Воссоединение

Март 1998 года, Токио, Япония. Шорох бумаг, звук чирканья ручки и запах лаванды в кабинете заведующего приюта. Последние документы подписываются с явным нетерпением всех участников процесса, а воздухе витает что-то теплое и такое долгожданное-конец бюрократического ада. Более полугода судов, расследований, попыток доказать, что молодой офицер достаточно образован, трудолюбив и зрел для воспитания девочки-подростка. Придирчивый осмотр инспектором каждого миллиметра его небольшой двухкомнатной служебной квартиры на присутствие плесени и пыли, оценка детской комнаты на наличие всего необходимого для ребенка, опрос соседей с целью выяснить реальный характер потенциального опекуна. Что ж, не зря он всё это время выстраивал репутацию добросовестного полицейского и учтивого молодого человека, который и дверь придержит, и сумки поможет юной девице донести, и поздоровается при встрече, так что никакая тварь картину не испортила своим поганым ртом. Ехидные замечания судьи об отсутствии жены и наставления всё-таки найти себе кого-нибудь, мол, не стоит лишать девочку материнской фигуры и любящей тётушки, которая сможет как следует позаботиться о ребенке, пока ее дорогой старший брат усердно трудится на благо семьи и родины. Однако отсутствие других родственников и желающих забрать сестрицу, а также наличие служебной квартиры и сильного попечителя в лице его начальника Кагая-самы , значительно упростили задачу и повысили шансы на оформление попечительства.  И вот, наконец-то судебные разбирательства окончены, всё подписано, все печати поставлены, а вещи собраны и погружены в багажник. Поездка до Фукусимы будет долгой. Столь желаемое облегчение растворилось в считанные минуты, а на его место пришла новая головная боль-школа. Да, училась она достаточно неплохо, особенно на фоне своих собратьев по несчастью, и почти все свое немногочисленное свободное время тратила на учебу и подготовку к экзаменам для зачисления в старшую школу, но сможет ли она конкурировать с нормальными детьми? Даже учеба в средней по уровню школе будет огромным успехом для нее. Сейчас начало марта, а это означает, что настал период вступительных экзаменов для зачисления в государственную старшую школу. Стоит ли говорить, что последние месяцы она училась особенно усердно, несмотря на то, что таблетки сильно затрудняли мыслительную деятельность, Генья не могла просто расслабиться и опустить руки, тем более что брат очень доходчиво объяснил почему ей стоит потрудиться как следует и не создавать себе и ему проблемы. И Шинадзугава младшая трудилась, старалась, она не могла подвести своего Нии-сана, который и так оплатил ей занятия вечерней школе, куда раньше ей путь был закрыт из-за отсутствия финансов. Сейчас они едут в новый город, в котором будут жить, учиться и работать, что сильно усложнило процесс поступления. Теперь для этого Санеми пришлось в феврале подавать документы о смене её прописки и только после этого подавать документы на поступления в старшую школу, пока она будет доучиваться до марта в Токио. После она то ехала в Фукусиму для сдачи экзаменов, то возвращалась в Токио для того, чтобы окончить школу уже тут, а сейчас Генья, наконец-то, окончательно съехала из детского дома. Осталось дождаться результатов, которые будут вывешивать на деревянных стендах на территории новой школы и можно будет на недели две выдохнуть. Напряжение в машине можно потрогать и после резать ножом. Ситуация ухудшалась тем, что в машине было жутко холодно (или ей это только казалось?), голова была готова расколоться от жуткой, невыносимой боли, а пот лился ручьём. Она знала, что это. Нейролептики. Их отменили слишком резко, дня 3 назад. Раньше, видя, что она снова стала агрессивной и нервной, их бы вернули, крича что-то про то, что она всё еще больна, неуправляема и агрессивна. Но теперь, когда этот ад, казавшийся бесконечным, закончился, никто не придёт и не даст ей эти таблетки. Шесть лет. Шесть лет в состоянии чёртового зомби и вот она свободна. Её мозг и тело отравлены этим только потому, что несколько взрослых решили, что проще подсаживать детей на препараты, чем заниматься их воспитанием. Она больше не могла думать с той же скоростью, что и в 9 лет. Не могла вовремя увернуться от очередного удара. Не могла контролировать собственное тело, собственное лицо, собственные руки, что не прекращали дрожать. Не могла вспомнить что ела утром, о чём говорила вчера и о чём была только неделю назад прочитанная книга. Не могла осознать, что старший брат действительно вернулся, действительно нашёл её и пришёл чтобы вытащить из этого проклятого места, а когда смогла, то впервые за все эти годы почувствовала что-то приближенное к счастью-спокойствие. Они лишили ее воли, врождённого стремления к сопротивлению. Надели на неё чёртову химическую смирительную рубашку. Даже если бы брат не вернулся, рано или поздно это бы всё равно закончилось, но с последствиями ей пришлось бы справляться самой. Молчание затягивалось, хотя поговорить есть о чем. Как ты жил все эти 5 лет? Чем горел и кого любил? С кем дружил, а кого терпеть не мог? Как и где учился? С кем и где проживал?  Вспоминал ли меня?  Но как можно спрашивать хоть что-то из этого спустя годы тишины, спустя расстояния и старые обиды? Может, это всё просто жалость? Или, быть может, лишь старое обещание, данное матери, защищать своих младших? Помнит ли он те слова, что она выкрикивала она ему в приступе страшного горя и отчаяния? Держит ли он их в сердце по сей день? Конечно. Конечно же он этого не забыл и не забудет. Как он может ее за это простить, если она сама себя еще не простила? В каждом сне был он. В особо тяжкие дни она представляла, как аники её утешает: гладит по головке, растрёпывает вьющиеся, непослушные волосы, а после причесывает вновь, и, улыбаясь, уверяет, что всё будет хорошо. И она верила. Она могла это почувствовать, будто всё происходит в самом деле , а не тоска играется с ее сознанием так сильно и беспощадно. Даже если это лишь в ее воспоминаниях. Даже если это лишь больная защитная реакция ее мозга, который стремится всеми способами, всеми правдами и неправдами спасти эту маленькую одинокую девочку, чьё сердце разрывается от печали. Эта иллюзия присутствия была ее единственным убежищем, щитом против жестокой реальности, в которой она совсем одна. Интересно, чувствовал ли он что-то столь такое же отчаянное, когда думал о ней? А думал ли вообще? А если думал, то что? Быть может... -Очень надеюсь по приезде увидеть тебя в списке на зачисление.-голос Санеми наконец-то прервал многочасовую тишину и вырвал ее из гнетущих мыслей. Только теперь Генья заметила, что они проезжают мимо живописного поля, на фоне чёрных дождевых облаков. Будет дождь. -Не сможешь поступить с первого раза, пеняй на себя. Второго шанса может не быть. Ответом ему послужил кивок. Стеклянные глаза наконец оторвались от созерцания видов из окна и переместились вперед, наблюдая за реакцией. И откуда такая уверенность, что он это вообще увидел? «Наверно, он разозлится, если воспримет это как игнорирование. Стоит сказать что-то. Незачем злить его еще до того, как мы порог дома переступили». -Я понимаю. Конечно, она понимала. В приюте им напоминали об этом чуть ли не каждый день, утро, вечер. Сдал экзамен и перешел в старшую школу? Молодец, иди возьми с полки пирожок и иди готовься к итоговому экзамену. Ее тоже уже во всю готовили к поступлению и шансов на поступление в престижную у нее немного, но вот в средненькуюеще можно попытаться. «А что потом? Поступление. И куда же мне идти? Что мне делать, мама?». Им говорили, что стоит как следует трудиться, чтобы поступить в университет или колледж и тогда они будут иметь хоть какие-то шансы на достойную жизнь, но никогда не уточняли что это значит. Что значит «достойная жизнь»? Иметь работу, которая будет достаточно хороша, чтоб жить не на грани банкротства, чтоб хоть кто-то посмотрел в твою сторону, вступить в брак, завести детей и после уйти на покой? Это и есть достойная жизнь? А всё остальное-позор семьи и грязь под ногами нормальных, достойных людей? -Понимает она. -судя по голосу, брат настроен весьма скептично. -Слушай меня внимательно. -его голос снова стал серьёзным, нетерпящим возражений и неповиновений- Мы будем жить в моей служебной квартире, и я надеюсь ты понимаешь, что это значит для тебя-ни единого косяка. Никаких гулянок до позднего вечера, никакой вызывающей одежды и косметики, никаких оров и разговоров громче шёпота и тем более никакой громкой музыки. Со всеми соседями здороваться и улыбаться им, не сметь с ними спорить. Просят помочь с чем-то-помогаешь. Спрашивают что-то-отвечаешь. Никакой грубости. Лишнего не говорить, незачем давать им поводы для сплетен. Не вздумай курить и пить на территории городка. Мусор сортировать. Школу посещать систематически и делать всё от тебя зависящее. Очень надеюсь, что не получу звонок в участок от твоего классного руководителя с жалобой на тебя.И да, никаких проступков, слышишь, никаких! Украдёшь жвачку в магазине-останемся с тобой на улице без денег и жилья. Моя ошибка — это моя ошибка, твоя ошибка — моя ошибка. Я ясно изъясняюсь? -Вполне. -и, хотя вопрос был риторическим, не ответить было бы невежливо. Голос был всё также бесцветен. -Потом съездим купим тебе всё необходимое, нечего ходить и позорить меня. «Вы разговариваете не более 5 минут, а ты уже успела взбесить его. Молодец, Генья, так держать. Продолжай в том же духе». Что ж, его можно было понять. Стабильная и высокая зарплата, выгодные социальные гарантии-высокие запросы со стороны общества и коллег. И хотя Кагай-сама понимающий и мудрый руководитель, которого Шинадзугава старший бесконечно уважал и был ему благодарен за всё, что тот сделал для него и его семьи, терпение главы тоже испытывать не стоит и тем более подводить его доверие. Что ж, по крайне мере переживать по поводу ее внешнего вида ему не стоит, в приюте к этому относятся также строго, как и в полицейских кругах. Никакой яркой одежды, макияжа, а одежда и вовсе была мальчишечья, передавшаяся «по наследству» от прошлого воспитанника. Увы, старой женской одежды для высокой и не самой миниатюрной Геньи не нашлось. Но она была даже рада этому, удобство важнее красоты. Волосы, вечно собранные в высокий хвост или пучок, стандартно длинные и стриглись самостоятельно, отчего выглядели не всегда также аккуратно, как у «нормальных» девочек со школы, которые могли себе позволить парикмахера и сделать популярную прическу гяру или вовсе разгуливать в короткой юбке и с ярким макияжем. В отличие от них.  За поведение ему переживать тоже повода нет. Воспитатели не прощают непослушания. Приют не прощает непослушания. Он был холодным и пустым, и хоть в нём всегда обитало много детей, настоящей жизни там не было. Жить по строгому расписанию, не иметь права распоряжаться собственной жизнью так, как хочешь, не иметь ничего своего, за исключением зубной щётки, не обладать даже малейшей свободой передвижения, не иметь права на эмоции, которые могут быть неудобны старшим, подвергаться издевательствам, которые тактично называют воспитанием. Разве это жизнь? Нет. И она не жила. Шесть лет неосмысленного, бесцельного существования. Почему она жива? Потому что пока не умерла. Слюни. Их слишком много Плохой знак. Интересно, успеет ли она сказать хоть что-то прежде, чем ее вырвет? Должна успеть, не стоит создавать брату проблем, а то он быстро пожалеет о своём решении забрать ее. Тошнота -Останови машину! -резче, чем следовало, но зато более эффективно, потому что машина почти сразу же и без лишних вопросов остановилась на обочине.  Дрожащее, обливающееся потом телом буквально выпало из пассажирского сидения, больно ударившись коленями об холодный асфальт и поцарапав об него ладони. Холодный пот, казалось, начал течь с удвоенной силой. Волосы лезли в лицо и рот, но убрать их уже не было времени. Сегодняшний завтрак выходил вместе с желудочным соком с отвратительным послевкусием, противно царапая горло и пачкая росшую рядом с дорогой траву. Успела. Послышался щелчок открывающейся дверцы. Ослабленные руки подводили, еще чуть-чуть и она точно упадет. Аники успел удержать ее за плечи за мгновение до позорного падения в лужу собственной рвоты. И хотя всё, что было в её желудке уже давно вышло, тошнота не проходила, вместо этого из рта текла желчь. Она этого не могла почувствовать, но Санеми поглаживал ее плечи, параллельно удерживая в вертикальном положении. Всё длилось буквально чуть больше минуты, но для Геньи эти секунды казались вечностью. Встать сама она уже не могла, да и не то, чтобы пыталась, ведь брат, как только почувствовал, что ей лучше, сразу помог подняться и усадил в машину. Она не сопротивлялась, а если быть достаточно откровенной, то Генья в принципе не особо то и осознавала, что происходит. Из-за этого она как-то пропустила момент, когда Санеми обработал ее руки и коленки антисептиком и накрыл непонятно откуда взявшимся пледом. Тело трясло и ломило как при температуре, рвота прекратилась, но вот тошнота осталась, волосы слиплись, спутались, прилипали к мокрому лицу, а мозг окончательно перестал соображать. Видимо брат это тоже понял, потому и полез что-то искать в бардачке, а после всучил в руки это что-то. Медленно соображающее тело далеко не сразу поняло, что оно держит в руках. — Это пакет. Станет плохо-блюй туда, иначе мы так никогда не доедем до дома. Захочется спать-отстёгиваешься и ложишься. -судя по взгляду на зеркало, он ждал хоть какой-нибудь реакции на свои слова.-Кивни, если поняла. И только дождавшись едва заметного кивка, поехал дальше, но уже заметно медленнее, периодически поглядывая на сестру через зеркало, проверяя ее состояние. Еще пара остановок на перекур и звонок. К счастью, Генья быстро уснула и можно было успокоиться на ближайшую пару часов. Осталось ехать совсем немного. *** Проснулась Генья с жуткой жаждой уже в совершенно другом месте. Комната обдувалась прохладным ветерком из открытого окна, это было неожиданно приятно, ведь на место ознобу пришёл прилив жара, но благодаря проветриванию, было полегче. Кости всё также ломило, а постельное было насквозь мокрым. В помещении стоял сумрак, сквозь который можно было разглядеть стол со стулом, светлый ковер, достаточно массивный шкаф и прикроватную тумбочку из дерева, на которой стояли небольшая лампа и часы. Она по-прежнему чувствовала себя хреново, поэтому мыслительный процесс даже не начинался, проще было попытаться встать и просто идти до куда получится. Но даже приподняться на локтях стало настоящей проблемой. Всё тело болело так, словно ее избивали палками несколько часов подряд. Параллельно с этим, перед глазами плыло при каждом движении, при каждом повороте головы и глаз. В конце концов, спустя несколько секунд она сдалась, точнее, её тело не оставило ей выбора. Что ж, какие еще варианты там предложил её гениальный мозг? Ах, да, точно, можно же попробовать просто свалиться с кровати и ползти до куда сил хватит. Ну, или просто попробовать позвать брата, но это было слишком умно для её состояния. Подтянув согнутые в коленях ноги, Генья оттолкнулась одной рукой от края, а второй-оперлась об пол. Стоит ли говорить, что это всё было пиздец как мучительно и по факту из-за головокружения она не видела пространства перед собой и действовала вслепую? Но отступать было уже поздно, да и бессмысленно, ведь подняться обратно самостоятельно она уже не сможет. Тем временем обе руки оказались на полу, верхняя часть тела свисала с кровати, а ноги упирались в стену. Толчок и девочка уже валяется на полу. Тело и тем более голова были в ахуе. Понадобилось некоторое время, чтобы мозг перестал трястись вместе с телом, а перед глазами плыть. Что дальше? Ползти, точно. Пол был холодным, что хоть немного облегчало жар. Комната была не очень большая, но, чтобы добраться до двери всё равно понадобилось около двух минут, хотя в обычном состоянии этот путь занял бы не более двух секунд. Каждые пять секунд приходилось делать перерывы, чтобы успокоить мир перед глазами, который так и норовил расплыться. К счастью для Геньи, дверь была слегка приоткрыта и не пришлось утруждать себя поднятием своего кожаного мешка с костями и органами. Толкнуть дверь тоже оказалось задачкой со звездочкой и на это ушло как минимум секунд 30. И вот, наконец-то свобода.  Квартиру разглядывать она даже не пыталась, так что просто двигалась почти что на ощупь туда, откуда шёл мягкий желтоватый свет. Слух, к слову, тоже словно отключился. Проще было сказать, что в этот момент у неё работало как надо. Например, чувствительность работала на максимум и отдувалось за всё остальное. Она прекрасно чувствовала, как противно липнет ее одежда к мокрой от пота коже, как спутанные сальные волосы прилипали к лицу и застилали бы обзор, если бы она, конечно, могла сейчас видеть что-то не как через заляпанное старое стекло. Линолеум был освежающе холодным, но мокрое тело постоянно прилипало к нему, из-за чего передвижение становилось еще более неприятными сопровождалось скрипом. Генья как-то пропустила момента, когда свет загородила какая-то фигура, которая сразу же подхватила ее под руки и резковато поставила на ноги, которые само собой не держали и подкашивались. Она бы обязательно упала бы пластом и лицом вниз, если бы ее не удерживали в вертикальном положении. Кажется, ей что-то говорили, возможно даже на повышенных тонах, но слова не могли прорваться сквозь толщу воды, под которой девочка словно находилась, получалось разобрать только отдельные слова и словосочетания, которые не имели для неё особого смысла, вроде «нахуя», «ты» и что-то типа «позвать» и «постельный режим». Похоже, что неизвестный понял, что разговаривает сейчас со стенкой и даже какая-нибудь собака его поняла бы лучше, чем это тело в полубессознательном состоянии. Оставив попытки ей что-то донести, он просто подхватил Генью на руки, чем вызвал очередную волну боли и головокружения и как в следствие тошноту, и понёс ее куда-то. Судя по направлению, обратно в комнату, из которой она с таким огромным трудом вырвалась. Сильные руки быстро сменились мягкой прохладной постелью и остывшим одеялом. Голосовые связки отказывались выполнять свою прямую функцию и выдавать слова, вместо простого мычания или стона от очередной вспышки перед глазами и тряски мозга, пока параллельно кости ломило так, что мысленно несчастная уже молила бога прибрать ее к своим рукам и избавить от страданий, но он явно не слышал её мольбы или не хотел слышать.  Внезапно она почувствовала, как ее приподнимают и помогают принять вертикальное положение. От постоянной смены положения тошнота подбиралась всё ближе к горлу и душила своим омерзительным привкусом. Слюны стало больше, но её не получалось проглотить, так что она просто скапливалась во рту пока не начинала вытекать, пачкая подбородок и постельное. В следующую секунду на ее коленях уже лежал тазик, а волосы сзади кто-то заботливо придерживал рукой, чтобы те не лезли в лицо. Это было очень кстати, потому что через долгие 20 секунд ее всё-таки вырвало и опять желудочным соком и желчью, что противно царапала горло. Слёзы размывали и без того нечёткую картинку перед глазами, а из носа текли сладковатые сопли. К счастью, на этот раз всё закончилось быстрее, ведь желудок был и без того пустой. Пока она пыталась отдышаться, рука, державшая волосы, переместилась на спину, придерживая, а другая убирала тазик с еёзеленовато-жёлтой блевотой в сторону.  Позже она не вспомнит как прошла её первая неделя в новом доме. Она не вспомнит ни того, как она выползала из комнаты, ни того как брат каждый раз брал её на руки и относил обратно в постель, ни того как он подставлял ей таз для блевоты, ни того как тот после давал ей такую желанную воду и успокоительные и укладывал обратно, аккуратно протирая сестринское личико от пота, слюней, соплей, слёз и остатков рвоты. И тем более она не вспомнит как каждый раз хватала из последних сил аники за руку, пока тот умывал её влажным прохладным полотенцем, и ,узнавая в этой неразличимой фигуре самого родного ей человека, начинала ластиться к ней, такой шершавой и грубой от постоянной работы и тренировок, плача и шепча извинения, слова любви, отчаянные мольбы не бросать её и просто бессмыслицу. Или того, как она, несмотря на боль, набрасывалась на него и начинала орать в лицо обвинения, мол, бросил меня одну, когда я больше всего в тебе нуждалась или что не вспоминал он её все эти годы и ему на неё на самом деле всё равно. Ее крики были до того громкими, что Санеми приходилось прижиматься к ней со спины и закрывать её рот рукой, а второй обхватывать поперёк туловища, удерживая руки, чтобы та не навредила ему или себе, терпеть укусы. Соседям было вовсе необязательно знать какой ад творится в их квартире. Со стороны это было похоже на уродливое подобие объятий. Она никогда не увидит и не узнает каким было выражение его лица в такие моменты, прежде чем Генья в очередной раз провалится в короткий, беспокойный сон. Она не вспомнит что он ей тогда отвечал, но его слов каждый раз было достаточно, чтобы смогла перестать так обреченно хвататься за него или истерить, хотя бы на какое-то время. Никто ей не расскажет и то, что все эти 7 дней Санеми практически жил в её комнате, взяв на работе больничный и часть бумажной работы домой, дабы компенсировать свою бесполезность. Он никогда ей не припомнит того, что он её, обессиленную и страдающую от синдрома отмены, мыл, переодевал в чистое и помогал подняться, чтобы дойти до туалета. Никогда не упомянет и того, что он все эти дни кормил с ложечки, следил за тем, чтобы она не забыла принять лекарства и практически не спал.Он знает, что ей не стоит всего этого знать, иначе после их отношения будут строиться исключительно на её чувстве вины и долга перед ним, а этого допустить нельзя. Так сказали сёстрыКочо, его старые подруги-врачи, что так любезно согласились помочь советом и дать инструкцию по облегчению состояния. Они же и выписали ему рецепт на достаточно сильные успокоительные, которые само собой не могли помочь в полной мере, но без них было бы хуже. Шинадзугава благодарил всех существующих богов за то, что много лет назад он познакомился с ними, иначе пришлось бы обращаться в больницу и тогда плохо было бы обоим. Это был бы позор на всю жизнь, особенно для офицера полиции. Благодарил он и Кагая-саму, который словно видел его насквозь, видел всё и знал обо всём том аде, что сейчас творился у него дома, потому и отпустил безлишних вопросов на две недели под предлогом «сильного переутомления», чтобы любопытным коллегам не о чем было посплетничать у него за спиной, а диагноз само собой поставила ему его дорогая подруга Шинобу. Что ж, все сделали всё, что было в их силах, остальное зависело только от его любимой имото-чан Возможно, позже Генья сама вспомнит всё или часть из того, что происходило эти 7 дней, но это всё будет потом, а сейчас она проживает свой последний, седьмой день физической ломки. Дальше будет не легче, ведь уход большей части вегетативных симптомов приносит лишь временное облегчение. После физической боли всегда идёт психоэмоциональная.