Дождавшийся дождя

Петроградское небо мутилось дождем, На войну уходил эшелон. Без конца — взвод за взводом и штык за штыком Наполнял за вагоном вагон.

В этом поезде тысячью жизней цвели Боль разлуки, тревоги любви, Сила, юность, надежда… В закатной дали Были дымные тучи в крови.

И, садясь, запевали Варяга одни, А другие — не в лад — Ермака, И кричали «ура», и шутили они, И тихонько крестилась рука.

Вдруг под ветром взлетел опадающий лист, Раскачнувшись, фонарь замигал, И под черною тучей веселый горнист Заиграл к отправленью сигнал.

И военною славой заплакал рожок, Наполняя тревогой сердца. Громыханье колёс и охрипший свисток Заглушило «ура» без конца.

Уж последние скрылись во мгле буфера, И сошла тишина до утра, А с дождливых полей всё неслось к нам «ура», В грозном клике звучало: пора!

Нет, нам не было грустно, нам не было жаль, Несмотря на дождливую даль. Это — ясная, твердая, верная сталь, И нужна ли ей наша печаль?

Эта жалость — её заглушает пожар, Гром орудий и топот коней. Грусть — её застилает отравленный пар С галицийских кровавых полей…

— Александр Блок

***

      Реджинальдо ещё не привык ходить по земле. Он привык отставлять назад левую ногу и упираться каблуком в шпор мачты, когда палуба накренялась под натиском волны. Привык маршировать, замыкая строй со знаменем в руках, привык по хрустящему, грязному от крови и копоти снегу перебегать от палатки до требушетов, чтобы, срывая голос, дать команду наводчикам. После нескольких падений и дважды вывихнутой лодыжки всё же привык ходить по крышам недостроенных ледяных дворцов — в те мрачные недели, когда ему пришлось подрабатывать «поливальщиком стен»… В Гляции говорят, что вода привыкает ко всему. Она твердеет льдом, раскалывается и тает, течёт, меандрирует, обращается паром, выпадает снегом и снова твердеет льдом… Но к земле он ещё не привык. Когда вода встречает землю, нарушается весь прекрасный, изменчивый круговорот. Тогда вода впитывается и остаётся, и вместе они рождают грязь. Это плен для обоих — он знал это не понаслышке. И всё же он шёл. По земле. К земле.       Она была мягкой. Неровной, рыхлой, мягкой и мучительно тихой. Высокие каблуки вязли в чернозёме, лакированные, начищенные до блеска носки запинались о корни, а руки, вялые из-за пары глотков рома из отцовского запаса, сделанных «для храбрости», едва успевали хвататься за стволы деревьев, чтобы сохранить равновесие. Драгоценный морозный шёлк его перчаток уже изрядно потрепался о грубую кору — из шва на мизинце выбилась нить. Реджинальдо смутно осознавал, как, подобно разбивающейся о скалу приливной волне, мерно рушится его пристойный образ. Заученным движением поправлял растрепавшиеся кудри, вынимал из нагрудного кармана платок и протирал от испарины лоб — но это было всё равно, что грести против течения.       В сезон засухи подтаивал даже расположенный в самом сердце Гляции дворец королевской семьи Хорфрост. О том, какая жара стояла в портовом городе Аррирьене, не стоило и говорить. Отец, будучи опытным путешественником, не зря предлагал свою нелепую походную панамку — о своём отказе Реджинальдо пожалел уже спустя первые полчаса вдали от берега. Теперь висевшее в зените солнце — такое, какого на севере попросту не бывает, к которому он не привык — нещадными переливами играло у него в кудрях, преломляясь о ледяной кончик носа и распадаясь на крошечные радуги. А с виска, по щеке, задерживаясь на подбородке, мерно стекали и срывались вниз капли, оставляя за ним сверкающий след из росинок.       Кап… Кап… Кап…       Когда-то он уже сидел так, на упавшем бревне, между травинок и камней, и слушал этот самый звук. Тогда он не казался ему разрушением пристойного образа, или символом капитуляции воды перед враждебной стихией. Это был просто странный, непривычный звук, которого он раньше никогда не слышал, и такое же странное, скользкое ощущение на коже. Он не мог понять, от чего у него кружится голова — впервые бывший за пределами Гляции, восьмилетний Реджинальдо ещё не до конца понимал, что такое «жара».       — Привет!       Реджинальдо испуганно съёжился и дёрнул головой так, что кудри упали ему на глаза. Мама запрещала ему разговаривать с незнакомцами, поэтому тогда он только вытер лоб рукавом рубашки и молча поднял взгляд. Вместо волос на голове у того, кто с ним заговорил, была зелёная шишечка бутона и растрёпанные чашелистики, выше пояса кожа была бледной, а ниже — бурой и волокнистой, как чернозём, а из одежды только переброшенная через плечо и повязанная на талии белая ткань, из-под которой юбочкой торчали пышные, зазубренные листья. Земляной элементаль. Всё время до этого, пока они с мамой ехали в экипаже и добирались до деревни, Реджинальдо прятался за её подолом, боясь даже смотреть в сторону местных жителей. Мама рассказывала страшные истории о том, что они живут в земле и едят непослушных водных детей — и хотя в свои восемь лет Реджинальдо уже отчасти догадывался, что это неправда — на мгновение он по-настоящему испугался.       Но этот земляной был совсем маленьким. Даже меньше самого Реджинальдо. Ещё несколько мгновений он просто стоял, перекатываясь с пятки на носок и склонив на бок голову в детском жесте искреннего любопытства, прежде чем снова заговорил:       — Ты водичка? Я раньше не видел маленьких водичек! Только больших… Они приезжают к нам летом, чтобы поливать. И… Чтобы, если огоньки придут… М-м-м… — он отвёл взгляд в сторону, задумавшись, и, так и не вспомнив слово «тушить», пожал плечами, — Ты тут тоже, чтобы поливать?       Реджинальдо сжал руки в кулачки и спрятал их в карманы, со стыдом вспоминая всё, что мама говорила о «ледянах», «приливцах» и «грязной крови» его отца. Что позорная профессия «поливальщика» — то, о чём ему даже думать нельзя.       — Н-нет… Я не… Я тут просто с мамой. Она не поливает, она… ледяния. Пожарный инспектор, — выпалил он наконец.       Молчать, позволяя обвинению в «поливании» остаться неотвеченным показалось ему страшнее, чем нарушить мамин наказ.       — О-о-о… — незнакомец сделал вид, что понял, но на деле все «водички» казались ему одинаковыми, и он понятия не имел, кто из них «поливал», а кто следил за порядком, — А кто такая «мама»?       — Ух… В смысле? — Реджинальдо сделал паузу чтобы проморгаться от попавшей в глаз со лба капли и осмыслить вопрос, — Ну, мама… Родители. У тебя нет родителей?       Незнакомец пожал плечами. Реджинальдо смутился ещё больше:       — Как ты тогда появился?.. Кто за тобой смотрит?       — Я появился из земли, как те цветочки! — земляной указал на одуванчики, проросшие прямо под бревном и мучительно изогнувшиеся в поисках солнца, — а смотрят за нами дядя Торн и дядя Ферн…       Снова покачнувшись на носках, он наконец в два пружинистых шага сократил между ними расстояние и тоже сел на бревно. Уперев локти в коленки и подперев ладошками подбородок, он наклонился к Реджинальдо, пытаясь заглянуть ему в глаза сквозь завесу из полупрозрачных кудрявых волос:       — Меня зовут Дэлион! А тебя?       Реджинальдо ещё несколько секунд молчал, словно напрочь забыл своё имя — он с изумлением изучал чужие глаза, цветом напоминавшие залитый солнцем луг. Он раньше никогда таких не видел — у водных элементалей глаза были голубые, как небо, синие, как дно океана, или серые — как грозовые тучи.       — Реджинальдо Бурун, — фамилию отца он пробубнил чуть тише, стесняясь её так же сильно, как волос и приливческой магии.       — Это два имени? — переспросил Дэлион.       — Нет, это… Имя и фамилия. У тебя нет фамилии?       — Нет… А каким из них тебя называть?..       — По имени. Реджинальдо.       — Ре… дужиру… нарьдо… Ред-жи… — попробовал повторить Дэлион, и со смущением обнаружил, что тут же забыл, как звучал правильный вариант, — Хм… А сколько тебе лет?       — Восемь.       — У-у-у… Ты уже большой! Мне только четыре. Но когда мне будет восемь, у меня распустится цветочек. Я буду красивый, как они, — он снова указал на одуванчики, выглядывавшие из-под бревна, — А когда водичкам становится восемь, у них что-нибудь распускается?       — Эхм… Нет? — Реджинальдо смущённо потёр затылок, — Но мы идём в школу.       — О! Школа! Я тоже потом пойду… В медицинскую школу. Там учат врачей! А ты в какую школу ходишь?       Реджинальдо не совсем понял вопрос. Школа в Гляции была для всех одинаковой, а место, где получают профессию, называлось институтом.       — В… Кхм… В обычную школу.       Дэлион откинулся на бревне назад, садясь поглубже, чтобы можно было свесить ноги и болтать ими — ему не сиделось на месте:       — Ух, н-ну… А кем ты будешь, когда вырастешь? Работать?       Реджинальдо сгорбился, глядя в землю, на свои начищенные туфли, голени, обтянутые чулками и выглаженные точно по стрелке брюки. Мама не разрешала ему болтать ногами и он приучился сидеть смирно, но теперь, когда рядом с ним было столько движения, ледяная неподвижность впервые показалась ему неуютной.       — Я… Я не знаю ещё. Я хочу… Путешествовать, как папа. На корабле. Но… Мама говорит, что матросом быть не «престижно». Что им мало платят, и они много пьют ром. Но папа говорит, что на корабле ещё есть работы кроме матроса… И… Что можно выучиться на капитана, или на штурмана… И я…       Реджинальдо запнулся и напрочь забыл, что хотел сказать, когда земляной элементаль придвинулся ещё ближе и, высунув язык, поймал очередную каплю, упавшую у него с подбородка. На мгновение между ними повисла тишина, и было слышно, как высоко над их головами шелестят кроны вековых дубов — безликий, осуждающий шёпот.       — Ты… Что делаешь?       — Я тебя попил, — ответил Дэлион просто, будто это была самая обычная в мире вещь, — Ты кап-кап… Тебе жарко?       Реджинальдо не сразу нашёлся с ответом. Он всё ещё пытался осмыслить услышанное и увиденное — неужели мама была права? Они действительно живут… или, по крайней мере, «появляются» в земле. И они правда «едят», правда не так, как он себе представлял — не впиваясь зубами и когтями, как снежные барсы, за которыми они с папой наблюдали в долине Белой Вуали. Они… «пьют», и уже взрослый Реджинальдо, раз за разом то окунаясь в это воспоминание, то всеми силами пытаясь выбросить его из головы, с ужасом обнаруживал, что тогда это его совсем не напугало. Когда корни, как клубок голодных змей, расползлись по земле из-под острых листьев, впитывая каждое его «кап-кап-кап»…       — Ухм… Да, тут… «Жарко», — Реджинальдо надул щёки и напускно фыркнул, как часто делала мама, когда понял, что можно пожаловаться на погоду, — Ещё немного, и я превращусь в облако.       — В облако? — с изумлением переспросил Дэлион, — И что, ты улетишь на ветру?       Корни беспокойно заёрзали по земле, он подскочил с бревна и зашагал туда-сюда — эта мысль его обеспокоила.       — Одуванчики тоже улетают… Но это когда они старые! Ты ещё не старый, тебе рано улетать. Если тебе жарко… Давай пойдём на пруд? Это совсем рядом. Там тенёк и холодно! И-и-и… можно в блинчики поиграть!       Реджинальдо в ответ только отрицательно покачал головой:       — М-м-м… Нельзя. Мама сказала мне никуда не уходить.       — У-ух… — Дэлион снова закачался взад-вперёд на носочках, пытаясь придумать, как ещё можно помочь его новому знакомому, если загадочная «мама» почему-то не давала им пойти на пруд, — Тогда давай я тебя закрою от солнца? Для нас солнце — это хорошо. Мы так кушаем!       Не успел Реджинальдо ответить, или спросить, как можно «кушать» солнце, как Дэлион снова забрался на бревно, вытянулся во весь свой крошечный рост и расправил листья — длинные, зазубренные зелёные полотна, тянувшиеся из-под хлопковой ткани почти до самой земли. Они поднялись к небу и укрыли Реджинальдо, отбрасывая ему на макушку густую тень. Его окутало облегчающей прохладой и свежим запахом хлорофилла. Он в изумлении поднял взгляд — перед его глазами лист просвечивал на солнце, и прожилки в нём были похожи на нанесённые на карту причудливые изгибы рек.       — Реджинальдо!       Строгий голос матери заставил его вздрогнуть и удариться макушкой о лист. Он оказался на удивление мягким и податливым… Он… Шмяк…       Реджинальдо замер, уставившись под ноги. На секунду в мыслях стало мучительно тихо. Он медленно отставил назад левую ногу, упираясь каблуком, за неимением шпора мачты, в корень ближайшего дерева, и обнаружил под подошвой раздавленный одуванчик. Из погнутого стебля выступила капля белого сока, а жёлтое солнышко цветка пятном растрёпанных лепестков размазалось по траве. «Я буду красивый, как они».       Реджинальдо замутило так сильно, что он пошатнулся и опёрся лбом о ствол ближайшей липы, пачкая в смоле кудри. Он больше не помнил маленького мальчика с глазами цвета солнечного луга, закрывавшего его от света. Теперь из темноты барака на него смотрел закованный в кандалы военный врач, с измученной улыбкой протягивавший к нему худые руки. Из вскрытой вены сочилась молочно-белая кровь, и от её терпкого запаха даже сейчас у Реджинальдо засвербело в носу, а горечь отдалась на кончике языка, от чего защипало глаза и очень больно сдавило за грудиной.       Он опомнился тогда, когда что-то лёгкое и колючее зацепилось за его штанину, и послышался возмущённый детский голос:       — Эй! Ты по что подножки ставишь? Я чуть не упала!       Реджинальдо с усилием моргнул и осознал, что сидит на земле, вытянув ноги и прижавшись к стволу липы спиной — и даже это даётся ему с трудом. Расфокусированным взглядом он проследил за своей штаниной, пересекавшейся с усеянной шипами детской худенькой ногой. Над ним стояла девочка лет двенадцати. Обувь — деревянные сандалии. Одежда — такая же, как и у всех земляных детей: не мешающая фотосинтезу — перекинутая только через одно плечо и чересчур короткая на бёдрах ткань. Усыпанные колючками предплечья и голени, а вместо волос — копна зелёных листьев, и только начавших распускаться коралловых цветов. «Шиповник» — припомнил Реджинальдо из ботанического справочника, который на последние полгода стал единственной занимавшей его литературой.       — Ой… Простите…       Лицо девочки округлилось от удивления и лёгкого испуга, когда она поняла, что перед ней взрослый, да ещё и иностранец. Бежавший за ней мальчик помладше, с которым они, видимо, играли в догонялки, с триумфальным «поймал!» напрыгнул ей на спину и повис у неё на плечах. Но заметив её молчание он тоже затих и повернул голову туда, куда она смотрела. Реджинальдо в ответ уставился на его макушку, похожую на кедровый росток. Там торчало несколько зелёных иголочек, все кончики которых были ещё схвачены бурой скорлупой семечка, из которого он вырос.       — Дядя капает… — заметил шёпотом мальчик-кедр, но таким громким шёпотом, что Реджинальдо его прекрасно услышал, — Это плохо?       — Я не знаю! — шикнула на него девочка-шиповник, — А ну, слезь!       Мальчик отпустил руки и плюхнулся в траву, не спуская с водяного любопытных глаз. Девочка же сделала шаг в сторону, смущённо глядя на поцарапанную её колючкой ткань чужих брюк, а потом, с беспокойством — Реджинальдо в глаза.       — Вам плохо, дядя? От жары? Тут рядом аптека, — она указала рукой куда-то вдоль тропы, — Вас проводить?       — А может, он просто напился? — перебил мальчик, для своего маленького возраста уже изрядно насмотревшийся в порту на пьяных моряков.       — А ну, цыц! — девочка щёлкнула его по семечку на макушке, и оно вместе с иголками закачалось вперёд-назад, — Нельзя такое говорить… громко.       Реджинальдо кашлянул и издал звук, скорее похожий на ударившийся о парус порыв ветра, чем на смешок, и напряжённо потряс головой. На нём сейчас не было форменного синего платка, который бы выдавал в нём матроса. Он был в своей старой военной форме — единственной имевшейся одежде, не пропахшей солью, рыбьими потрохами и тиной. И пускай он срезал с плеч эполеты и перешил воротник, земляные: работники порта, торговцы с рынка, завсегдатаи местных пабов — всё равно бросали на него косые взгляды и о чём-то перешёптывались.       Ему казалось, что смотрят они прямиком на его спрятанные под перчатками руки, и видят насквозь: как он, замыкая строй, сжимает ими древко знамени Чистого Льда. Как отдаёт ими честь, разглаживает карту и макает в чернильницу перо. Как в этих руках, не привыкших к передовой, дрожит копьё из пустотной стали. Как он судорожно хватается ими за сломанную ногу, и оттирает их о штанины, пытаясь избавиться от вязкого тепла чужой крови.       Реджинальдо одёрнул руки и прижал их к груди, когда дети уже едва ли не коснулись его рукавов — наверное, чтобы помочь подняться на ноги.       — Н-не… Не надо. Я… В порядке. Я сам дойду…       Не хватало ещё, чтобы кто-то застал бывшего гляцийского офицера рука об руку с земляными детьми. В представлении Реджинальдо это тянуло как минимум на международный скандал. Пошатываясь и нервным движением отирая лоб, он прищурился в сторону извилистой тропы, стараясь не смотреть на детей, чья частичная нагота вдруг стала его смущать, и переспросил:       — Где, говорите, аптека?       — Там, — снова указала девочка на тропу, — Идёте вперед, после развилки — направо… Там начинаются улицы. Есть большая деревянная табличка с картой, у фонтана, по ней смотрите. Улица Ильмовая, дом шестнадцать, в самом конце!       Ильмовая шестнадцать. Значит, точно это место. Реджинальдо уже выпытал тот же самый адрес у нескольких местных пьяниц, одной старушки с рынка и одного усталого стражника. Он просто уточнил — на всякий случай, потому что всё привык делать основательно.       — Там рядом кусты шиповника, — добавил мальчик и указал на свою подругу пальцем, — На неё похожи!       — Ничего не похожи! Мы разные сорта! — взъелась девочка и принялась трепать мальчика за уши, а он только залился хохотом и принялся шлёпать её по коленке:       — Пусти, пусти!       Реджинальдо кивнул им, и, спотыкаясь о корни, побрёл прочь со знакомым беспокойным чувством, будто увидел то, что видеть было не положено. Как тогда, когда подол матери, подобно сошедшей снежной лавине, укрыл его от чужих любопытных глаз, и её голос, чистый и ледяной, отчеканил полушёпотом: «Дикари»…       Потасовка между детьми кончилась так же быстро, как и началась, но Реджинальдо уже ушёл. Они ещё мгновение глядели ему вслед, а затем мальчик поднялся на цыпочки и прошептал девочке в ухо — снова так громко, что, казалось, слышала вся лесная живность:       — А вдруг это тот самый? Из-за которого доктора одуванчика уволили из тюрьмы?       — Да ну? — девочка выпучила глаза и снова оглянулась на тропинку, — Я думала он такой… Ну, весь в шрамах!       — Может, под одеждой, — предложил мальчик, беспокойно пиная землю, — Только зачем он тут ходит?       — О-о-о! Я поняла! — она расплылась в ехидной улыбке и хлопнула в ладоши, — У них свидание!       — Фу! — мальчик сморщил нос и замотал головой так, что скорлупа от семечки запрыгала, — Ты только об этом и думаешь! Ясно же, он идёт с ним поквитаться! — последнее слово, недавно вычитанное им в одной приключенческой книжке и теперь вставляемое всюду по поводу и без, он произнёс с особым пафосом.       — Поквитаться-повидаться! Ха-ха-ха!

***

      Рядом с фонтаном и правда оказалась деревянная табличка, на которой была грубо выжжена карта города, отделённого от порта небольшой рощей. Но Реджинальдо ещё долго смотрел не на неё, а на фонтан. В Гляции такого не было — большую часть года температура там была отрицательная, и ничего физически не могло так течь.       Эта конструкция из поросшего мха и мрамора, называемая «фонтаном», показалась ему причудливой, жуткой клеткой. Вода тут под какой-то неведомой силой взмывала в воздух тонкими струями и с непрекращающейся рябью падала обратно в мутную чашу. Зачем жители Аррирьена построили нечто такое? Чтобы любоваться водой? Чтобы надсмехаться над ней? Чтобы…       Реджинальдо проследил взглядом за отбившейся от толпы пожилой женщиной, тучной и тёмной, как вековой дуб — с её головы свисали пожухлые листья и, точно серьги, пара желудей. Она опёрлась на мраморный край фонтана, чтобы отдышаться, а потом протянула руки. Струйка наполнила водой её сложенные ладони, она поднесла их к губам и… выпила.       Конечно. Узорчатая клетка для воды в центре Аррирьена нужна была для того, чтобы они могли пить. Реджинальдо отвернулся прочь, даже зажмурившись на секунду, но мрачное воспоминание с запахом трухлявых пней и гнили уже было тут.       — Мы дали тебе кров.       Голос старика был шуршащим и тихим, будто кто-то шагает по опавшим листьям, а его взгляд — пронзительный взгляд из-под полей грибной шляпки — был чернее чёрной плесени, которая нередка прорастала на половицах самых близких к трюму кают.       — Но тебе жаль для нас воды?       Каждый раз, когда он говорил, у Реджинальдо снова начинала ныть нога. Пока кости срастаются, пока патрули прочёсывают лес — он застрял тут. С ними. Он мог быть в гляцийском полевом госпитале, а может, уже на родине, если бы не…       — А как же твоя «гляцийская честь»? Услуга за услугу, м?       Они окружили его. При каждом их движении слышался скрип иссохшейся древесины. Старик только едва заметно покривил рот в улыбке, не выпуская из рук опиумную трубку, когда они протянули к Реджинальдо уродливые, испещрённые грибными гифами руки, в разнобой причитая:       — Воды…       Реджинальдо с усилием сжал лоб, точно воспоминание можно было физически оттуда выдавить, и сфокусировал взгляд на деревянной табличке. Улица Ильмовая. Дом шестнадцать. И пускай карта была грубой, а местность незнакомой, с картами Реджинальдо управлялся хорошо, а на незнакомой местности ориентировался просто первоклассно. В конце концов это была его работа. Когда-то была.       Каблуки его сапог с новообретённой уверенностью застучали по мостовой. Это была уже не неровная лесная тропа — тут можно было идти уверенно, едва ли не маршем. Он шёл, пока тревожный плеск фонтана не затих в шуме города, не обращая внимания на местных, которые, как он был уверен, непременно обращали внимание на него. Шёл, не позволяя ни одному тревожному воспоминанию закрасться в мысли, вытесняя их вереницей цифр и слов — номерами зданий и названиями улиц. Хотя и место, к которому он шёл, само по себе было одновременно главным источником его тревог и единственным, что могло их унять.       «Ильмовая, 16».       Реджинальдо несколько раз перечитал написанное на табличке и только потом позволил себе оглядеть здание. Оно было двухэтажным и каменным — редкость для Хуа Ту Гуо. Вдоль стены и правда отцветали пышные кусты шиповника. У входа висела резная вывеска с сосудом Гигеи, а на двери… дощечка с надписью «закрыто».       Реджинальдо хлопнул себя по лбу и со скользким звуком, который бывает, если водить пальцами по мокрому стеклу, отёр влагу с переносицы. Конечно. Сегодня же кенотита — последний день декады, «день пустоты». Выходной.       Он обошёл аптеку вдоль стены, изучая кладку, точно это была вражеская крепость, в которой он выискивал лазейку. Ему придётся идти обратно ни с чем. А завтра — снова отнекиваться от вопросов отца, может быть, на этот раз в панамке вышагивать до сюда по лесу, через тропинки, брусчатку и этот проклятый фонтан. Он предусмотрел всё — выведал адрес, перешил форму, начистил сапоги и даже подготовил речь, но забыл о дне недели. Для бывшего стратега и штурмана, зацикленного на порядке, это был настоящий позор.       Он не мог отсюда уйти. Он… хотя бы осмотрится. Разведает территорию. Он обернулся, убеждаясь, что никто не смотрит, и заглянул в окно. Половой коврик, лестница на второй этаж, ряды стеллажей со склянками и свёртками, свисающие с потолка пучки сушёных трав, стойка со ступкой и пестиком… Аптека без аптекаря. Реджинальдо мог представить, как там пахнет — так, что свербит в носу и горчит на языке.       Наконец, он отпрянул от окна, почувствовав, что дальше пялиться будет просто неприлично, и зашагал дальше, сворачивая в переулок, чтобы обойти здание по периметру. С другой стороны оказался обнесённый узорчатой оградой задний двор, но разглядеть его было решительно невозможно — густо посаженные кустарники и раскидистое персиковое дерево заслоняли весь обзор. Калитка была заперта.       Реджинальдо постоял так ещё с минуту, не зная, куда себя деть. Он знал это чувство. Когда-то он возвращался от приюта обратно к лагерю и обнаружил обрезанный мост. Так и теперь — все пути, по которым он надеялся пройти, были перекрыты. Он не был штурманом. Он был одиноким облаком, унесённым ветром на чужую территорию, и пролитым в жалкую лужу на каком-то… Чёртовом лугу.       Он обернулся. Улица здесь кончалась, как и город — дальше был только бескрайний луг, простиравшийся до самого горизонта. Всё равно, что смотреть на море, только зелёное море, усыпанное разноцветными звёздами. У Реджинальдо снова закружилась голова — от наплыва красок, от лёгкого дуновения ветра и мягкого запаха травы. Луг. Залитый солнцем луг.       Он шагал осторожно, между стеблей, боясь наступить, сломать, раздавить. Это были не одуванчики, но тоже цветы — пускай и из них всех Реджинальдо узнал разве что пустырник. В ботаническом справочнике было ещё много непрочитанных страниц.       Так осторожен он был впервые. Ещё три месяца назад, в долине Белой Вуали, под истошный крик он топтал каблуком одуванчики, раскурочивал землю и вырывал их с корнем голыми руками в бессильной злобе. Ещё полгода назад он не отличал лютик от нарцисса, тую от ели, и дуб — от осины. Для всех них у него было одно слово — сорняки. А теперь он шёл по лугу с таким вниманием, которым раньше удостаивал одно только звёздное небо и рябящий на водной глади лунный свет.       Он огляделся и понял, что аптеки уже не видно. Со всех сторон теперь было только небо и луг, а в густой траве и цветах за ним не осталось следов. Он рефлекторно глянул в небо, но солнце стояло в самом зените, и сориентироваться по нему было решительно невозможно.       Тогда чувство, бывшее для Реджинальдо вечным тревожным спутником в мореплаваниях и военных походах, когда тучи застилали звёзды, а астролябия превращалась в бесполезный кусок латуни — чувство головокружительной потери ориентира закралось и осело у него где-то в животе. И в противовес ему, ослепительно яркое, знойное солнце продолжало мучительно стягивать лоб раскалённым ободом. Может быть, он всё-таки станет облаком. Тогда ему больше не придётся быть ни льдом, ни приливной волной. Он поднимется к небу, к звёздам, на которые всю мучительную, земную жизнь мог только с завистью смотреть. Ему больше не понадобятся каблуки — он будет очень, очень высоко.       Но был тот, кто очень не хотел, чтобы он становился облаком. Кто считал, что для этого пока «рано». И голос, мучительно похожий на его, вернул Реджинальдо обратно на залитый солнцем луг.       — Реджи?.. Это ты?       Он заслонил глаза от солнца и обернулся на звук. У него подкосились ноги и он по привычке отставил левую в сторону, но каблуку было не во что упереться. Его определённо хватил солнечный удар. Это был мираж. Это было невзаправду.       Дэлион стоял перед ним, в длинном белом платье с косым подолом, подпоясанном зелёной лентой. С такими же зелёными лентами в волосах — пышных, торчащих во все стороны жёлтых лепестках. С бинтами на худых руках, прижимавших к коленям корзинку с травами. Тонкие пальцы разжались, и она с мягким стуком упала на траву вместе с россыпью цветов. Деревянные сандалии зашуршали по траве — он шёл торопливым, спотыкающимся от волнения шагом. Реджинальдо шагнул ему навстречу. Потом вспомнил раздавленный одуванчик, глянул под ноги и запнулся на ровном месте. Все мысли смешались, вылетела из головы заготовленная речь, и солнце отбросило от его лба ослепительный блик, когда он едва не упал в траву.       — Ох!.. Реджи, осторожнее…       Его лоб встретился с мягкой, тёплой тканью, затылок окутали чужие ладони, а в голове разлилась тупая боль и тепло, такое обжигающе горячее, будто его вскипятили над открытым огнём. Ноги его больше не слушались, а весь мир накренился и покачнулся в сторону.       Это напомнило Реджинальдо его первую ночь в море в качестве матроса. Когда он был штурманом, в кормовой каюте, на комфортабельной койке он засыпал и просыпался едва ли не по часам (кроме тех случаев, когда его срочно будили подправить курс).       Теперь же, в тесном кубрике на нижней палубе, где качка была сильнее, а рядом храпело ещё с десяток других матросов, работая вахтами, Реджинальдо совсем потерял сон. Но самой большой проблемой были спальные места — гамаки. Это было всё равно, что спать на подгоняемом ветром облаке.       — Отец…       Реджинальдо попытался позвать его привычным отстранённым тоном, каким когда-то сообщал о получении диплома, о первом выходе в море, о решении отправиться на фронт… Но теперь этот тон не выходил. Его голос затерялся в скрипе балок и тросов. И он позвал снова — уже с отчаянием напуганного ребёнка:       — Пап… меня сейчас стошнит.       Пьяный храп Бернардо оборвался сиплым кряканием. Он поворочался в своём гамаке, протянул руку и успокаивающе похлопал сына по ладони.       — А ты не вцепляйся в край. Он же так накреняется. Это самое… центр тяжести смещаешь. Ты же физику учил?       Реджинальдо раздражённо выдохнул. Ему показалось, что отец издевается. Над его образованием. Над потерянной должностью и честью. Бернардо же знал, что раздражительность сына — это уже не ледяное молчание. Хотя сквозь алкогольную завесу и усталость после работы на реях он едва ли мог понять, что сказал не так.       Бернардо ещё с секунду помолчал и наконец сдвинул руку — по-отцовски взъерошить Реджинальдо волосы.       — Ты отпусти, и ляг посерединке на спину. Когда первый раз на нём спишь — конечно страшно, что упадёшь. Но это же чистая физика: палуба кренится, и гамак кренится с ней. Ты доверься ему… он тебя держит.       Бернардо напоследок ободрительно сжал сына за плечо и отстранился, поворочался и через пару секунд снова захрапел, понятия не имея, что именно сказал.       Реджинальдо разжал пальцы — из предплечья будто выкачали все силы; так же, как ещё пол часа назад он откачивал из трюма воду. Он перевернулся на спину, и грубая парусина окутала его с обеих сторон. Зажмурился до боли в глазах, но образ уже был тут. Доверься ему. Он тебя держит.       Карцер. Кирпичные стены и крошечное зарешёченное окошко, как на зло — с южной стороны. Чтобы ему было жарко. Чтобы он мучался.       Тогда, услышав скрежет за стальной дверью, он покрепче сжал в руках осколок льда. Он знал, что будет — он подслушивал разговоры стражников. Полученные им на пытках увечья нужно будет «залатать». Потому что он нужен им живой. Потому что сорняки надеются, что истинный гляциец способен на предательство.       Он медленно поднялся с койки, стараясь не греметь кандалами, и сократил расстояние до двери — на столько, на сколько позволяли цепи. Его ноги подкашивались от боли, но руки не дрожали. Он был готов — кто бы ни вошёл в эту камеру, он был готов — изуродовать, покалечить, убить. Что угодно, лишь бы не позволить какому-то сорняку штопать своё тело как рваную парусину только для того, чтобы оно выдержало очередную ночь в пыточной.       Он целился куда-то в область шеи, он уже сделал замах, когда отворилась дверь. Но его пальцы дрогнули. Он встретился взглядом с чужим испуганным лицом. С глазами цвета залитого солнцем луга.       Всё закончилось за секунду. Резкое сжатие выбило воздух у него из лёгких, ступни оторвались от земли, а запястье сдавило с такой силой, что пальцы невольно разжались. Осколок льда выскользнул из его ладони и разбился о пол, и вместе с ним — последняя надежда на достойную смерть.       Реджинальдо попытался закричать, но вышел только, быть может, сиплый, лишённый воздуха хрип. А может быть — совсем тишина. Всё равно, что быть погребённым заживо.       И он не знал, похожи ли корни на парусину, или парусина на корни. Он знал только, что всё теперь напоминает ему об этом — об ужасе, и наступившей за ним тишине, и чём-то ещё, для чего у Реджинальдо не было слова. И он знал, что просто «довериться ему» так же невозможно, как дотянуться до луны. Но и что вторая часть фразы — это несомненная правда.       — Реджи!.. Я тебя держу..