Valentines Day

Меньше всего Хитклиф мог ожидать букет голубых гортензий, когда услышал от Люмьера это злосчастное "У меня подарок." Четырнадцатое Февраля, день всех влюблённых, когда парочки подростков собираются, признаются друг другу в любви, дарят маленькие подарки и ходят на свидания. В напряженной деловой рутине Гедеон давно перестал чувствовать себя подростком, еще до того как стал совершеннолетним. Этот праздник, если его вообще можно было назвать таковым, по его мнению был бессмыслицей. В другой руке Уолдин держал бутылку дорогого красного вина. И если бы не этот максимально непонятный жест Уолдина, Гедеон вряд ли бы вообще вспомнил, что четырнадцатое число имеет в себе не только субботний день, который все же выдался выходным. А теперь самым приятным выходным за последние месяцы. От цветочного аромата невольно всплыл образ мамы, Гедеон вспомнил, что на этот праздник отец дарил ей букеты и дорогие украшения. Они танцевали в гостиной, мама обнимала их, было много смеха, радости, много ее... Хотя много мамы быть не могло, просто не могло, только лишь мало. И сейчас ее катастрофически не хватало. Отогнав отвратительные мысли, Гедеон забрал бутылку из рук гостя. — К чему это, Люмьер? — в голосе действительно слышалось удивление, и напущенное раздражение. — Да сними ты с себя маску ледяной царицы, Гедеон! Дома кто-то есть? — веселье, пляшущее в глазах под руку с нежностью. Уолдин избавился от своего пальто, аккуратно укладывая его на спинку кресла, ведь он же так не хочет слушать недовольные отчеты о пренебрежении дорогими вещами и манерами в чужом доме. Этот жест не укрылся от хозяина дома, из-за чего уголок губ мимолетно, словно теплое воспоминание о прошлом в одинокий вечер, дрогнул в подобии улыбки, которая сразу была стерта. Гедеон в принципе замечал все детали, особенно, когда дело касалось его. Выбившаяся прядь из уложенных волос, видимо спешил. Смятый воротник рубашки, значит приехал сразу как смог. Морщинки у глаз при улыбке, затянувшаяся ранка на губе, вечная проблема в этот сезон. — Отец в отъезде, Готье куда-то позвал друг с академии. Габриэлла как обычно по субботам, на ночь у подруги. — Ты из своих принципов цветы не возьмешь? — будто бы ему было интересно местоположение всех Хитклифов. Гортензии были невероятно красивыми. Гедеон не знал того, что означают они на языке цветов, но это его не волновало. Цокнув языком, закатив глаза, да и в общем сделав все, чтобы выглядеть как человек, делающий одолжение, он взял букет обеими руками, и Люмьер любезно освободил его, забрав вино. Влюблены ли они? О да. Они не были типичными для их возраста парами. Не ходили на свидания, не краснели при случайных взглядах и прикосновениях. Их любовь можно было сравнить с морем, всегда равномерное течение, спокойное, умеренное, и лишь иногда огромные всплески волн, накрывающие обоих с головы до ног — то страстью, то нежностью. Не важно, показывали ли они это, главное, они любили. Возможно, Гедеон никогда в этом ему бы не признался. Возможно, не признался бы себе, но Уолдину не нужны были слова. Он всегда знал все, знал все обо всех, и он просто знал, не важно откуда. Беззаботная беседа, идеально убранная комната Гедеона, вино, сидя на полу за круглым журнальным столиком, гортензии в вазе. Разумеется, и Люмьер оценил невероятную красоту партнера. Его светлые, платиновые вьющиеся волосы, спадающие по плечам. Его глаза, устало прикрытые, ясную голубизну которых можно увидеть сквозь длинные ресницы. Его розовые губы, опухшие от обжигающего алкоголя, и от него же затуманенный взгляд. Длинные, худые светлые пальцы, обхватывающие ножку бокала. Люмьер уже готов признаться, что эти пальцы для него отдельная империя. Дергающийся при глотке кадык, как он вытирает без того чистые губы большим пальцем. Да, он подсел конкретно, подсел на Гедеона Хитклифа. Спиртное расслабляло все сильнее, смех раздавался все чаще и чаще, слова вырывались сами собой, вино текло с горла в бокал, слова текли с уст в уши неконтролируемым потоком. — Я люблю тебя, Гедеон. Не признание, напоминание. Вино развязало язык, но головы обоих были чисты. Любое действие было осознанным, не пьяным. Хитклиф потянулся вперед, через стол, опрокидывая опустевший бокал на махровый ковер. Они все равно здесь, вдвоем, пьют вино и болтают о чепухе. "Сегодня можно себе не запрещать". Люмьер подался вперед, накрывая губы Гедеона своими. Вишнёвые нотки вина все еще оставались на их губах, из-за чего поцелуй становился еще мягче. Уолдину казалось, что они могут просидеть так всю ночь — притянувшись друг к другу над столиком, в самом невинном поцелуе на свете, когда Хитклиф надломил поверхность этой мысли, пуская трещины и схватив его за рубашку на груди, потянул в бок, роняя на ковер, чтобы уйти от этого чертового стола, чертвой преграды. Противился ли Люмьер, оказавшись прижатым лопатками к полу, когда над ним нависал сошедший с небес Ангел? Нет. Он бы не стал сопротивляться Гедеону, никогда и нигде. "В любви и на войне все средства хороши." — всплыла давняя, брошенная на тренировке фраза. Запястья были прижаты у его же головы, по бокам от ушей, этими прекрасными пальцами. Поцелуй за поцелуем, и это был не алкоголь, а наркотик гораздо и гораздо хуже и сильнее — влюбленность. Самое страшное оружие. Оружие, которому хотелось поддаться. Оружие, которому они поддались. Поцелуи, прикосновения, стоны от нежности, не от возбуждения. Они любили, и в этот день, и буду любить всегда. Просто сегодня можно позволить чуточку больше.