Глаза — зеркало души (Это значит, что я бездушен?)

Сокке три года, когда он впервые видит свою сестру. Морозно. На улице ночь — и она будет ещё очень, очень долго. Сокка на руках у Бато, дёргает его за волосы и греет пальцы под капюшоном из меха полярного песца-лемминга. Папа беспокойно расхаживает перед иглу. Затем оборачивается, словно почувствовав взгляд Сокки в полутьме, и ободряюще улыбается. Раздаётся плач. Громкий и визгливый. В этот момент Сокка понимает, что у него точно появилась младшая сестра. «Какой противный голос», — думает он со всей своей детской простотой. — «Это точно девчонка». Плач стихает. Мама и бабушка ещё суетятся внутри, но вдруг Анка выходит наружу со свёртком в руках. Она показывает свёрток папе, затем манит рукой Бато. Сокка подпрыгивает от нетерпения, едва не падая в снег. Свёрток кажется огромным, но когда Анка убирает слои ткани и меха, Сокка видит лишь край крохотного сморщенного личика с красной кожей. Ткань снова опускается, и Сокка с трудом отрывает от неё взгляд. — Девочка, — как всегда коротко произносит Анка. Она никогда не любила много говорить. Папа благоговейно берет малышку на руки. Сокка слышит, как его сестра забавно приглушённо кряхтит. — Её будут звать Катара, — торжественно говорит папа. — Прекрасное имя для моей прекрасной маленькой девочки. Они уносят Катару обратно в иглу, но Сокка никак не может перестать о ней думать. Она крохотная, как кукла, хрупкая и не очень-то симпатичная. Но у неё невероятные серые глаза.

***

С годами глаза Катары становятся всё красивее. Сокка нигде не видел такого цвета — светлого, почти белого, с дымной каймой и прожилками. Сокка пока не может сформулировать, о чём ему напоминают глаза Катары. Папа говорит, что они похожи на грозовое небо. Никто не восхищается её глазами так, как он. Все смотрят на них с грустью, с неприкрытой печалью, словно увидели в них что-то давно потерянное. Что-то, чего уже никогда не вернуть. Сокка не знает, нормально ли это. Обычно люди не смотрят ему в глаза. Они избегают его взгляда, как чумы — кажется, его глаза нервируют даже маму с папой и бабушку. Единственная, кто смотрит на него без страха, это Умми. Умми — жена Килака, мама Рейко. Сокке не нравится Рейко — это девочка ещё младше Катары, и с ней совершенно невозможно играть. С другой стороны, Умми всегда угощает его кусочками вяленого мяса и вареньем из морошки. Варенье Умми самое вкусное, но Сокка никогда никому этого не скажет. Умми всегда предлагает еду и другим детям, но они её не берут. Они сторонятся её, как и Сокку, если не ещё сильнее. Сокка не знает, почему. Умми добрая и красивая, а ещё у неё потрясающие глаза. Они грязно-янтарные, с прожилками цвета ржавчины. Глаза Умми кажутся немного тусклыми на фоне ярких синих глаз остальных членов племени, но Сокке они очень нравятся. Они делают лицо Умми тёплым, вызывающим мысли о домашнем очаге. Больше ни у кого нет таких же глаз. Умми особенная, как и Катара.

***

Вскоре Сокка узнаёт, что он ошибался. Однажды его папа и Бато берут его на рыбалку, и взгляд Сокки цепляется за его отражение во льду. Его глаза... Они яркие, немного пугающие — на секунду он напоминает самому себе полярного медведя-волка. Глаза Сокки жёлтые, даже золотистые. Как сок морошки, как янтарные бусины и золотые украшения из бабушкиной шкатулки. Бабушка рассказывала, что собрала все свои блестящие штучки в юности, когда путешествовала по Царству Земли. Сокка не может представить свою бабушку путешествующей — в конце концов, она старая, у неё постоянно болят колени, и она никогда не хочет играть с Соккой в догонялки. Когда Сокка озвучивает эту мысль, мама громко смеётся. Она говорит, что когда-то бабушка была молодой — совсем как она. Сокка с трудом это верит — ему кажется, что бабушка всегда была такой, какая она сейчас, и так будет всегда. Мама говорит, что он это перерастёт. Сокка сомневается, но его это совсем не беспокоит. Куда больше его занимают мысли о янтарных бусинах и золоте. О корзинах морошки, которую взрослые привозят откуда-то летом. О соке и варенье, о солнечном свете, о языках пламени очага. Бабушка любит свои украшения. Иногда она достаёт их и позволяет Катаре их перебирать. Позволяет ей неуклюже вплетать яркие бусины в мамины волосы. Рассказывает истории, вертя в руках золотой гребешок с узором в виде крадущегося крота-барсука. Бабушка любит ягоды. Она посмеивается, когда они с Катарой таскают их во время готовки, но следит, чтобы они не взяли слишком много — ведь морошки всегда очень мало. Она с любовью готовит варенье, показывая им каждый шаг в надежде, что однажды они будут готовить его по её рецепту. Бабушка никогда не отводит взгляд, словно один вид этих ярких ягод вызывает у неё боль. Сокке шесть лет, когда он обращает внимание, что родные никогда не смотрят ему в глаза, а другие члены племени стараются держаться от него подальше. Сокке шесть лет, когда он начинает думать, что, кажется, он не очень-то нравится людям.

***

Сокке десять лет, когда он понимает, что весь мир ненавидит его глаза. Весь его мир — это его племя... И от него почти ничего не осталось. Народ огня оставил после себя лишь пепел и трупы. Сокка всё ещё слышит эхо чужих криков — а может, это был и его собственный испуганный плач, когда он увидел, как пламя пожирает лица Тендо и Килака. Нож из китового уса падает в снег. Отец замечает первым. Не отворачиваясь от врага, машет рукой, и Бато покидает поле боя, чтобы схватить Сокку и унести его в безопасное место. Когда Сокка взял этот нож и тайком отправился за мужчинами, надеясь героически им помочь, он думал, что будет упираться изо всех сил, если его попытаются увести. Но он висит на руках у Бато мёртвым грузом, чувствуя, как горячие слёзы бегут по его щекам. Сокка чувствует запах горелого мяса. Ему очень, очень страшно. Почему-то он знает, что Тендо и Килака больше нет. Бато находит свою жену и швыряет Сокку ей прямо в руки. Он что-то рявкает, но Сокка не может разобрать слов. Он прижимается к груди Анки, когда они с другими женщинами прячутся от вражеских солдат. Вскоре приходит бабушка. Её взгляд, как всегда мудрый и полный невыразимой печали, в кои-то веки, скользит по его лицу. Она выглядит так, словно понимает, что произошло, без слов. Она не забирает его у Анки. Сокка задаётся вопросом, куда делись мама и Катара, но ответ он получает лишь спустя несколько часов. Мама лежит под белой тканью, там же, где и многие другие. Сокка знает, что это значит. Его рука тянется, чтобы поднять ткань и посмотреть на маму — хотя бы увидеть её лицо в последний раз. Анка его одёргивает. Катара безутешна. Она плачет так горько, что даже папа и бабушка не в силах её утешить. Она рыдает долго и надрывно, и не замолкает, пока её силы совсем не иссякают. Но прежде чем потерять сознание от шока и усталости, она смотрит на него. Она смотрит ему в глаза, и её маленькое кукольное личико искажается от ярости. Со всей злостью, на которую только способна такая хрупкая девочка, она выплёвывает: — Я ненавижу таких, как ты! Сокке нечего сказать. Все на него смотрят. Он стоит, словно остался совсем один, против всего мира. Они шепчутся, смотрят на него, будто он грязный, будто он сделал что-то ужасное. Но он этого не делал. И он ломается. Он прячется от всего мира за большим сугробом вдали от деревни. Раньше здесь резвились пингвины-тюлени, но битва их явно спугнула. Это разочаровывает Сокку ещё больше. Он не отказался бы обнять одного из них. «Что я сделал не так?» — думает он. — «Почему она меня ненавидит? Почему они все меня ненавидят?» Он чувствует сладковатый запах ягод раньше, чем чувствует, как чья-то рука опускается ему на плечо. Умми садится рядом, прижимает его к себе и протягивает ему маленькую плетёную корзинку. Сокке не нужно заглядывать внутрь. Он знает, что это ягоды. — Тебе будет не из чего готовить варенье, — шмыгает носом он. Умми пожимает плечами. — Мне они больше не нужны. Не хочу, чтобы они пропали. Ешь. Сокка запихивает горсть ягод в рот. Ему хотелось бы думать, что они на вкус, как пепел, хотелось бы выплюнуть их, но... Они сладкие. Утешающие. Он жуёт, а Умми нежно вытирает его залитое слезами и соплями лицо рукавом своей парки. — Почему? — тихо спрашивает он. — Я ничего не сделал! Холодными пальцами Умми обхватывает его голову и приподнимает. — Не ты. Это просто твои глаза, — отвечает она. — Ты хочешь от меня честности? Или я могу поступить, как твоя семья. Промолчать и уйти. Сделать вид, что с тобой всё в порядке. Время выбирать, Сокка. Чего ты хочешь? Он не думает. Лишь отчаянно кивает головой. — Скажи мне правду, Умми! Что я сделал не так? — Ты родился с этими ужасными глазами, — Умми говорит это не со злостью. Она говорит это с такой болью, словно обращается к самой себе. — О, Сокка... Глаза — это зеркало. Они показывают, где искать твою судьбу. Твою наречённую. Ту, с кем тебя свели духи. Ты понимаешь? Сокка качает головой. — Что ты имеешь в виду? — Синий, лазурный или пурпурный — это Племя Воды. Зелёный, карий или чёрный — Царство Земли. Серый — воздушные кочевники, — безжизненно перечисляет Умми. — А янтарный, золотой или даже слегка желтоватый, рыжий или цвет ржавчины... Это народ Огня, дитя. И она смотрит на него своими янтарными глазами, и с каждой секундой ужас, наполняющий тело Сокки, разрастается всё сильнее. Он вырывается из объятий Умми, подползает к кромке воды и смотрит на своё отражение с такой надеждой, словно цвет его глаз изменится сам собой. Но в отражении он видит цвет смерти. Цвет пепла и боли, цвет огня и цвет маминой смерти. — Они хотели уберечь тебя от этой боли, но боль всё равно тебя настигла. Независимо от того, знаешь ты или нет, остальные будут относиться к тебе одинаково, — Умми тихо подходит к нему сзади. — Может, однажды кто-то тебя пожалеет. Может, кто-то даст тебе шанс, как Килак дал его мне. — У Килака были сиреневые глаза, — хрипло вспоминает Сокка. Умми кивает. — Он мой уйти в Северное племя Воды. Найти её, ту, что обещана ему духами. Он остался. Лучше бы он ушёл. Может, тогда он ещё был бы жив, — говорит она с напускным безразличием. Сокка знает, что ей не наплевать. Умми любила Килака так же, как Анка любит Бато. Так же, как мама любила папу. А любил ли он её? Сокка надеется, что да. Но чем больше он смотрит на своё отражение, тем меньше он в это верит. Как можно полюбить человека с глазами цвета войны? — Что мне делать, Умми? — отчаянно спрашивает он. — Как... Как ты с этим справляешься? Женщина горько усмехается. — Никак.

***

На следующее утро Умми пропадает. Её тело находят спустя несколько дней где-то в тундре. — Ушла, чтобы убить себя, — говорят они. — Не нашла смелости себя зарезать, — говорят они. — Замёрзла насмерть, — говорят они. И Сокка слушает, спрятавшись за иглу. Почему-то он думает не о Рейко, вмиг лишившейся обоих родителей. Он думает о себе, брошенном единственным человеком, который мог разделить его боль. Сокка не позволяет себе плакать. Он идёт к отцу в надежде почувствовать тепло его объятий и услышать, что всё будет хорошо. Вместо этого он узнаёт, что мужчины собираются уйти. Сокка хочет последовать за ними. Показать, что он может принести пользу, помочь хоть чем-то, чтобы компенсировать уродство своих глаз. Папа не хочет на него смотреть. — Ты слишком молод, — бросает папа тоном, с которым невозможно спорить. — Племени нужен кто-то, кто будет его защищать. Они оба знают, что это ложь. Сокка слабый ребёнок, едва ли умеющий обращаться с оружием, а большая часть племени ни за что не повернётся к нему спиной. «Может, воины тоже мне не доверяют,» — думает Сокка. — «Может, они не хотят сражаться со мной бок о бок». Но он не решается спросить. В день отплытия папа торопливо надевает на него своё ожерелье. Это выглядит нелепо. Ожерелья из китового уса для воинов, а сокке десять, и он даже не носит волчий хвост. Чтобы обрить ему голову, нужно на неё смотреть, а папа старательно избегает его уже много-много дней. Сокка знает, что если бы не сломанная рука, Бато побрил бы его сам. От этого становится ещё более горько. Сокка будет по нему скучать. Вскоре корабли отплывают. Бабушка плачет, а Анка не роняет ни слезинки. Она не верит, что они вернутся, но не собирается оплакивать Бато, словно он уже погиб. Мама сделала бы то же самое. Катары здесь нет. Она не машет уплывающим мужчинам и не кричит им вслед — вместо этого она дуется в иглу вместе с Рэйко, которой некого провожать. Когда корабли скрываются за горизонтом, Сокка понимает, что он остался совсем один.

***

Иногда Сокка размышляет о том, почему мужчины ушли. Был ли это изощрённый способ самоубийства? Они не выходят на связь уже несколько лет, а племя держится на грани выживания. Недавно Тата и Юйхэ умерли от лихорадки, а за два года до этого грудной сын Янди умер от неизвестной болезни. Сокке тринадцать и он единственный мужчина племени, не считая нескольких маленьких мальчиков. В соседних племенах больше мальчиков-подростков и есть старики. Племя Белого Медведя, по крайней мере, хорошие соседи — благодаря старейшине, который держит молодых людей в узде, они делятся добычей и проверяют, нужна ли Волчьему племени помощь в особенно суровую погоду. Если бы они отвернулись от Волчьего племени, все эти женщины и дети давно бы погибли. Может, было бы легче, умей они обращаться с дубинками и гарпунами, но ни одну из их женщин не учили охоте или зимней рыбалке. Им пришлось учиться самим. Именно так Тата подхватила лихорадку. Иногда Сокке кажется, что на его плечах лежит весь мир. Слепой старейшина Белых Медведей давал ему советы, пока ему не разболтали о цвете глаз Сокки. Мальчики из соседних племен относятся к нему враждебно — некоторые даже нападают на него, когда он выходит на охоту без кого-то из женщин. Собственное племя ненавидит Сокку. Почти всё. Рэйко иногда его терпит, но лишь потому что он напоминает ей мать. Бедная девочка мечется между тем, чтобы жалеть его и ненавидеть его больше, чем кого бы то ни было. Бабушка всё ещё разговаривает с ним и зашивает его одежду, а Анка заботится о нём, как родная мать. Сокка знает, почему. Он — сын её сестры, и Анка никогда не смогла бы его возненавидеть. Но это лишь значит, что глаза Сокки причиняют ей ещё больше боли, чем если бы он был посторонним. Катара всё ещё его ненавидит. Может, это его вина. Может, стоило приложить больше усилий, чтобы наладить с ней отношения. Но как он может заставить её смотреть на его отвратительные глаза? Он бредёт по снегу, тихо, как призрак. В его руке дубинка. Снег почти не скрипит у него под ногами. За прошедшие годы он научился быть тихим. От этого зависит его жизнь. В заснеженной тундре сложно что-то разглядеть, но острый слух улавливает мельчайшие звуки. Едва заметный скрип снега вдалеке. Зверь. Маленький. Нельзя брезговать даже маленькой добычей. Далеко. Сокка осторожно убирает дубинку и достает лук и стрелу. Прицеливается, не глядя — всё равно ничего не рассмотреть. Снег сияет на солнце, слепя глаза. Шуршание. Скрип. Животное копает снег. Стрела свистит в полёте и попадает в цель. Вдалеке пятно снега едва заметно окрашивается в красный цвет. Сокка торопливо подходит, надеясь увидеть мёртвое животное. Это песец-лемминг, упитанный и пушистый. Но он не мёртв — он пищит и корчится, но ничего не может поделать со стрелой, торчащей из его тушки. Она медленно и мучительно отнимает его жизнь. Сокка наклоняется и вытаскивает нож, чтобы облегчить его страдания, но вдруг сталкивается с животным взглядом. У песца-лемминга тусклые янтарные глаза. Сокка смотрит на него, не двигаясь, пока смерть наконец его не забирает. Почему-то он видит в нём себя. — Нечего жалеть, — говорит Сокка то ли мёртвому песцу-леммингу, то ли самому себе. — Ты умер, чтобы другие могли выжить. Это правильно. Зачем он это говорит? В чём он себя убеждает? Сокка не знает. Он смотрит в остекленевшие янтарные глаза зверя, но видит только собственные глаза. Почти такие же. — Зачем духам делать что-то настолько жестокое? — задаётся вопросом Сокка. — Вторая половинка должна быть благословением. Но это... Выглядит как жестокая издёвка. Он вспоминает, как видел медведя-касатку, играющую с добычей, прежде чем её убить. Было ли весело наблюдать, как кто-то страдает перед смертью? Могут ли страдания быть тем даром, что он получил от духов? Сокка снова смотрит в глаза песца-лемминга. Они такие же безжизненные, как и раньше. — Такой дар мне не нужен, — шепчет он. — Я отказываюсь его принимать. И там, в заснеженной тундре, в компании туши мёртвого зверя, Сокка поднимает глаза к лицу. Пальцы касаются век. Проникают внутрь и... Больно. Больно. БОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНОБОЛЬНО