Открыто до последнего клиента

В какой момент их отношения превратились в это? Гермиона не знала. Она всегда хотела самого лучшего — для детей, друзей и потом уже для себя. Она заботилась о Роне как могла, но после трагичной гибели Джинни в июне этого года все стало хуже. Когда хлопнул камин, стрелки часов показывали около пол первого ночи. — Ты снова поздно, — устало произносит она, глядя на часы. Рон выглядит неважно. Растрёпанные рыжие волосы, потухшие глаза, мантия как обычно наизнанку. Рональд будто этого не замечал. — Я работаю, — холодно отвечает он, проходя мимо жены и идя на кухню. — ты приготовила что-нибудь или снова заказывала доставку? — Там на столе твой любимый вишневый пирог, — говорит Гермиона, останавливаясь в дверях. — Я подумала, тебя это развеселит и я могла бы… — Как это может меня развеселить? Это все, что ты готовила за день?! Она молчит. Он подходит к холодильнику, с силой открывает его и достаёт бутылку огневиски, тут же жадно припадая к горлышку. — Рон, не надо! — пытается остановить его Гермиона, но он отталкивает ее. В груди щемит от боли. Она старалась, готовила и в итоге… Снова все повторяется. Она заглядывает в комнату дочери, Розы. Девушка спит, прижав к груди плюшевого зайку. А Хьюго на 5 курсе Хогвартса. Гермиона надеялась, что у них с Альбусом Поттером все хорошо. Что им никогда не придется пройти через то, что проходит она сейчас. Она подходит к окну. Смотрит за пейзаж на улице. Дождь стучит по окну, оставляя следы. Погода идеально описывает ее настроение. Из ее груди вырывается тяжёлый вздох. Она укрывает Розу одеялом. Девушка уже окончила школу, и долгое время была безответно влюблена с одного парня с Пуффендуя, который был врагом Скорпиуса Малфоя, сына Драко. И он не ответил ей взаимностью. Гермиона чувствует, что должна остаться с дочерью. Что надо подержать ее. Всё-таки Розе не так давно исполнилось 18, и ещё этот разрыв… Роза задрожала. Заметив это, она тут же накрывает ее одеялом сильнее, пытаясь сохранить тепло. Пускай хоть у кого-то оно будет. Она садится за свой письменный стол. Идеальный порядок. Все смотрится прекрасно. Но почему в жизни самой Гермионы все так плохо? В зеркале тут же появляется ее отражение — ее волосы, забранные в хвост и слегка растрёпанные, большие синяки под глазами, уставший взгляд… Она работала очень много, пытаясь заполнить эту пустоту. Чтобы ее заметили, признали своей. Всё-таки она героиня войны. Гермиона смотрит на пустую упаковку из-под коробки пончиков. Они были очень вкусные. Клубничные, ананасовые, малиновые. Может, сходить взять ещё? В памяти тут же возникает знакомая фигура — уверенная в себе женщина, в том самом фартуке с листиками, чёрные волосы забраны в пучок, а глаза изучают обстановку, явно ища объекты для новых сплетен. «Приходите еще, " — вежливо говорит она, а лицо Гермионы при этом воспоминании озараяет широкая улыбка, будто ее наконец заметили.

***

Утро начинается как обычно. Гермиона собирается на работу в министерство. Причесывается, разбирается со своими непослушными кудряшками. Роза, обнимая свою игрушку, внимательно смотрит на то, как мама собирается. — Сегодня буду дома, хорошо? — она не смотрит на маму, отводя глаза в сторону. — Конечно, милая. Я вечером принесу тебе что-то вкусненькое, хочешь? — Конечно! Принеси пожалуйста снова те пончики, они очень вкусные! Гермиона улыбается. Она ставит себе новую цель — зайти во время обеда в ту самую кондитерскую. Кингсли выдал кучку отчетов, которые Грейнджер должна была заполнить. Она кивнула, выходя из кабинета министра. Сотрудники министерства сновали туда-сюда, что ее очень раздражало, но мысль об обеде, поселившаяся утром, грела душу. Закончив последний отчет и в очередной раз взглянув на время, Гермиона выпорхнула из кабинета. Она почти летела в кондитерскую. «Давно не ощущала такой легкости», — подумала волшебница, не обращая внимания на прохожих. Да и кто они такие, чтобы ей что-то говорить? Остановившись у заветной цели, она вошла внутрь. Запах возвращал в детство. Пахло ванилью вперемешку с корицей и чем-то яблочным. Люди сидели за столиками, обсуждая последние события. А за стойкой стояла она, принимая очередной заказ. Панси Паркинсон. Внутри Гермионы что-то дрогнуло, и она почувствовала странное волнение. Что ей делать? Что сказать? Как она тут вообще оказалась? Но Панси уже заметила ее, и ее губы растянулись в хитрой ухмылке. — О, мисс Уизли, добрый день. Будете брать то же, что и в прошлый раз? Гермиона наконец пришла в себя. — Да, пожалуйста, — кивнула она, ощущая, как дрожат руки. Панси замечает эту дрожь. Её ухмылка становится мягче, теплее. Она не говорит ни слова, но медленно, очень медленно, выбирает пончики из витрины. Клубничный. Ананасовый. Малиновый. Её пальцы двигаются плавно, будто она гладит любимую вещь. Гермиона смотрит на эти пальцы и не может отвести взгляд. Панси ставит коробку на стойку, но не сразу протягивает. Вместо этого она облокачивается, приближаясь. — Знаешь, — тихо говорит она, переходя на «ты», — у нас ещё есть лимонные. Очень кислые. Но некоторым нравится именно такая… контрастность. Гермиона сглатывает. Во рту пересохло. — Я… может, в другой раз. — Конечно. — Панси протягивает коробку. Их пальцы встречаются. — Я буду ждать. Задерживает руку на долю секунды дольше, чем нужно. Этого достаточно, чтобы Гермиона забыла как дышать. На улице она останавливается и смотрит на коробку. Потом на свои пальцы. Они всё ещё помнят тепло Панси. Что с ней происходит? Она не знает ответа. Но сердце дрожит в предвкушении следующей встречи. Вернувшись в министерство, она быстро перекусила злаковым батончиком и принялась за отчёты. Сосредоточиться было крайне сложно. По одному из них возникает вопрос, и она пошла спросить у своей коллеги, с которой они были в хороших отношениях. Но проходя мимо одного из кабинетов, услышала строгий голос Доулиша, начальника аврората. — Это просто беспредел, мистер Уизли! Без Поттера вы совсем с катушек сошли! Драка, да еще и с вашим напарником! О чем вы только думали? Гермиона не могла не зайти. — Простите, сэр, — сказала она спокойно, держа отчёты в руках и не сводя взгляд. — Я услышала и не могла не пройти мимо. В чем виноват мой муж? — Отвали и занимайся своей работой! Это МОИ ДЕЛА! — рявкнул Рон, наступая на нее. Почему внезапно стало так больно? — Я всего лишь хотела… — Ты хочешь меня контролировать! Конечно! Все хотят контролировать жалкого Рона Уизли, который давным-давно слетел с катушек! Удивительно, как Малфой не загипнотизировал тебя, как Поттера! — шипит он. — Гарри его любит! — взрывается Гермиона. — Он… — Под заклятием, да. Так утверждала Джинни! И она была права. Он заколдовал моего друга, и тебя тоже! Вы оба два идиота! И вас я считал своими друзьями! — Джинни раскаивалась, она бы не… Хлопок. В глазах защипало. Не плакать. Не здесь. В глазах Рона что-то меняется. Он тут же начинает оправдываться: — Прости, я не хотел… Гермиона, ты… Ты как? — Извините, — с трудом ответила она и выбежала из кабинета.

***

Гермиона не помнила, как выбежала из министерства. В памяти — обрывки: хлопок двери, удивлённые взгляды, чей-то оклик. Она не ответила. Не могла. Горло сдавило так, что дышать получалось только короткими, рваными всхлипами, от которых саднило в груди. Аппарация вышла кривой. Её выбросило где-то рядом с Косым переулком, у проулка между маггловской прачечной и старым книжным. Пришлось идти пешком. Ноги несли сами. Тяжело дыша, она почти бежала, сама не зная куда. Остановилась только когда уткнулась взглядом в знакомую витрину. Внутри горел тёплый, жёлтый свет. За стеклом — пустые столики, аккуратные ряды пирожных под стеклянными колпаками, и Панси. Она сидела за стойкой с книгой, подперев щёку рукой, и медленно перелистывала страницы. Спокойная. Уютная. Живая. Гермиона смотрела на неё и вдруг почувствовала, как защипало в глазах. Нет. Только не здесь. Не на улице. Она развернулась, чтобы уйти — и замерла. Потому что за спиной звякнул дверной колокольчик. — Грейнджер. Голос Панси прозвучал негромко, но в тишине пустой улицы он резанул как по живому. Гермиона не обернулась. Не могла. Если она обернётся — Панси увидит. Увидит всё: красные глаза, мокрые дорожки на щеках, эту дурацкую дрожь в руках, которую она никак не могла унять. Она услышала шаги за спиной. Медленные, уверенные. — Грейнджер. — Теперь ближе. Совсем близко. — Посмотри на меня. Гермиона зажмурилась. — Я не могу, — выдавила она. Голос сорвался в хрип. Тишина. А потом — тёплые пальцы легли на её запястье. Очень осторожно, едва касаясь, будто Панси боялась спугнуть дикую птицу. Кожа к коже — и по руке Гермионы побежали мурашки, несмотря на холод. — Можешь, — тихо сказала Панси. — Со мной — можешь. Её пальцы чуть сжались — не больно, а надёжно. И это простое давление на запястье отозвалось где-то глубоко внутри, там, где Гермиона уже год ничего не чувствовала. Она медленно повернулась. Панси стояла в шаге. В том самом фартуке с листиками, с распущенными волосами — тёмные волны падали на плечи, пахли ванилью и ещё чем-то тёплым, домашним. Её тёмные глаза скользнули по лицу Гермионы, задержались на припухших веках, на красном следе на щеке — там, где пришёлся удар. Зрачки Панси расширились. Дыхание на миг сбилось — Гермиона заметила, как дрогнула её грудь. — Кто? — спросила Панси. Голос прозвучал глухо, низко, с хрипотцой, от которого у Гермионы что-то зашевелилось внутри. Гермиона покачала головой. — Не спрашивай. — Грейнджер… — Пожалуйста. Не спрашивай. Повисла пауза. Панси смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и Гермиона чувствовала, как под этим взглядом её броня трещит по швам. Она хотела быть сильной. Хотела улыбнуться и сказать, что всё в порядке. Но вместо этого её губы дрогнули. И Панси это увидела. — Заходи, — тихо сказала она. Не спросила — сказала. — Я не могу… — Заходи, Грейнджер. Панси взяла её за руку — не за запястье, а за ладонь, переплетая пальцы. Их ладони соприкоснулись — горячая, сухая ладонь Панси и ледяная, дрожащая рука Гермионы. Контраст обжёг. Панси чуть сжала пальцы и потянула за собой. Внутри было тепло и уютно. Пахло ванилью, корицей и яблоками — густо, сладко, так, что у Гермионы закружилась голова. Горели свечи на столиках, мерцали огоньки за стеклянными колпаками. Каждая поверхность была покрыта тонким слоем муки, и в воздухе висела сладкая взвесь. Гермиона стояла посреди этого тепла, мокрая от дождя, продрогшая до костей, и чувствовала, как её трясёт. Мелко, неконтролируемо — зубы почти стучали. Панси закрыла дверь. Повернула табличку. Щёлкнул замок — этот звук прозвучал неожиданно громко в тишине. — Садись, — кивнула она на диванчик в углу, за стойкой. — Я сейчас. Гермиона послушно села. Руки всё ещё дрожали. Она сжала их в кулаки, спрятала под бёдра, но дрожь никак не унималась — она шла откуда-то изнутри, из самой середки. Панси вернулась через минуту с двумя чашками. Поставила одну перед Гермионой — какао, с маршмеллоу, как в первый раз. Пар поднимался к лицу, щекотал ноздри. — Пей, — сказала она. — Согреешься. Гермиона взяла чашку. Пальцы обожгло тепло — такое сильное, что стало больно. Она прижала ладони к горячей керамике, чувствуя, как жар расходится по коже, забирается под кожу, в кровь. Поднесла к губам. Глоток обжёг язык, горло. Какао было густым, сладким, с лёгкой горчинкой — идеальным, как всё, что делала Панси. Панси села рядом. Не напротив — рядом. Их бёдра почти соприкасались. Гермиона чувствовала тепло её тела сквозь мокрую мантию. Чувствовала запах — ваниль, корица, и ещё что-то личное, Панси — тёплое, чуть терпкое, от чего внутри разливалась странная, тягучая истома. Некоторое время они сидели молча. Панси не задавала вопросов. Не смотрела с жалостью. Просто была рядом. Слышно было, как потрескивают свечи. Как за окном стучит дождь. Как бьётся сердце в ушах — слишком громко, слишком часто. И от этого простого присутствия, от этой тишины, от этого запаха Гермиона не выдержала. Слёзы вырвались сами. Беззвучно, без всхлипов — просто потекли по щекам, тёплые и солёные, капая в какао. Она даже не пыталась их вытирать. Не было сил. Панси осторожно забрала у неё чашку, поставила на столик. Потом повернулась, взяла лицо Гермионы в ладони — очень бережно, будто она была сделана из стекла — и большими пальцами аккуратно стёрла слёзы. Кожа Панси была тёплой, чуть шершавой от муки. Гермиона чувствовала каждую линию на её пальцах, каждый перекат костяшек. И от этого простого прикосновения по телу пробежала дрожь — уже не от холода. — Ты как? — спросила Панси шёпотом. Голос низкий, чуть хриплый. От него у Гермионы сладко заныло внизу живота. И от этого простого вопроса — не «что случилось», а «ты как» — Гермиону прорвало. Она заплакала в голос, совершенно не стесняясь. Спрятала лицо в ладонях, плечи тряслись. И вдруг — руки Панси обхватили её. Прижали к себе очень крепко. Это было так, что стало невозможно дышать. Гермиона уткнулась носом в её шею — кожа Панси пахла ванилью и солью, и этим личным, тёплым, живым запахом. Она вдохнула глубоко, зарылась лицом в изгиб плеча, чувствуя, как Панси гладит её по спине — медленно, в такт дыханию. — Всё хорошо, — шептала Панси ей в волосы. — Ты здесь. Ты в безопасности. Я держу тебя. Её ладонь скользила по спине Гермионы — от лопаток до поясницы, кругами, успокаивающе. И от каждого движения по телу расходилось тепло, плавило лёд внутри. Гермиона чувствовала, как под её щекой бьётся пульс Панси — ровно, сильно. Чувствовала, как вздымается её грудь при каждом вдохе. Как её пальцы зарываются в волосы, массируют затылок, чуть оттягивая пряди. Это было слишком. И в самый раз.

***

Сколько прошло времени — она не знала. Когда всхлипы стихли, она не отстранилась. Не могла. Ей было слишком хорошо вот так — в тепле, в кольце рук, в запахе ванили. Она чувствовала, как тело Панси прижато к её телу — мягкая грудь, твёрдые бёдра, горячие ладони на пояснице. — Прости, — прошептала Гермиона в её шею. Губы коснулись кожи случайно, но по телу пробежала дрожь. — Я не должна была… — Не смей, — перебила Панси. Голос прозвучал твёрдо, но в нём вибрировало что-то ещё. — Не смей извиняться за то, что тебе больно. Гермиона отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Панси выглядела взволнованной. Щёки порозовели, губы приоткрыты, дыхание чуть сбито. В тёмных глазах плескалась буря — и что-то ещё, что-то тёмное и горячее, от чего у Гермионы перехватило дыхание. — Почему? -спросила Гермиона тихо. Голос сел почти до шёпота. — Почему ты… со мной? Почему тебе не всё равно? Панси смотрела на неё долго. Очень долго. Её взгляд скользнул по лицу Гермионы, задержался на губах, вернулся к глазам. А потом она сказала: — Потому что я люблю тебя, дура. Воздух кончился. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле. — С Хогвартса, — продолжила Панси тихо, не отводя взгляда. — Все эти годы. Каждый раз, когда я смотрела на тебя в Большом зале, каждую дурацкую стычку — это было не потому, что я тебя ненавидела. Она усмехнулась горько, но глаза оставались серьёзными. — Я думала, если буду достаточно гадкой, ты заметишь меня. Глупо, да? Гермиона не ответила. Да и не могла. В голове было пусто, и только сердце билось где-то в горле, и низ живота сладко ныл от её голоса, её близости. — Я не жду ответа, — быстро добавила Панси. — Я просто хотела, чтобы ты знала. Чтобы сегодня, когда весь мир против тебя, кто-то сказал тебе правду. Она отпустила лицо Гермионы и чуть отодвинулась. Её ладони скользнули по плечам, предплечьям — медленно, с лёгким нажимом — и остановились на запястьях. Панси держала её за руки и смотрела в глаза. — Ты можешь уйти, — сказала она. — Можешь остаться и допить какао. Можешь никогда не возвращаться. Это твоё решение. Я просто хотела, чтобы ты знала: здесь есть человек, который любит тебя. Просто за то, что ты есть. Наступила тишина. Гермиона смотрела на неё. На её тёмные глаза, в которых не было жалости — только нежность и голод. На её губы, приоткрытые, чуть влажные. На шею, где билась жилка — быстро, часто. Она чувствовала тепло её рук на своих запястьях. Чувствовала, как большой палец Панси поглаживает внутреннюю сторону — где кожа самая тонкая, где пульс бьётся так отчаянно. И от этого лёгкого, почти невесомого движения по телу пробежала волна жара. Гермиона вдруг поняла. Она хочет этого. Не потому что ей больно. Не потому что сбегает. Не потому что одинока. А потому что Панси — единственное тёплое место в этом мире. Потому что её прикосновения заставляют кожу гореть. Потому что запах ванили на её коже сводит с ума. Гермиона медленно подняла руку, коснулась щеки Панси. Кожа под пальцами была горячей, гладкой, чуть влажной — и это простое прикосновение отозвалось во всём теле дрожью. Панси замерла. Не дышала. Только смотрела — широко распахнутыми глазами, в которых отражался свет свечей. Гермиона провела пальцем по её скуле — медленно, изучая. Вниз, к уголку губ. Остановилась там, чувствуя, как под пальцем вздрагивает кожа. — Можно? — прошептала она. Панси не ответила. Только чуть приоткрыла губы — приглашение, мольба, обещание. Гермиона подалась вперёд. Медленно. Очень медленно. Она чувствовала, как между ними натягивается воздух — горячий, тягучий, почти осязаемый. Чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Чувствовала, как низ живота тянет сладко и больно. Она остановилась за миллиметр до её губ. Их дыхание смешалось. Горячее, частое, сбитое. Гермиона видела, как расширены зрачки Панси. Видела, как дрожит её нижняя губа. Чувствовала её запах — ваниль, корица, и этот личный, пьянящий, от которого кружилась голова. Она закрыла глаза. И поцеловала. Губы Панси были мягкими, горячими, чуть солёными — от её слёз или от своих, она не знала. Поцелуй начался нежно — пробующий, осторожный. Но Панси тут же ответила — жадно, глубоко, будто ждала этого всю жизнь. Одна её рука скользнула Гермионе на затылок, пальцы зарылись в волосы, чуть оттягивая — и по коже побежали мурашки. Вторая обхватила талию, прижимая ближе — так что не осталось расстояния, так что тела соприкоснулись от груди до бёдер. Гермиона задохнулась. Она чувствовала всё сразу. Слишком много всего. Ее язык скользнул внутрь рта Панси, изучая, пробуя на вкус. Почувствовала ее бедро, оказавшиеся между ее ног (случайно, намеренно?). Гермиона выгнулась, прижимаясь теснее. Стон вырвался сам — тихий, сдавленный, постыдный. Панси замерла на секунду — а потом углубила поцелуй с новой силой. Она целовала так, будто хотела съесть. Так, будто годы ожидания вкладывала в каждое движение губ, языка, зубов. Так, что у Гермионы подкашивались ноги, и только руки Панси на талии держали вертикально. Когда они оторвались друг от друга, не хватало воздуха. Гермиона тяжело дышала, прижимаясь лбом ко лбу Панси. Глаза всё ещё закрыты — она боялась открыть, боялась, что это сон. — Ты… — выдохнула Панси. Голос хриплый, низкий, дрожащий. — Это… — Я не знаю, что это, — прошептала Гермиона. Губы саднили, горели, и это было прекрасно. — Я не знаю, что будет завтра. Я ничего не знаю. Она открыла глаза. В них стояли слёзы — новые, но другие. Не горькие — сладкие. — Но я знаю одно: я не хочу никуда уходить. Я хочу остаться здесь. С тобой. Она провела большим пальцем по губам Панси — они были припухшими, влажными, и от этого прикосновения внизу живота снова вспыхнул жар. — Я хочу чувствовать это снова, — прошептала Гермиона. — Хочу тебя. Всю. Панси смотрела на неё долго. Очень долго. Её грудь вздымалась часто, зрачки были расширены так, что радужки почти не было видно. А потом она улыбнулась. Та самая улыбка — широкая, настоящая, от которой у Гермионы перехватило дыхание и сладко заныло между ног. — Тогда оставайся, — прошептала Панси, касаясь губами её губ. — На всю ночь. На все ночи. Она поцеловала её снова — медленно, глубоко, смакуя. И Гермиона позволила себе утонуть. За окном шёл дождь. Где-то там был весь остальной мир с его болью, с Роном… Но здесь, в маленькой кондитерской, среди запаха ванили и корицы, в объятиях женщины, которая ждала её годы — Гермиона наконец-то была дома. И впервые за долгое время она чувствовала себя живой.

***

Гермиона проснулась от запаха ванили. Он въелся в подушку, в волосы, в кожу — казалось, она будет пахнуть им вечность. Тёплый, сладкий, уютный. И главное — родной. Она приоткрыла глаза и замерла. Рядом спала Панси. Свет раннего утра пробивался сквозь щели в шторах, рисовал золотые полосы на сбитой простыне, на тёмных волосах, разметавшихся по подушке. Панси лежала на животе, уткнувшись носом в сгиб локтя, — беззащитная, расслабленная, совершенно не похожая на ту язвительную девчонку из Хогвартса. Гермиона смотрела на неё и не могла насмотреться. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Губы — чуть припухшие после вчерашнего, тронутые лёгкой улыбкой во сне. Плечо, открытое сползшим одеялом, — на нём темнел розоватый след, и Гермиона со стыдливым жаром вспомнила, откуда он взялся. Она протянула руку, чтобы коснуться — хотя бы кончиками пальцев, хотя бы плеча, хотя бы волос. И в этот момент в памяти что-то щёлкнуло. Дочь. Роза. Она обещала принести пончики. И не вернулась домой. Гермиона села так резко, что голова пошла кругом. Простыня сползла, открывая грудь — и там тоже хватало следов. Она торопливо натянула её, заметалась глазами по комнате в поисках одежды. Рубашка — на спинке стула. Брюки — на полу, у кровати. Мантия — кажется, вчера она бросила её в прихожей. Гермиона вскочила, натягивая рубашку прямо на голое тело, путаясь в рукавах. — Куда ты?.. Голос сзади — сонный, хриплый, низкий. От него по позвоночнику пробежала дрожь. — Что случилось? — Панси приподнялась на локте, щурясь спросонья. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка подушки — и от этой домашней, настоящей картинки у Гермионы сжалось сердце. — Я обещала дочери принести пончики, — в спешке проговорила она, хватая с пола брюки. — Вчера. Я должна была вернуться вечером. А я… — она застыла с брюками в руках. — Боже, она, наверное, с ума сходила. И Рон… При одном упоминании этого имени Панси неуловимо напряглась. Но ничего не сказала. Гермиона натянула брюки, подошла к зеркалу. Волосы — обычное безобразие, спутанные, торчащие во все стороны. Она схватила щётку, принялась расчёсывать, шипя сквозь зубы, когда щётка застревала в узлах. В зеркале отразилась Панси. Она встала с кровати — совершенно голая, не стесняясь ни капли. Подошла сзади. Медленно, как во сне. И её голова легла Гермионе на плечо. Точнее — на подбородок, уткнулась носом в шею, в то место под ухом, которое вчера сводило с ума. — Возвращайся. Два слова. Просто просьба. Она ударила прямо в сердце. Гермиона замерла со щёткой в руке. В зеркале она видела их обеих — себя, растерянную, полуодетую, с красными от недосыпа глазами; и Панси, прильнувшую к её плечу, тёплую, пахнущую сном и ванилью, с тёмными глазами, в которых не было ничего, кроме надежды. По телу пробежала дрожь. Не от холода. — Я… — голос сел. Гермиона прокашлялась. — Я вернусь. Я только… — Я знаю, — перебила Панси. Её губы коснулись шеи — легко, почти невесомо. — Ты только разберись. Я подожду. Она отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с Гермионой взглядом в зеркале. — Я всегда ждала. Подожду ещё. У Гермионы защипало в глазах. Она резко развернулась, схватила лицо Панси в ладони и поцеловала — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Благодарность. Страх. Нежность. Обещание. Панси ответила — мягко, но глубоко. Её руки легли на талию Гермионы, притянули ближе. На секунду — всего на секунду — мир перестал существовать. Потом Гермиона оторвалась, тяжело дыша. — Я вернусь, — выдохнула она. — Честно. Панси улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Гермионы подкашивались колени. — Я знаю. Гермиона выбежала на улицу. В мыслях было только одно — вернуться. Обязательно. Она хотела быстро забрать из министерства пончики, но ее остановила ее помощница. — Миссис Уизли, там внизу ваш муж. — Не сейчас, Марта. Я… Скажи ему, что я занята. Много работы. Взяв пончики, она апарировала домой. Роза сидела у двери, прижимая к себе зайку. Увидев маму, она тут же бросилась к ней. — Мамочка, я так переживала! — её голос дрогнул. — Прости, родная, прости, что задержалась, — Гермиона поцеловала дочь в макушку, порывисто обнимая её. — как ты? — Папа вечером пришел, он был в ярости! Кидал вещи и ругался. Гермиона взяла дочь за руку, и замерла. На руке была царапина. Явно свежая. — Что это, Роза? — Порезалась… — ее голос стал еще тише. — Неправда, это похоже на… Внутри все задрожало. Мерлин, он… — Я разберусь, родная моя. Никто не будет больше тебе угрожать, — Гермиона поцеловала дочь в лоб, прижимая к себе. — Он тебя больше не тронет. Я обещаю. Сейчас вернусь, — сказала Гермиона, поправляя одеяло Розы. — Только схожу кое-куда. Ты не бойся, я запру дверь. Никто не войдёт. Роза схватила её за руку. — Мам, не уходи, пожалуйста. А если он вернётся? Гермиона замерла. В глазах дочери был страх. Настоящий, животный страх. Та самая дрожь, которую Гермиона так хорошо знала по себе. Он сделал это с ней. С их дочерью. — Я запру, — повторила Гермиона, хотя внутри всё кипело. — А если кто-то попробует войти — сразу вызывай авроров. У тебя есть палочка? Роза кивнула. — Хорошо. Я быстро. Она поцеловала дочь в лоб, вышла из комнаты и заперла дверь заклинанием. Проверила — надёжно. А потом спустилась вниз и аппарировала. Не в министерство или к Панси. В «Нору».

***

Молли Уизли открыла дверь и замерла, увидев лицо невестки. — Гермиона? Что случилось? Ты бледная… — Где Артур? — голос Гермионы звучал ровно. Слишком ровно. — Мне нужно поговорить с вами обоими. Через полчаса они сидели на кухне. Гермиона рассказала всё, что происходило в последнее время. Молли побелела. Артур сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели. — Я не пришла просить разрешения, — твёрдо сказала Гермиона. — Я пришла сказать, что подаю на развод. И я сделаю всё, чтобы он никогда не приближался к детям. Молли молчала. Потом медленно кивнула. — Ты права, девочка. Мы… мы слишком долго закрывали глаза. Артур встал. — Я сам с ним поговорю. — Нет, — Гермиона покачала головой. — Не надо. Я не хочу, чтобы он знал, что я была здесь. Я просто хотела, чтобы вы знали правду. И чтобы вы поддержали Розу. Она… она испугана. Молли протянула руку, сжала ладонь Гермионы. — Ты не одна, — тихо сказала она. — Мы с тобой. С ними. Гермиона кивнула, смахивая слёзы. — Спасибо. Она аппарировала обратно в дом, проверила Розу — та спала, обняв зайку. Подошла к окну и долго смотрела на улицу. А потом достала палочку и вызвала Патронуса. Серебристая выдра легко вспорхнула с кончика палочки. — Панси, — тихо сказала Гермиона. — Мне нужна твоя помощь. Я приду, как только смогу. Но если я не приду сегодня — значит, я в «Норе» с Розой. Не волнуйся. Выдра умчалась в ночь. Гермиона села у кровати дочери и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И он будет тяжёлым. Но теперь она не одна.

***

Гермиона не спала двое суток. Она сидела в кабинете, обложившись документами, которые перечитывала уже в десятый раз. Заявление на развод. Заявление об ограничении родительских прав. Показания Розы — записанные бережно, без давления, просто её слова: «Папа был злой, он кидал вещи, я испугалась, а когда закричала, он схватил меня за руку». Царапина на руке дочери горела в памяти сильнее любого документа. Вчера она отвезла Розу к Молли. Свекровь встретила их молча, обняла внучку и только кивнула Гермионе: «Всё сделаем. Не волнуйся». Артур вызвался быть свидетелем — он видел Рона в тот вечер, видел его состояние. У Гермионы было всё. Кроме уверенности. Она посмотрела на часы. Через час — заседание Визенгамота. Она будет выступать не как министр, а как жена. Мать. Как женщина, которая наконец решилась. Сова влетела в окно, держа в лапках записку. Гермиона развернула ее. «Я рядом. В министерстве, по делам. Если что — я здесь. Твоя П.» Гермиона улыбнулась впервые за двое суток.

***

Зал Визенгамота был полон. Гермиона стояла перед судьями, чувствуя спиной сотни взглядов. Коллеги, журналисты, зеваки — все пришли посмотреть, как министр магии будет делить постель с героем войны. Кингсли Бруствер вёл заседание лично. — Миссис Уизли, вы подтверждаете, что подаёте на развод по причине… — Физического и эмоционального насилия, — твёрдо сказала Гермиона. — Да. Подтверждаю. По залу прокатился шёпот. — Можете ли вы предоставить доказательства? — Свидетельские показания моего свёкра, Артура Уизли. Медицинское заключение целителя о побоях, полученных мной… — она запнулась, но продолжила, — неделю назад. А также показания моей дочери, Розы Грейнджер-Уизли. При упоминании Розы шёпот стал громче. И в этот момент двери распахнулись. Рон влетел в зал — красный, взъерошенный, небритый. За ним безуспешно пытались поспеть авроры. — Это ложь! — заорал он. — Всё ложь! — Мистер Уизли, вы не приглашены на заседание! — Кингсли повысил голос. — Мне плевать! — Рон прорвался сквозь охрану, остановился в двух метрах от Гермионы. — Ты… ты решила меня уничтожить? При всех? После всего, что мы прошли? — Рон, не здесь, — тихо сказала Гермиона. — А где?! Где мне с тобой говорить?! Ты прячешься по кондитерским, спишь неизвестно с кем, а теперь ещё и дочь против меня настраиваешь! — Я не настраивала… — Она врёт! — Рон обернулся к судьям, к толпе. — Роза врёт! Она просто хочет, чтобы мама была счастлива, вот и выдумала! — Рон, замолчи! — голос Гермиона дрогнул. Но он уже не мог остановиться. — Ты! — он ткнул в неё пальцем. — Ты всегда была идеальной, да? Самая умная, самая правильная! А я — просто тупой Уизли, который тебе не ровня! Джинни была права — ты никогда не была частью нашей семьи! При упоминании погибшей сестры по залу пронёсся вздох. Гермиона побелела. — Ты не смеешь… — Не смею? — Рон шагнул к ней. — Я всё смею! Ты моя жена! У нас дети! А ты шлюха… Он не договорил. Потому что между ним и Гермионой вдруг оказалась она. Панси Паркинсон возникла из ниоткуда — или просто из толпы, где стояла всё это время. В своём обычном свитере, с тёмными волосами, забранными в пучок, с глазами, горящими такой яростью, что даже Рон отшатнулся. — Закончил? — голос Панси прозвучал тихо, но в наступившей мёртвой тишине его услышали все. — Ты… — Рон узнал её. — Ты! Это из-за тебя! Это ты её… — Я, — перебила Панси. — Я её. И горжусь этим. Она не повышала голос. Не кричала. Но каждое слово вбивалось в тишину зала, как гвоздь в крышку гроба. — Я та, кто подбирал её после того, как ты её ударил. Та, кто видел следы на её теле. Я та, кто держал её, когда она рыдала у меня на плече, потому что не знала, как сказать тебе правду. Рон открыл рот, но Панси не дала ему вставить ни слова. — А теперь она здесь. Перед всем магическим миром. Не прячется. Не врёт. Просит защиты для себя и для своей дочери. А ты… — она усмехнулась — страшно, одними губами. — Ты врываешься и называешь её шлюхой. При всех, кто должен видеть, кто ты на самом деле. — Заткнись! — Рон сжал кулаки. — Нет, — Панси шагнула к нему — не отступая, не боясь. — Ты хотел правды при всех? Получи. Я люблю её. Двадцать лет. С Хогвартса. Я ждала, пока ты её топтал. Ждала, пока она рожала твоих детей. Ждала, пока ты превращал её жизнь в ад. И я всё равно ждала. Потому что знала — однажды она увидит. Однажды поймёт, что заслуживает большего. Она повернулась к залу — к судьям, журналистам, коллегам Гермионы. — А вы все, — громко сказала она. — Вы все знали. Знали, что происходит за закрытыми дверями. Знали, что герой войны — не герой в своей семье. И молчали. Потому что так удобно. Потому что не хотели лезть. Она снова повернулась к Рону. — А теперь она здесь. И она не одна. Панси протянула руку назад, не оборачиваясь. Гермиона, сама не заметив как, шагнула вперёд и взяла её. Их пальцы переплелись. Перед всеми. — Мы здесь, — сказала Панси. — И мы никуда не уйдём. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Рон стоял, открыв рот, и смотрел на их сцепленные руки. Краска схлынула с его лица. Он выглядел так, будто его ударили. — Вы… — начал он. — Мистер Уизли, — голос Кингсли прозвучал как гром среди ясного неба. — Вы арестованы за попытку сорвать заседание Визенгамота, за публичное оскорбление и за угрозы в адрес истицы. Авроры, уведите его. Рон дёрнулся, но двое авроров уже взяли его под руки. — Гермиона! — крикнул он, когда его поволокли к выходу. — Гермиона, не надо! Пожалуйста! Она смотрела ему вслед. И не чувствовала ничего. — Заседание продолжается, — объявил Кингсли. — Миссис Уизли, вы хотели добавить что-то ещё? Гермиона глубоко вдохнула. Сжала руку Панси — та ответила тем же. — Да, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Я хочу, чтобы в протоколе было записано: я отказываюсь от фамилии Уизли. Отныне я снова Гермиона Грейнджер. И я… — она посмотрела на Панси. — Я подтверждаю, что состою в отношениях с Панси Паркинсон. И если для кого-то это проблема — милости прошу подать на меня в отставку. По залу прокатился ропот. Кингсли медленно улыбнулся. — Записано, — сказал он. — Заседание продолжается.

***

Через два часа всё кончилось. Развод одобрен. Ограничение прав — предварительно, до полного расследования. Роза и Хьюго остаются с матерью. Гермиона вышла из зала на ватных ногах. Панси шла рядом — всё ещё держала за руку, будто боялась, что та исчезнет. В коридоре их ждали. Молли и Артур — с красными глазами, но с улыбками. Роза — обняв зайку и сияя. И ещё кто-то. Много людей. Коллеги, которые подходили и тихо говорили: «Молодец», «Правильно», «Мы с тобой». А потом Роза подбежала и обняла сразу обеих — маму и Панси. — Ты та тётя из кондитерской? — спросила она, глядя на Панси снизу вверх. Панси растерялась впервые за весь день. — Я… да. — У тебя очень вкусные пончики, — серьёзно сказала Роза. — Мама от тебя всегда счастливая приходит. Панси посмотрела на Гермиону. В её глазах блестело. — Правда? — тихо спросила она. Гермиона улыбнулась — впервые за долгое время свободно, легко, счастливо. — Правда. Она наклонилась и поцеловала Панси. Прямо в коридоре министерства. При всех. И это было правильно.

***

Вечером они сидели в кондитерской. Все столики были сдвинуты, горели свечи, пахло ванилью и корицей. Молли принесла пирог. Артур рассказывал смешные истории из молодости. Роза заснула на диванчике, обхватив зайку и сжимая в другой руке недоеденный пончик. Гермиона смотрела на всё это и не верила. — Ты как? — тихо спросила Панси, садясь рядом. — Кажется… — Гермиона запнулась. — Кажется, я впервые за много лет чувствую, что у меня есть дом. Панси взяла её за руку. — Это только начало, — сказала она. — У нас всё впереди. Гермиона повернулась к ней. Посмотрела в тёмные глаза, в которых отражался свет свечей. — Я люблю тебя, — сказала она просто. — Я, кажется, никогда никому не говорила этого так легко. Панси улыбнулась. — Привыкай. Она поцеловала её — легко, невесомо, обещая всё, что будет дальше. За окном шёл дождь. И это было только начало.