегка склонив голову — сладкий и мягкий. Он принял это за комплимент, игнорируя едкие нотки в голосе Джона. — Удел битлов, разве нет? Все думают, что им положен маленький сувенирчик на память. Но это была не та липкая, хватающая, рвущая истерия битломании. Это не было чем-то общим между ним, Полом, Джорджем и Ричи. Это был Пол. Целиком и полностью только Пол. Люди всегда вели себя так рядом с ним. Он взращивал в них желание и тратил его как валюту. Прикоснуться к нему — это подарок; быть тронутым в ответ — благословение. Он сделал себя чем-то драгоценным, позолоченным. Джон всегда поражался тому, как искусно и эффективно Пол превратил свою красоту в оружие массового поражения. Чертовски прагматично, хотя, возможно, это лишало его лёгкой романтической составляющей. Джон налил себе высокий стакан чего-то коричневого и крепкого и залпом выпил больше, чем, вероятно, следовало бы. Видите ли, Пол вытягивает из него всё, что есть — и худшее и лучшее. Наркомана, поэта, ненасытного, грешника. Ему приходится поспевать за многочисленными лицами Пола. Но его последнее любимое лицо действует Джону на нервы как ничто другое. Принц Лондона, облачённый в дешёвое солнце для дураков, ослепляющий взгляды своих обожающих поданных. Джон смотрел, как Пол танцует, и это было полной противоположностью тому, к чему они когда-то стремились. Хаос, грозящий основе каждой их песни, какой бы слащавой она ни была, здесь был утрачен. Толпа сплелась слишком туго. Пол сделался ломким, Пол опустел. И то, что он сам не видел, насколько невыносимо неинтересным становился, было, пожалуй, самым страшным оскорблением из всех. Пол временами изображал внимательного хозяина, будто вспоминал о существовании Джона только в эти моменты. Джон, из соображений собственного достоинства, не собирался сражаться с другими придурками за крошки внимания его светлости. Он наблюдал, как Пол шныряет из комнаты в комнату, а за ним, как длинный свадебный подол, тянется шлейф поклонников. Ладонь Джона стала влажной от того, что он крепко держал свой бокал, и выпускал его лишь затем, чтобы снова наполнить. Наверняка где-то было что-то покрепче, учитывая новые пристрастия Пола, но здесь, на самом краю вечеринки, на Джона вдруг нахлынуло спокойствие. Обжигающее, опасное спокойствие. Как жара в Америке или Австралии, что стелется низко к асфальту и поднимается от него густыми, искажающими реальность волнами. Пол тоже наверняка это чувствовал. Они ещё не могли настолько разобщиться. У Пола должно было что-то ёкнуть, какое-то предчувствие, что Джон вот-вот взорвётся. Ещё один танец; ещё одна игра. И помните: всё по правилам Поли. Только он, владыка владык, может знать все шаги. Переломный момент — а он всегда наступает, разве не так? Такова их природа. Подарок от никого. Теперь, когда Пол весь красный, лежит и извивается перед ним, Джону даже трудно вспомнить его лицо. Но чувство он помнит. Он всегда его помнит. Такая ненависть, сваренная под давлением — его вечный спутник. Поддаться ей так легко в наши дни, и Джон поддаётся. Это одна из неоспоримых его черт, о которых Пол должен был прекрасно знать, и от этого всё только ухудшалось. Пол знает Джона. Обречён его знать. И поэтому он также должен был знать, что, позволив какому-то ничтожеству, безликому, безымянному мужику прижать его к стене в каком-то уголке, с намерением, отпечатанным в похотливом изгибе его позвоночника, и приглашением, вырезанном в греховных глазах Пола, с одним лишь дыханием между их лицами и комнатой, тесной, пульсирующей и вращающейся, разделявшей их с Джоном… ну. Он должен был быть умнее. Он должен был понимать, что так делать не стоит. Джон никогда не отличался терпением или любезностями, которыми так щедр Пол. Пол упрекает его за это вслух, чтобы Брайан и Джордж Х. могли видеть в нём примерного отличника на фоне бунтаря-Джона, но Джон прекрасно знает, как сильно это нравится Полу. Он красуется и мурлычет, когда Джон набрасывается на какого-нибудь ничего не подозревающего беднягу-обидчика. И, хотя Джон вроде бы должен оскорбляться тем фактом, что его спускают на противников, как сторожевую собаку, ему слишком нравится принадлежать Полу, чтобы переживать. Слащавый поэт внутри него сказал бы, что ему нравится быть тёмной стороной Пола, его жестокостью и насилием, чтобы Полу не приходилось пачкать руки. Правда же в том, что Полу вовсе не нужна его помощь, чтобы быть жестоким. У него и без того прекрасно получается, и он даже не осознаёт этого. А Джону нравится ощущать хоть каплю важности в его нарастающем ощущении собственной ненужности по отношению к Полу. По отношению ко всему. Джон начал пробираться сквозь толпу с этой застрявшей, навязчивой мыслью о невольной жестокости Пола. Море тел — ничьих тел — между ними. В последнее время всегда так. Даже когда они одни в студии, и между ними вырастают по-настоящему хорошие звуки, Пол, его Пол, ускользает всё дальше. Глупо, банально, но это казалось чем-то вроде позиции — оттолкнуть того мужчину от Пола, едва удостоив его взглядом, прежде чем потащить Пола через толпу. Он надеялся, что жар его ладони и тиски его хватки оставят выжженный след на тонком предплечье Пола, отголоски до самых отпечатков пальцев Джона. Пол пошёл почти без протеста, что разозлило Джона только сильнее. Наверное, он был под кайфом. Или думал, что Джон шутит. Он почувствовал лёгкую ладонь на своей руке и услышал дрожащий, тихий смех Пола, едва различимый сквозь громкую музыку. Он вытащил их в полупустой коридор и резко развернулся, прижав Пола к стене. Тошнотворное зеркальное отражение предыдущей сцены. Джон был в ярости — на вечеринку, на Пола, на собственную блядскую предсказуемость. С самого начала вечера они оба знали, в каком положении в итоге окажутся. Лукавый блеск веселья в глазах Пола говорил сам за себя. Джон оскалился. Пол просто рассмеялся сильнее, вытягивая шею и запрокидывая голову к стене. — Ну что, Джонни? Какое оправдание ты состряпал на этот раз? — подразнил Пол, и да, он точно был под кайфом. На его лице всегда появляется этот чудесный, туманный блеск, когда он покурит что-нибудь особенно забористое. Сейчас это согрело его, размягчило его кожу, сделало его расслабленным. Иначе он бы не стал так откровенно разглагольствовать об их привычках. — Мы очень сблизились с тем парнем, знаешь ли. Очень. Он хихикнул, будто сам не воспринимал свою чушь всерьёз: — Очень невежливо с твоей стороны. — Половина вечеринки всё видела, ты, придурок злоебучий, — прошипел Джон. Это было не смешно. Особенно сейчас, когда Пол несколько часов кряду только и делал, что возился с этими ублюдскими идиотами, а Джон накручивал себя всё сильнее и сильнее. — Это теперь твой новый прикол? Выёбываться для публики? Или Фрейзеру просто нравится демонстрировать тебя как товар перед потенциальными покупателями? — О, Джон, — язык Пола зацепился за край зубов, когда он улыбнулся. Он несильно толкнул Джона в плечо, словно в назидание, но получилась какая-то вялая ласка. — Ты же знаешь, я бы не пошёл на такое. Только если… ну. Возможно, если бы они были очень, очень красивыми. Или очень, очень богатыми. Он произнёс это с ухмылкой, словно ждал, когда Джон разразится ответным хохотом. Вместо этого Джон нахмурился и вжался ближе: — О, так ты окружил себя сиськами и кошельками? Самыми большими и полными. Обеспечил себя широким выбором. Плевать, есть у них там что-то между ушей или нет. Пол кивнул. — Как ты и сказал, — он наклонился ближе, и Джон его ненавидел, ненавидел смесь одеколонов и духов на коже Пола, следы всех, кто пытался добраться до него сегодня. — Все хотят от меня кусочек. Хуже всего было то, что Джон даже не мог ему возразить, пока Пол пережёвывал его же слова и выплёвывал их ему обратно. Вместо этого он рывком подтянул Пола к себе, держась за тонкие лацканы его рубашки, и поцеловал его с намерением покалечить. Они возились, царапались — ногти по коже сквозь лишние слои ткани, и, как всегда, над ними висело это всепоглощающее, апокалиптическое чувство: если они не сделают этого прямо сейчас, то больше не сделают никогда. Их интрижки были маленькими вырванными лохмотьями времени и пространства. Джон это знал, но не был уверен, знает ли Пол. Иногда он казался блаженно неосведомлённым. Иногда его круглые оленьи глаза начинали метаться, стоило Джону легонько коснуться его локтя, словно он ждал очередной язвительной реплики в духе Боба Вулера. А это означало лишь одно: такого Пола — податливого, страстного и открытого — нельзя было упускать. Джон не из тех, кто смотрит дарёному коню в его идеальный маленький рот. Они швыряли друг друга из стороны в сторону, стукаясь о стены и спотыкаясь о собственные ноги. Пол задыхался от смеха. Всегда, неизменно прекрасный. Даже когда Джону хотелось его задушить. Он подумал, что если бы они не открыли для себя это, чем бы это ни было, любовью или способом снять напряжение, он, возможно, когда-нибудь действительно так бы и сделал. Обхватил бы своими глупыми, неуклюжими руками шею Пола и изгнал бы ту голодную тварь внутри себя, что хотела от Пола больше, чем тот был способен дать. Более мудрая и спокойная его часть знает, что это не так. Он мягок в глубине души. Оттаял не с той стороны. Он прижал Пола лицом к двери, пока тот шарился в поисках ручки. В коридоре было тихо, и Джон почти желал, чтобы какой-нибудь безмозглый тусовщик наткнулся на них прежде, чем Пол опомнится и ускользнёт в более уединённую комнату. Он вжался в задницу Пола — заявление о намерении. Пол резко втянул воздух, и в этом вдохе проскользнуло удивление, будто даже сейчас всё это было для него в новинку. Будто он — румяное, девственное, пугливое существо. Оленёнок в свете фар. Джон ненавидел его. Ненавидел мысль о том, что Пол отдал бы это кому угодно просто ради быстрого перепихона. Ради руки на своём члене и благоговейного взгляда. Ради того, чтобы почувствовать себя объектом поклонения. Ровно на то время, сколько потребуется этим дешёвым ублюдкам, чтобы кончить. Пол — божество за доллар. Потаскуха с алтарём. Пол мог бы заполучить кого угодно. И всё же он здесь, с Джоном. Если это не приговор его вкусам, то что тогда? Джон прижал зубы к загривку Пола, цепляя мягкие волоски, вдыхая запах его шампуня. Провёл ими по светлой, нетронутой коже, царапая, и Пол откинул голову в безмолвной просьбе о большем. — Все на этой ёбаной вечеринке мечтают заставить тебя кончить, да? Пол промычал что-то, растягивая этот звук в тихое, греховное согласие. — Избалованный. Ты такой избалованный, приятель. Сладкий, мягкий и избалованный, — выдохнул Джон. — Скисшие, блять, сливки. — Джон, — прошептал Пол, и это звучало как «да, да, да». Джону хотелось прижать его к стене, трепещущего и хрупкого. Бабочку, застывшую за стеклом. — Но, — он выдохнул это ему в ухо, сжимая бёдра Пола в своих ладонях, удерживая их нежно и неподвижно, плотно к себе. — Тебе ведь всё равно иногда нужно, чтобы кто-то сказал тебе «нет», правда, родной? Пол наконец разобрался со своим запястьем, и они ввалились в комнату с грацией двух парней, которые только что почти трахнулись у двери. Джон позволил ей захлопнуться за ними и быстро повернул ключ. Щелчок прозвучал как угроза. Теперь только они. Не Леннон-Маккартни, а два полувозбуждённых парня в тёмной маленькой комнате. Один бог знает, что они могут натворить. Румянец Пола светился даже в тусклом свете, и Джон положил ладонь на его шею. Мягко. Он обвёл большим пальцем линию его челюсти и подумал о той ярости, которую Пол вызывает в нём. Как никто другой. С каждым днём всё сильнее. Её подогревает унижение, правда? Липкое унижение от того, что ты чего-то хочешь. И осознание, что Пол когда-нибудь откажет ему, выставит его глупым, тоскующим, жаждущим дураком. Тоскующим по чему? Жаждущим чего? Неважно. Он толкнул Пола на кровать и принялся за дело. Вот мы и добрались: Джон забирается на кровать, упираясь коленями по обе стороны от бёдер Пола, а затем выше. Он на мгновение задумывается о том, чтобы связать Полу руки ремнём или чем-то подобным. Несколько чудесных лет назад он выяснил, что Полу это вообще-то вполне по душе. Никогда не угадаешь, какие грязные фантазии скрываются за этим милым личиком. Однако сейчас Джону даже нравится то отчаяние, которое он вызывает у Пола: его руки скручены в простынях, чтобы он не пытался трогать ни себя, ни Джона. Он полагается только на свою собственную хрупкую выдержку. — Бедный Поли, а? — ухмыляется Джон, глядя сверху вниз и проводя ладонями по животу Пола, сдвигая его рубашку ниже по рёбрам. — Тебе всё-таки стоило пойти с кем-нибудь из своих маленьких приспешников. Думаю, они были бы куда сговорчивее. Он замечает, как одна из рук Пола дёргается, и жёстко шлёпает по ней. — Ну же, любимый. Я ведь говорил тебе: мне не убудет оставить тебя здесь наедине с твоей жалкой дрочкой. Если ты не умеешь играть по правилам. Они оба знают, что это не совсем правда. В брюках Джона так сильно стоит, что Пол наверняка чувствует это сквозь тонкую ткань его боксеров. Но Пола так легко дразнить. Он взвинчен, раскручен до предела, вот-вот сорвётся — и всё равно отчаянно старается быть хорошим. Все эти ебучие преданные ничтожества думают, что смогут дать Полу то, чего он хочет. На самом деле Пол хочет делать то, что ему говорят. — Держи руки при себе, любовь моя, — шепчет Джон, проводя нижними зубами по линии челюсти Пола. Он сворачивает к ямке у его горла и яростно кусает, посасывает, просто чтобы услышать, как Пол вскрикивает. Просто чтобы быть жестоким. — Это ведь не так уж и сложно. Он поднимает руки Пола выше, прижимая их к подушке по обе стороны от его головы, и наблюдает, как Пол сжимает кулаки на наволочке, будто ищет хоть какую-то опору. Его подбородок запрокинут, глаза зажмурены, как будто ему больно. Хорошо. Пол чертовски великолепен в такие моменты. Когда выглядит так, будто больше не выдержит. Джон убирает руки с его запястий и возвращает их на его тонкую талию. Он стал совсем хрупким — Боб почти довёл его до изнеможения. Возможно, ему это нравится. Изящный маленький Пол, легче желать, легче принуждать. Что ж, Роберт сейчас там, снаружи, верно? Среди всех остальных. Среди всего того мира, который не является ими или частью их круга. Роберт может пытаться владеть Полом как угодно, но таким он его не получит никогда. Он изучает тело Пола руками, словно следует по карте его рельефа. Ему это никогда не надоедает. Пол как-то пошутил, что дело в его природе художника, но Джон не уверен. Пол сам не понимает, насколько он на самом деле тактилен. Он выгибается, отзывается на каждое движение, будто ждал его. Каждая частичка его кожи оживает при малейшем прикосновении, словно его держали взаперти годами, словно он хочет убедиться, что всё ещё остаётся чем-то осязаемым, материальным. Загрубевшие большие пальцы Джона задевают его соски, и Пол почти сбрасывает его с себя. Ответный смех Джона резок и жесток. — О, ему это нравится? — мурлычет он и медленно, мучительно медленно проводит ногтем по правому соску. Пол извивается в его руках, и это делает с членом Джона что-то восхитительно ужасное. Он наклоняется совсем близко, чтобы почувствовать жар кожи Пола щекой и чтобы Пол ощущал его дыхание на другом соске. — Боже, какой же ты чувствительный. Ты просто жаждешь этого, да? — Джон, — стонет Пол, и это звучит как мольба. — Пол, — передразнивает Джон в той же интонации. — Ты слышишь себя? Слышишь, как это звучит? Стыдно, любимый. И всё это из-за парочки лёгких прикосновений. Теперь Джон трогает оба его соска сразу, и Пол лишь корчится, стягивая тонкое одеяло вниз, сжимая его в своих пальцах, стараясь не вцепиться в Джона. — Я бы подумал, что ты девчонка, если бы не знал наверняка, — дразнит Джон. Пол ненавидит это, злится каждый раз, когда всплывает тема его женственных уловок. Но Джон знает его лучше: когда дама слишком яростно протестует, обычно это значит, что ей это очень даже нравится. Пол тянет тонкий, надломленный звук, и Джон готов поспорить, что он лучше большинства тех звуков, что они записали в этом году. Он быстро, целомудренно касается губами каждого соска и скользит ниже по его плоскому животу. Теперь Пол мечется по-настоящему, доведённый до предела, и Джон не собирается останавливаться. Он бы вечно держал его на этом краю между пыткой и чем-то прекрасным, если бы это означало, что Пол останется. Что Джон сможет удержать его. Он мягко проводит языком по выступу тазовой кости Пола и говорит: — Хочешь, чтобы я отсосал тебе, милый? Пол издаёт звук, словно несётся вниз по крутому склону. В приступе истерики он дёргается, и его рука оказывается на голове Джона. И сразу отшатывается так быстро, что Джон мог бы решить, будто ему это показалось, если бы не испуганная вина в глазах Пола. Что за картина. Его искусанные губы приоткрыты, как будто он пытается извиниться, а в глазах, что мучали Джона всё это десятилетие, застыла паника. Джону это нравится. Больной ублюдок в нём наслаждается этой властью. Он хочет, чтобы Пол был опустошён, раздавлен, напуган. Чтобы он терзался чувством вины, страхом и желанием. Хочет, чтобы они были на равных. Это всего лишь их совершенная игра, но сойдёт и так. Не успев ничего сказать, Джон врезается ртом в его губы. Достаточно грубо, чтобы Пол пискнул от неожиданности. Не давая Полу возможности ответить, он захватывает его нижнюю губу и тянет, надеясь пустить кровь. Они дышат одним воздухом, когда Джон выдыхает: — Ты чертовски жадный, Пол. Я прошу тебя всего об одном. Он прижимает его руки к кровати, и Пол открывает рот: — Я не хотел… — Дорогой, — цедит Джон, и это звучит как оскорбление. Он видит, как расширяются зрачки Пола. — Я хочу, чтобы ты просто лежал, выглядел красиво и держал руки при себе, ясно? Сможешь? Ресницы Пола трепещут; он рвано вдыхает. И кивает. — Вот и славно, — ухмылка, острая и зазубренная. — Вот, что сейчас будет. Джон говорит так, словно обсуждает свои повседневные планы на вечер, проводя двумя пальцами по груди Пола вниз, к грубым волоскам от пупка к паху: — Я отсосу тебе, хорошо? Медленно и нежно, как ты любишь. Пол тихонько ноет. Джон сжимает его запястье, всё ещё держа его в своей руке. — И я не хочу, чтобы ты кончал, куколка. Понял? — он проводит губами по сухожилиям на шее Пола, оставляя жёсткий, заметный след. — Ты стал слишком жадным, парень. Так нельзя. Так что ты будешь ждать, пока я не разрешу, да? Пол задыхается, будто Джон ударил его в солнечное сплетение: — Джон, я… Джон поднимает на него взгляд. — Тебе нравится быть хорошим для меня, я знаю, — говорит он. — Так что не трать моё грёбаное время, м? Взять член Пола в рот для него совсем не в новинку. Чёрт, Пол — не единственный член, который он сосал, но ревнивой миссис об этом лучше не знать. И всё же этот член определённо его самый любимый (об этом он не скажет тоже; это раздует эго Пола до небес). Никаких чётких критериев у Джона нет, по крайней мере, в его понимании мира, но это же просто… Пол. Сжатая, сконцентрированная версия Пола. Это его запах, его вес на языке, знание того, что пока Джон здесь, никто другой не займёт его место. Никто другой не заставит чувствовать Пола что-то подобное. Это сдавленные стоны Пола, его захлёбывающиеся звуки, словно он до сих пор не может привыкнуть к этому ощущению, и никогда не привыкнет. Это те ночи бок о бок, их члены во ртах безымянных девчонок, и Джон, который больше всего на свете хочет, чтобы они были только вдвоём. «Только вдвоём» бывает так редко теперь. Он втягивает щёки, и стон Пола кажется драгоценным. Пол напряжён, сжимается, держит себя в руках, стараясь изо всех сил ради Джона — и это очень, очень сладко. Он разговорчив, и Джону это нравится. Обычно так трудно вытянуть из него что-то искреннее, а сейчас он такой непосредственный, сбивчивый, словно слетели все фильтры. Джон хочет запечатлеть его. Нарисовать, записать. Хочет покрыться его кровью, жилами и кожей. Он довольствуется членом во рту и дрожащими бёдрами Пола под своими руками. — Джон, пожалуйста, — Пол просит так, как не просит никто другой. — Я хочу… мне нужно прикоснуться к тебе. Джон лениво проводит пальцем вверх по стволу его члена. — Что тебе нужно, — передразнивает он. — Так это подтянуть грёбаную дисциплину. Или Груви Боб и те маленькие групи уже окончательно вытрахали её из тебя? Пол издаёт растерянный звук, который переходит во что-то глубоко греховное, когда Джон снова опускается на него. — Это не… о боже, пожалуйста, Джон. Джон чувствует, как член Пола дёргается почти в самом его горле, и решается на ещё один акт жестокости. Когда он отстраняется, член Пола покрасневший, и собственный член Джона ноет в сочувствии. Пол задыхается, мотая головой из стороны в сторону. Это жалко. Это, пожалуй, самая возбуждающая вещь, которую Джон когда-либо видел. — Господи, да ты ради этого на всё пойдёшь, м? На всё, лишь бы я позволил. Он осторожно протягивает руку и едва-едва касается кончиками пальцев нижних ресниц Пола. Тот рефлекторно моргает, и подушечки пальцев Джона становятся чуть влажными. Глаза Пола покрасневшие, блестят, и Джон касается влажными, солёными от слёз пальцами кончика собственного языка. Просто чтобы посмотреть, как Пол сглатывает. Просто чтобы посмотреть, как он пытается сдержаться. — Красивый. Красивый, хорошенький мальчик, — бормочет Джон. Он собирается с силами и выпрямляется, подаваясь вперёд так, что его бёдра обрамляют живот Пола. Несмотря на все разговоры о взаимности, он не знает, что делать с тем взглядом, которым Пол на него смотрит. Словно на нечто драгоценное или достойное поклонения, восхищения. Словно Джон — это что-то большее, чем придурок, годный лишь на то, чтобы выдавать дешёвые мелодии для масс. В нём нет ничего красивого. Разве что его делает особенным близость к красоте, тяга к ней. Под ним, под его ногами, лежит нечто прекрасное, смотрящее на него глазами, в которых живёт весь мир, и этим нельзя пренебрегать. Едва Джон произносит: — Можешь прикоснуться ко мне, родной, — как руки Пола взлетают к его талии. Хватка жёсткая, но странно нежная, почти неуместная в той напряжённой атмосфере, которую Джон так старательно создавал. Но это Пол, и его изящные ладони так хорошо ложатся на кожу Джона, скользя от бёдер к рёбрам, словно он собирается сыграть на нём. Извлечь из пещеры его груди что-то красивое и мелодичное. Дыхание Джона сбивается. — Я сейчас кончу, ладно? А потом… — он замолкает, потому что Пол смотрит на него с завороженным вожделением, и это слишком. Он нежно целует его в губы, но отстраняется прежде, чем Пол успевает потянуться следом. — А потом я позволю тебе. Обещаю. Обещаю, если и ты пообещаешь мне быть хорошим мальчиком, да? Пол моргает, яростно кивает и произносит с невыносимой искренностью: — Обещаю. Я буду хорошим, Джонни, клянусь, я буду хорошим для тебя. Джон его не выносит. Он кивает один раз и почти произносит что-то вроде «я люблю тебя». Вместо этого говорит: — Вот и умница. Настоящее чудо, что он не кончает в ту же секунду, как обхватывает рукой свой член. Поза не самая удобная, бёдра горят, и он чувствует, как брюки, поспешно стянутые вниз, врезаются в кожу. Но Пол водит руками вверх и вниз по его торсу, задыхаясь и постанывая так, будто рука Джона держит его собственный член, шепчет грязь и умоляет Джона кончить. Пол под ним, в ловушке, делает ровно то, что ему сказано. Его глаза. Его рот. Его грудь в пятнах предательских, явных отметин, которые оставил Джон. В этот момент он принадлежит Джону. Это слишком. Пиздецки слишком. Капелька спермы Джона падает на нижнюю губу Пола, и его язык мгновенно выскальзывает, чтобы слизать её. Это несправедливо. Это почти заставляет Джона возбудиться снова в рекордные сроки. Большая часть спермы теперь растекается по груди Пола, создавая нелепый педиковатый контраст её бледного оттенка на фоне синяков на его ключицах. Сам Джон задыхается, поражённый собственной выдержкой, и скатывается с него. Он обмяк, словно лишился костей, хотя всё же тихо мычит, когда Пол ловит его рот влажным поцелуем. Теперь они лежат бок о бок, лицом друг к другу, и Пол поскуливает, как зверёк, выгибающийся навстречу каждому прикосновению Джона. Джон измотан. В нём больше нет сил на жестокость. Он отводит со лба Пола влажные пряди и говорит: — О, детка. Ты был таким хорошим. Пол выдыхает что-то похожее на «Джон», но слишком сбивчиво. — Дорогой. Сладкий, — Джон позволяет словам скатываться с языка, и на его губах появляется ленивая улыбка. Он слишком устал, чтобы продолжать сдерживаться. — Пожалуйста, мне нужно… — Ах, Поли, — он берёт его руку, ту, что не прижата его телом, и обхватывает член Пола, всё ещё влажный от слюны и предэякулята. Сжимает. Пол надломленно вскрикивает. — Можешь кончать. Я хочу, чтобы ты кончил. Пол выдерживает три движения, если Джон не преувеличивает. Его ногти впиваются в плечо Джона, и он дышит так яростно, словно Джон просил его задержать дыхание, а не сперму. Он прекрасен. Слишком яркий. Джон не может смотреть на него долго. Он подумывает о том, чтобы встать. Так и следует поступить. Это уже не совсем они. Они не задерживаются после оргазма, не нежатся в поте и сперме друг друга, словно совершили что-то особенное. Плевать, как сильны эти ощущения. Но он устал, а Пол лежит с закрытыми глазами; ресницы трепещут на щеках. Джону почему-то спокойнее, когда Пол не смотрит на него. Поэтому он лишь стонет и вытирает сперму Пола рукавом его шёлковой рубашки, всё ещё лоснящейся по его плечам. — Она дорогая, — слабо протестует Пол. Джон вяло прижимается губами к его рту — ещё один признак полной потери самоконтроля — и говорит: — Сопутствующий ущерб.