Coffebean

      Ветер гнал по мостовой опавшие листья, кружил в разноцветном хороводе, прижимал к асфальту мокрыми ладонями, а потом снова подхватывал и швырял в промозглую серость дня. За стеклом небольшой кофейни был отдельный мир — теплый словно плед. Мир, пахнущий корицей, теплым молоком и свежей сдобой, горьковатой глубиной зерен и клиновым сиропом. Здесь время текло медленнее, и каждый мог отмерить себе ровно столько, сколько помещалось в чашку.       На самом краю зала, у высокого окна, где сливались воедино два мира — уличная суета и внутреннее умиротворение, — сидел он. Постоянный гость, который, кажется, занял этот столик в первый же день открытия кофейни и, когда не нужно было спешить и была свободная минутка, находился там. Оттуда можно было смотреть на жизнь, не участвуя в ней: на спешащих людей, на взъерошенных голубей, на бесконечную вереницу машин. Мужчина сидел, отгороженный от всего этого стеклом и тихим гулом музыки, доносящимся из колонок.       Перед ним всегда стояла чашка. Но какая — было тайной даже для него самого. Иногда это была самая маленькая чашка, в которой плескался черный, маслянистый тройной эспрессо, пахнущий жженой землей и терпкой смолой. Он пил напиток медленно, крохотными глотками, с закрытыми глазами, и казалось, что с каждым глотком мужчина сбрасывал с себя тонкий слой усталости, слой прошедшего дня. Это был необходимый ритуал очищения.       А иногда на столике появлялся высокий стаканчик, полный взбитых сливок, карамельных сиропов, шоколадной крошки и цветных посыпок — сладкий, почти детский кошмар, от одного вида которого сводило зубы. В такие дни он погружался в эту сладость длинной ложкой с особенным, почти хирургическим вниманием, как будто искал на дне не карамельное дно, а ответ на вопрос, который сам не мог сформулировать. Выбор явно зависел от оттенков дня: от тяжести облаков за окном, от того, как ломались тени на асфальте, от того, оставалось ли после работы в душе хоть немного места для чего-то светлого и беззаботного, или его нужно было создать искусственно, с помощью сахара и сливок.       За стойкой, как вечный двигатель, работал бариста с никогда не исчезающей улыбкой на губах и с перевернутым верх ногами бейджиком "Алукард". Его смех был слишком громким для этого уютного пространства, жесты — слишком размашистыми, а привычка влезать в личное пространство вопросами — "Ну как день?" "Что хорошего?" "Попробуйте это!" — вызывала у одних улыбку, а у других легкое раздражение. Но все отмечали, что этот мужчина — душа уютного кофе, да и большинство посетителей охотно подпитывались его энергией, обмениваясь парой слов, пока Алукард виртуозно взбивал молочную пену.       Но его непоколебимая уверенность, что природное обаяние, шутки и искрений интерес ко всем без исключения — универсальный ключ, раз за разом натыкалась на тихую, но прочную стену. На усталый, почти отстраненный взгляд мужчины у окна, чье имя бариста узнал, заметив наклейку "Грейнджер" на ноутбуке, однажды принесенном с собой для работы в самом тихом углу кофейни.       Алукард пробовал разные подходы: шутил, делал на его кофе особенно красивый латте-арт (даже на эспрессо попытался сделать сердце), как-то раз оставил на подносе с чашкой печенье в виде смайлика. Ответом было вежливое слово, беззвучный кивок и тот самый взгляд, в котором читалась лишь просьба миру оставить его в покое. Это молчаливое противостояние — вечной энергии жизни и хроническоской усталости — стало их негласной игрой.       И вот сейчас, взбивая очередной капучино, Алукард видел, как Грейнджер сидел у окна медленно пил маленькую чашку с темной жидкостью. Сегодня был явно "эспрессо-день" — сложный, выедающий все силы и энергию. Порция кофе была довольно быстро выпита и, на удивление баристы, гость снова подошел к стойке. Фарфор с легким стуком встретился с деревом стойки. — Еще одну чашку. Такую же, — сказал Грейнджер, даже не глядя на баристу — взгляд гостя был прикован к кофемашине, извергавшей темную струю спасительного напитка в чашку другого клиента.       Алукард, протирая питчер, замер на секунду. Повторный заказ за один вечер? От Грейнджера? Это был уже не просто день, а целое событие. — Второй эспрессо перед закатом, — голос баристы прозвучал чуть мягче, без привычной веселости. Он взял новую подогретую чашку и ловко подставил под холдер, — Это либо признак крайнего выгорания, либо... начала чего-то нового?       Захотелось ударить себя рукой по лицу. Обычно, если Алукард и флиртовал с посетителями, то не так глупо и завуалировано — просто чтобы поддержать. Шапочка молочной пенки для другого клиента чуть не совершила побег из-за дернувшей руки от легкого недовольства собой баристы.       Грейнджер медленно перевел взгляд на мужчину. Не на кофемашину, а прямо на лицо баристы. В усталых глазах что-то схожее на огонек интереса, что-то, что можно сравнить с рябью на воде от упавшей вниз капли. — Возможно, — пожал плечом Грейнджер и через секунду добавил, — Просто после работы в голове... шумно. А кофе... приглушает. Лучше, чем скрипка.       Алукард застыл с холдером в руке. Шум кофемолки, шипение пара, голоса — все это отступило куда-то на второй план — ведь не каждый день постоянный клиент говорил больше чем заказ и слова благодарности. Бариста даже и не думал, что этого человека интересует скрипка. Да, думал, что этот вечно хмурый гость мог интересоваться искусством или музыкой — слишком уж много мыслей кружилось в голове от любопытства — но именно скрипка, почему-то, ускользнула из поля зрения Алукарда.       Бариста поставил перед Грейнджером дымящуюся чашку идеального черного эспрессо и едва заметно улыбнулся. Кивнув и оплатив заказ, Грейнджер ушел на свое место, не заметив как улыбка баристы стала немного шире. Это была победа. Незаметная на первый взгляд, но победа. Может, в следующий раз разговор будет длинее?

***

      После того разговора кое-что точно поменялось.       Алукард говорил все больше и больше, а Грейнджер... на удивление отвечал. Не так много, как того хотел бариста, но отвечал. — И что сегодня будите? — раздался голос, слишком жизнерадостный для пасмурного утра. Алукард облокотился на стойку, подперев щеку рукой, — "Скорбь заблудшей души"? Или "Сахарная кома на рассвете"? У нас акция на последнюю — вторая порция взбитых сливок бесплатно для постоянных постетителей.       Грейнджер даже не поднял взгляд для ответа, продолжая изучать строчки чуть пожалтевшей от времени книги, — Темный американо. Без всего. С собой. — Ого, — свистнул Алукард, уже взяв бумажный стаканчик и ловко жонглируя им, принялся за заказ, — Значит, день выдался тяжелым? Демоны достучались до святая святых и заставили работать еще больше? — Просто кофе, Алукард. Без твоих фразочек, пожалуйста, — тихо, но четко произнес Грейнджер, сдерживаясь от желания помассировать виски от усталости, и на секунду поднял уставший взгляд.       Через несколько минут на столик перед Грейнджером с легким стуком был поставлен стаканчик с американо, на крышке которого маркером было нарисовано недовольное лицо с клоунским носом, а под ним кривыми буквами: "Выпей меня, и может, появится улыбка. Или изжога. 50/50".       Уголок губ Грейнджера дернулся в подобии улыбки. Мужчина стер рисунок салфеткой, но прежде чем отпить, все же взглянул за стойку. Алукард поймал чужой взгляд и махнул рукой. — Удачи на работе, — улыбнулся чуть шире бариста.       Ответом послужил кивок головы и тихое "Взаимно".

***

      Самый обычный, ничем не примечательный день, только небо давило на плечи мокрой ватой, готовясь к зимним холодам, а в кофейне пахло яблочным штруделем, который нравился очень большому колличеству посителей кофейни. Грейнджер, как и всегда, сидел у окна, но перед ним не было чашки. Вообще ничего не было — он просто смотрел на улицу. Непривычно.       И наблюдавший за ним Алукард чуть сощурился, замечая чуть большие и темные, чем обычно, круги под глазами и тот факт, что кожа посетителя была на тон светлее обычного. Вывод напрашивался сам собой: устал. Но сегодня — особенно.       Минута. Две.       И бариста не выдержал. Вышел из-за стойки, не забыв попросить сменщицу подменить в случаи заказа, взял стул и сел напротив, на удивление мужчины ничего не сказав.       Грейнджер перевел взгляд на мужчину. В глазах не было удивления или раздражения — просто смотрел и ждал что этот человек скажет и скажет ли. — Ты чего? — спросил Алукард довольно тихо, без привычного энтузиазма, положив руки на спинку стула, а на них голову, — Что-то случилось? — Ничего, — ответил Грейнджер, — Совсем.       Бариста не стал спрашивать дальше. Вместо этого он встал, ушел за стойку и через минуту вернулся с двумя чашками. Одну поставил перед Грейнджером — черный эспрессо, такой же, какой хмурый гость всегда брал в первой половине дня или когда сильно уставал от рабочих вопросов. Вторую оставил себе — капучино с высокой плотной пеной. — За счет заведения, — сказал бариста, — Я с тобой посижу.       Грейнджер посмотрел на чашку, потом на Алукарда. И молча взял напиток. Они сидели так, кажется, десять минут. Может чуть меньше — никто из них не следил за временем. Не заметил и то как зашли двое посетителей — второй бариста быстро их обслужила. За это время ветер за окном утих, а потом разыгрался с новой силой. — Спасибо, — допив кофе и поставив с тихим звуком чашку, кивнул Грейнджер, краем глаза замечая как Алукард со своей пустой чашкой поднялся, чтобы вернуться к работе. — За что? — обернулся тот. — За тихую компанию.       Алукард кивнул и искрене улыбнулся.

***

      За окном появился первый снег. Кофейню украсили к предстоящим праздникам — теперь на окнах висели гирлянды с праздничной мишурой, на каждом столике стояли маленькие елочки, а запах кофе смешивался с ароматом мандаринов и иголок ели. Гости менялись, менялись позиции в меню. Только Грейнджер все так же приходил, садился у окна и делал заказ. Но теперь он довольно поднимал голову, когда Алукард шутил. Один раз даже хмыкнул — не рассмеялся, но хмыкнул вполне отчетливо. В неверии бариста чуть не выронил стаканчик для коктеля. — Ты подожди, — сверкнув глазами, Алукард продолжил готовить елово-пряный латте, паралельно отдав заказ — выпечку и чай— посетительнице, — Я из тебя еще улыбку вытащу. Даю месяц. — Месяц? — переспросил Грейнджер с легкой тенью скепсиса на лице и даже убрал обратно в карман переполненный сообщениями с работы телефон. Мужчина явно захотел усмехнуться, но не стал, вместо этого поправил вечно норовивший соскальзнуть шарф. — Хорошо, две недели. Но тогда я буду использовать тяжелую артиллерию. — Какую?       Алукард задумался. Перевел взгляд на полку с сиропами, потом на витрину с десертами, потом снова на Грейнджера. — Еще не придумал. Но ты узнаешь.       Грейнджер, расстегивая пальто, лишь приподнял бровь. — Буду ждать с ужасом, — забирая кофе сказал он и направился на свое любимое место чтобы расположиться с ноутбуком у розетки.

***

      Ждать с ужасом пришлось недолго. Вечер понедельника, когда уже почти все гости ушли, и кофейня была почти пуста, Алукард решил действовать. — Грейнджер, серьезный вопрос, — бариста загородил гостю путь к выходу, не забывая при этом протирать блестящий питчер, — Ты когда заказываешь свой "Взрыв поджелудочной в розовом облаке", ты действительно это пьешь? Или просто копишь коллекцию фото для соцсетей "Гадости, которые я пережил"? — Я плачу за это деньги. Значит, пью, — пожал плечом Грейнджер, делая глоток пломбирного латте с десятью пакетиками сахара и не моргнув глазом. — Значит, есть шанс, что ты когда-нибудь заплатишь и за мой ужин? — невозмутимо прговорил Алукард и тут же улыбнулся, — Шучу. Хотя…       Он точно хотел что-то сказать. Хотел, но не договорил. Грейнджер медленно поставил бумажный стаканчик на стойку, не отрывая взгляда от баристы. Алукард вдруг почувствовал, по спине пробежал табун мурашек, спрятавшись где-то на затылке. — Шутишь, — повторил Грейнджер. Без вопроса. Без интонации. Просто констатировал факт. — Ну, — Алукард кашлянул, — знаешь, я вообще-то мастер шуток. Это моя вторая специальность после идеального латте. Может, когда-нибудь, по вечерам буду в кофейне устраивать небольшой стендап... — Ты предлагаешь мне пойти с тобой на ужин? — перебил Грейнджер, и от этой прямоты у баристы дернулся уголок глаза — все-таки он перешел незаметную грань шуток. — Я… В смысле… Это был просто… — Алукард открыл рот. Закрыл. Питчер жалобно звякнул, когда его опустилли на стойку, потому что пальцы внезапно разучились держать предметы.       Тишина повисла между ними, густая, как декабрьский сироп в фирменном латте. Грейнджер смотрел на баристу с непроницаемым лицом, и Алукард уже приготовился к тому самому отстраненному взгляду, которым его награждали все это время, особенно в самом начале. — Хорошо, — сказал Грейнджер. — …Что? — Хорошо, я согласен.       Алукард моргнул. Ему показалось, что за спиной кофемашина издала звук, похожий на сдавленный смешок, но, обернувшись, бариста увидел лишь равнодушно поблескивающий хромированный бок. — В смысле? — В прямом, — Грейнджер достал из кармана пальто купюру, которой хватало с лихвой и на кофе, и на щедрые чаевые и, не спрашивая разрешения, взял Алукарда за запястье — его пальцы оказались холодными, несмотря на тепло кофейни — и чуть дернул на себя, а после сунул деньги и сложенный вчетверо клочок бумаги прямо в карман фартука. Алукард смотрел на это как завороженный, пытаясь понять когда он уснул или что могло произойти во Вселенной чтобы такое произошло. Мужчина словно через воду почувствовал через ткань тепло чужой руки, почувствовал, как сердце, прихватив с собой и стыд, и мозг, попыталось пробить грудную клетку и сбежать куда-то в сторону витрины с круассанами. — Мой номер, — спокойно сказал Грейнджер, отпуская чужое запястье, и поправил шарф, — Раз уж захотел пригласить меня на свидание, мог бы быть оригинальнее. "Заплатишь за мой ужин" — это даже не уровень старшеклассников.       Алукард попытался что-то сказать. Не смог — с губ срывалось лишь что-то нечленораздельное. — Буду ждать, когда скинешь свое расписание, — добавил Грейнджер, подхватил остывший латте и сделал последний глоток и поморщился — сахар на дне собрался густой сладкой лужицей, — До встречи.       И вышел, оставив дверь медленно качаться на петлях, впуская в кофейню клуб холодного воздуха и несколько снежинок.       Алукард так и стоял у стойки, прижав ладонь к карману фартука, где под купюрой угадывался жесткий край сложенной бумаги. — Твою ж… — только и смог выдавить бариста. Алукард достал из кармана бумажку. Развернул. Ровно одиннадцать цифр, выведенных аккуратным, чуть старомодным почерком, и ни одного лишнего слова.       Кофемашина согласно зашипела.