Чувак, кажется, я гей...

— Ноа, ты долбаёб? — скептически поинтересовался Николас. Он смотрел на друга так, будто он показывал ему не просто фото девушки, чья шея была обсыпана укусами и чуть синеватыми засосами, а что-то чего вообще не стоит показывать людям. — А что не так, блять? Ноа откинулся на подушки, разворачивая экран телефона обратно к себе. Комната басиста пахла вечерней свежестью и пивом. Парни выпили достаточно. Голова немного кружилась, мысли путались, но оба зачем-то продолжали делать вид, что абсолютно трезвые. Идиотская привычка. Игра, которая продолжается около семи лет со счётом 128/134, кажется… Ноа уверенно держал планку победителя, не желая проигрывать, но больной, пропитый мозг давал о себе знать, прокручивая в голове не очень привычные для него мысли. Николас же не обращал на вокалиста никакого внимания. Он достал свой телефон, прокручивая ленту в социальных сетях, пытаясь отвлечься от того, как голова начала немного кружится. Всё-таки он перебрал. Не сильно, но вполне ощутимо. До того состояния, что можно взять и сделать совершенно тупую глупость. Себастьян прищурился. Задумался. Не долго. Пара секунд, и он с ухмылкой на лице, медленно преодолел расстояние между ними. — Чё ты тут, блять, забыл? — Ник нахмурился, убирая телефон в сторону. Ноа не ответил. Он лишь увалился рядом с другом и, как бы невзначай, закинул руку ему на плечо. Они и раньше так делали. В этом не было ничего такого, поэтому Николас даже не стал ничего говорить и просто посмотрел в потолок. — А я вообще не понимаю, какие долбаёбы придумали засосы, — подал голос Руффило, посмотрев на друга. — Хрень для подростков. — Подростков? — переспросил Ноа. — Серьёзно, чувак, — хмыкнул басит. — Тебе что семнадцать? Он откинулся на подушки и сделал ещё один глоток, а после поставил бутылку на тумбочку. — Пошёл ты нахер, ладно? — вокалист нахмурился, закатив глаза. — Будто сам никогда таким не занимался. — Занимался, но не в двадцать с хуем. А ты, видимо, решил заняться этим только сейчас, — продолжал он стебать друга. Они снова замолчали. Пьяный мозг басиста прокручивал момент на сцене, когда тот чуть не выронил гитару из рук в попытках выглядеть классно на сцене. Мозг Ноа же… А в прочем это было не важно, ведь он решил просто не думать. Он решил действовать. Да, тупо. Да, Ник подумает, что он ебанулся в край или пропил последние остатки разума. «Будь, что будет. Ник тоже долбаеб. Он поймёт меня,» — подумал Ноа и придвинулся ещё ближе с улыбкой идиота к басисту. — Чувак, меня пугает твой взгляд… Николас повернул голову, встретился взглядом с этой долбанутой ухмылкой и сразу понял: сейчас будет какая-то хуйня. — Чувак, серьёзно, что за ебанутая морда? — он попытался отодвинуться, но диван был слишком узким, а Себастьян сидел слишком близко. Ноа не ответил, вместо этого он резко схватил Николаса за запястье. Пальцы сомкнулись крепко, почти больно. Руффило инстинктивно дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но Ноа уже перекинул ногу через его бедро и навалился всем весом, прижимая к спинке дивана. — Ты чё, блять?! — голос Николаса сорвался на хрип от неожиданности. Началась возня. Не та аккуратная, шутливая, а настоящая, пьяная, злая, когда оба уже не совсем контролируют силу. Николас упёрся свободной рукой в грудь Ноа, толкнул сильно, но тот только зашипел и схватил второе запястье, выворачивая обе руки вверх. Они покатились в бок. Диван скрипнул, пиво на тумбочке звякнуло, ударившись о другую бутылку, и чуть не упало. Сначала Николас оказался сверху. Прижал Ноа плечом к подушкам, коленом уперся в живот, пытаясь вырваться из захвата. — Сдавайся, придурок! — прорычал он, но в голосе уже сквозил смех пополам с адреналином. Ноа вывернулся молниеносно, стоило Нику чуть ослабить хватку. Длинные Ноги сработали как рычаг. Он одним движением перекинул Руффило на спину, навалившись сверху всеми девяносто килограммами живого, горячего, слегка вспотевшего тела. Колени по бокам от тела Ника, бёдра плотно прижаты, не давая даже дернуться. Николас рванулся, сильно, зло, всем телом. Диван прогнулся, пружины жалобно взвизгнули. Ноа перехватил оба запястья одной огромной ладонью и прижал их к подушке над головой басиста. Второй рукой уперся в плечо, фиксируя. Их лица оказались в десяти сантиметрах. Тяжёлое дыхание смешивалось. — Сдаёшься? — Ноа говорил тихо, почти шёпотом, но в голосе было столько самодовольства, что хотелось врезать. — Пошел нахуй, — выдохнул Николас, дергаясь ещё раз. Тщетно. Ноа сидел намертво, давил весом, не давая ни миллиметра пространства. Николас выгнулся дугой, пытаясь сбросить его бёдрами. Движение вышло слишком резким, слишком близким. Ноа только усмехнулся шире и наклонился ниже. Горячее дыхание скользнуло по шее Ника, прямо под ухо. — Давай я тебе тоже парочку поставлю, а? — прошептал он, губы почти касались кожи. — Только попробуй, ебанутый, — прорычал Николас, но голос уже предательски дрогнул. Зрачки расширены, щёки горят, сердце колотится так, что, кажется, Ноа это слышит. Слишком нетипичная реакция тела, которую Николас всеми силами старался игнорировать. Какого хуя происходит вообще? Ноа медленно опустил голову. Сначала просто дыхание. Горячее, влажное. От него по коже пробежали мурашки. Потом губы мягко прижались чуть ниже мочки уха. Николас дёрнулся, напрягся всем телом, но хватка на запястьях только усилилась. Себастьян втянул кожу медленно, с наслаждением, не сильно, но достаточно, чтобы оставить влажный, горячий след. Один. Долгий. Потом второй. Ниже, вдоль линии шеи, ближе к ключице. Зубы слегка царапнули кожу, и Николас невольно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Это звук был другим, не таким, будто ему больно. Скорее приятно. Ноа отстранился на пару сантиметров, посмотрел сверху вниз. Глаза блестели смесью триумфа и какой-то странной непривычной похоти. — Ещё один? — тихо спросил он. Николас смотрел на него, тяжело дыша, с горящими ушами и уже проступающими тёмно-розовыми пятами на шее, кожа горела, каждый вдох тянул за собой лёгкую пульсирующую боль от этих меток. Ноа наклонился медленно. Влажное дыхание обожгло кожу, заставив мелкие волоски на затылке встать дыбом, а по позвоночнику пробежать холодную волну. Николас сглотнул. Кадык дёрнулся, натянув кожу ещё сильнее. Губы Ноа снова коснулись кожи. Чуть влажные от слюны, они прижались плотно, почти жадно. Язык скользнул по пульсирующей венке. Он начал медленно втягивать кожу. Давление нарастало — сначала лёгкое, потом сильнее, глубже. Кровь прилила мгновенно, кожа под губами натянулась, нагрелась, стала почти болезненно чувствительной. Когда Ноа конец оторвался с тихим влажным звуком, на шее расцвело тёмно-бордовое пятно с чёткими, чуть припухшими краями. Николас дёрнулся всем телом, мышцы сократились, внизу живота резко потяжелело. Пьяный мозг уже не фильтровал действия. Ноа хотелось только ещё раз втянуть в рот солоноватую кожу, почувствовать биение пульса на языке, оставить новый след. Он потянулся опять, скользнул языком по шее, но в этот раз пустил в ход зубы. Сначала легкое касание холодной эмали, потом давление. Он прикусил кожу, потянул её, зажав между зубами, медленно, ощутимо. Николас прогнулся в позвоночнике, лопатки вдавились в подушку. С губ сорвался низкий дрожащий стон. Зубы Ноа сжались чуть сильнее. Острая, сладкая боль прострелила тело от шеи прямо в пах. Язык сразу же смягчил укус, прошёлся по уже саднящей коже. Тёплый, мокрый, успокаивающий и одновременно разжигающий. Николас уже не думал. Только чувствовал. Приятная тяжесть Ноа на бёдрах, его колени, сжимающие бока в такт движениям языка, горячие ладони, всё ещё давящие на запястья. Кожа под футболкой вспотела, ткань прилипла к спине и груди. Ноа расслабил пальцы. Запястья Ника освободились, но вместо того чтобы оттолкнуть, Николас поднял руки. Пальцы зарылись в волосы Себастьяна, влажные у корней, чуть липкие от пота, горячие. Он сжал их сильно, почти грубо, и прижал голову друга к своей шее, вдавливая лицо в кожу. — Н-ноа, — выдохнул он хрипло, голос сорвался. И всё. Конец. Именно в тот момент всё пошло далеко не по плану. Если раньше ещё можно было как-то остановиться, перевести всё в шутку, списать на алкоголь, то теперь сгорел последний хлипкий мостик, соединяющий их с остатками рациональности. Себатьян и раньше заводился от того, как его имя произносят во время стона, но сейчас… Ноа издал низкий, рваный стон. Вибрация прошла сквозь Николаса, как электрический разряд. Горячее дыхание обожгло свежий укус, и член Ника дернулся в штанах так резко, что стало больно. Ткань джинсов натянулась, головка уже пульсировала, оставляя влажное пятнышко на белье. Бёдра Николаса двинулись инстинктивно, ища больше контакта, больше давления. Себастьян почувствовал толчок снизу. Твёрдый, горячий, настойчивый. Его собственный член ответил мгновенно. Тяжелый, он прижался к бедру Николаса через два слоя грубой ткани. Жар, давление, лёгкое трение при каждом движении. Всё это сводило с ума. Ноа поднял голову. Припухшие губы блестели. На шее Николаса расцвели отметки — от нежно-розовых, до глубоких, фиолетовых с чёткими отпечатками зубов по центру. Некоторые уже начали опухать, кожа вокруг них горела, блестела от слюны, пульсировала в такт сердцу. Николас смотрел снизу вверх, зрачки — сплошная чернота. Пальцы в волосах Ноа дрожали, ногти мягко царапали кожу головы. Он тяжело, прерывисто дышал, грудь неровно вздымалась под влажной футболкой. — Чувак, кажется я гей… — неуверенно выдохнул Ник. Ноа провел большим пальцем по нижней губе Николаса. Шершавая подушечка скользнула по влажной, горячей коже, слегка надавила, раздвинула губы. — Кажется, я тоже… — выдохнул грубо, почти неузнаваемо. И наклонился. Губы встретились. Сначала просто горячее, сухое касание, потом давление. Ноа вжался сильнее, язык скользнул внутрь, влажный, настойчивый, обвил язык Ника. Вкус соли, пива, сигаретного дыма и лёгкая металлическая нотка от прокушенной губы. Поцелуй вышел тяжёлым, мокрым, шумным. Николас ответил жадно, толкаясь языком навстречу Ноа. Одна рука всё ещё сжимала его волосы, вторая скользнула вниз по спине Себастьяна, под футболку. Ладонь легла на горячую, влажную кожу, ногти царапнули позвоночник. Ноя выгнулся от прикосновения, сильнее прижался бёдрами, соприкасаясь своим возбуждением с членом Ника. Трение было грубым, болезненным, но именно таким, какое оба сейчас хотели. Ноа отстранился от поцелуя ровно настолько, чтобы выдохнуть. Их губы всё ещё соприкасались, соединенные тонкой ниточкой слюны. Он смотрел на Николаса сверху вниз, тяжело дыша, и в этот момент увидел всё сразу. Растрёпанные волосы, мокрые от пота виски, шею всю в багровых метках, приоткрытые губы, дрожащие ресницы. И глаза. Чёрные, потерянные. Николас смотрел в ответ, не сводя взгляд. Только сглотнул, громко, заметно. Себастьян медленно провёл ладонью по его груди. Влажная ткань липла к коже, обрисовывая каждый рельеф мышц, каждый быстрый вздох. Соски уже стояли твёрдыми бугорками, проступая сквозь хлопок. Ноа зацепил один большим пальцем, слегка, почти невесомо. И Николас дёрнулся всем телом, выгнулся, тихо застонал в рот Ноа. — Чёрт… Ноа прикусил нижнюю губу Ника, просто для того, чтобы тот снова застонал. Боги, как же его заводили его стоны. Тихие, смущённые, которые он отчаянно пытался сдержать. Потом медленно потянул футболку вверх. Николас послушно, без сопротивления поднял руки. Ткань медленно сползла, цепляясь за влажную кожу. Грудь Николаса поднималась и опускалась неровно. Кожа блестела, соски напряженные. Ноа провел ладонью сверху вниз, от ключиц до пупка, медленно, ощущая каждую впадинку, каждую дрожь под пальцами. Кожа была горячей, почти обжигающей. Николас выгнулся навстречу ладони, бёдра снова дёрнулись вверх. Ноа наклонился и взял один сосок в рот. Сначала просто губами, потом языком, потом легко сжал зубами. Николас вцепился в волосы Ноа обеими руками, из горла вырвался долгий, низкий стон. Зубы Ноа слегка потянули сосок, потом язык прошелся кругами — развязно, настойчиво. Рука скользнула ко второму соску, пальцы сжимали, тянули, пока Николас не начал мелко дрожать. — Н-ноа, блять… — голос сорвался на хрип. Себастьян выпустил сосок изо рта с пошлым звуком и провёл языком по центру груди вниз, по ложбинке между мышц, по рёбрам, по животу. Каждый раз, когда язык касался кожи, Николас вздрагивал, мышцы сокращались под губами. Когда Ноа добрался до джинсов, он замер. Посмотрел вверх. — Ник… — запнулся, прерывисто выдыхая, — можно? — Д-да, — еле слышно пролепетал Руффило, теряясь в этом огромном море ощущений. Ноа медленно расстегнул пуговицу. Звук молнии в тишине комнаты прозвучал оглушительно. Николас дёрнулся бёдрами инстинктивно, жадно. Ноа потянул джинсы вниз вместе с боксерами. Ткань сползала по бёдрам, обнажая напряженные мышцы, а затем полетела в какой-то угол бесформенным комком. Член Ника вырвался наружу, шлёпнув по животу с пошлым влажным звуком. Тяжёлый, твёрдый, с влажно блестящей головкой. Он дернулся от прохладного воздуха, и Ник протяжно выдохнул, сжимая рукой простыню. Ноа наклонился и провел языком по внутренней стороне бёдра, медленно, от колена вверх. Николас задрожал, ноги раздвинулись шире сами собой. Себастьян прикусил кожу там, где бедро переходило в пах, не сильно, но достаточно, чтобы оставить ещё один маленький след. Горячая, шершавая от мозолей ладонь накрыла подрагивающий член. Ноа медленно провёл вверх-вниз, потом второй раз, третий. Николас выгнулся, запрокинув голову, из горла вырвался рваный стон. Почему-то сейчас это простое действие ощущалась в тысячу раз острее. Возбуждение текло по венам расплавленным металлом, собираясь внизу живота. — Блять, Ноа… — выдохнул со стоном. — Хочешь… — Себастьян запнулся, подняв потемневшие от желания глаза, — хочешь, я возьму его в рот? Жар вспыхнул на щеках багровыми пятнам. Слишком пошло. Это прозвучало слишком пошло. А они зашли слишком далеко. Ноа смотрел на задыхающегося от желания Ника. Смотрел, как тот приоткрыл губы, чтобы поймать больше воздуха, потому что в лёгких образовалась грёбанная чёрная дыра, которая поглощала кислород с такой скоростью, что, казалось, он скоро задохнется. На щеках проступил стыдливый румянец, а глаза плотно закрыты. — Мгм… — простонал Ник, не в силах дать чёткий ответ. Ноа наклонился и взял головку в рот. Медленно обхватил губами, прошёлся языком, собирая солоноватые капельки. Николас зарычал, снова запуская пальцы в волосы Себастьяна, сжимая так сильно, что стало больно. Вокалист двигался медленно, привыкая к новому ощущению, каждый раз беря чуть глубже, чем в прошлый, пока член не начал упираться в глотку. Щёки втягивались, губы скользили по стволу, оставляя влажный блеск. Вторая рука легла на бедро Ника, прижимая его к дивану, чтобы он не толкался так сильно, заставляя Себастьяна давиться. Николас уже не сдерживался, стонал открыто, хрипло и так чертовски пошло, что член Ноа отзывался болезненной пульсацией на каждый грёбанный звук. Пот стекал по вискам и шее Ника, пересекая багровые отметки влажными линиями. — Чёрт, Ноа… стой, — из горла вырвался тяжёлый выдох, а пальцы в волосах сжались ещё сильнее, оттягивая голову назад, — Ноа, остановись, я… я так кончу. Себастьян выпустил член изо рта, всё ещё сжимая основание рукой. Губы горели, нижняя была припухшей и блестела от густой смеси слюны и смазки Ника. От подбородка тянулась дрожащая ниточка слюны, прямо к головке члена. Воздух между ними стал густым, тяжёлым. Запах стоял плотный, солёный пот, лёгкая горечь пива, кожа и мускусный аромат возбуждения, от которого у обоих кружилась голова. Ноа поднял глаза. — Ник, ты… — голос еле заметно дрогнул, — …хочешь дальше? Ну… — Д-да, — почти беззвучно выдохнул Руффило, не дав Ноа закончить мысль. — У тебя есть, ну… Смущение будто пережало горло липкими пальцами. С каких вообще пор два взрослых человека не могут назвать базовые вещи своими именами? — Есть, да, — слишком резко отозвался Себастьян. — В моей сумке. Я сейчас принесу. Николас тихо, нервно усмехнулся. Щёки вспыхнули ещё ярче. — Ты всегда таскаешь с собой полный набор, да? — хрипло пошутил он, пытаясь разрядить обстановку. — Авось перепадет? Ноа фыркнул, короткий, короткий нервный смешок вырвался из груди. Он тряхнул головой, волосы упали на глаза, прилипая ко лбу. — Заткнись, придурок… — пробормотал он, но в голосе ощущались нотки облегчения. Он неловко поднялся. Член давил в джинсы так, что каждое движение отдавалось острой, болезненной пульсацией. Через минуту вернулся — в одной руке блестел фольгированный квадратик, в другой — маленькая бутылочка смазки. Николас за это время успел сесть на диване и прикрыться подушкой. Зачем? На этот вопрос ответа у него не было. Просто почему-то смущение достигало своего апогея, когда взгляд Ноа мог выцепить его силуэт из общей картины полностью, а не только часть. Руффило протянул руки, и Ноа кинул ему презерватив и смазку, а сам принялся стягивать с себя одежду. Когда с лишними предметами гардероба было покончено, он опустился между ног Николаса, силой отобрал подушку, за которой Ник прятался и жадно впился в его губы, толкая назад, чтобы он снова лёг. Николас слышал щелчок открывающейся крышечки, и в нос ударил запах искусственной клубники, слишком сладкий, почти чужой среди их собственного густого, животного аромата. Ноа выдавил на пальцы щедрую порцию холодного геля и стал растирать его, разогревая. Николас медленно раздвинул ноги шире. Движение вышло стыдливым, колени слегка подрагивали. Ноа осторожно коснулся пальцами входа. Колечко мышц мгновенно сжалось, и Ник шумно выдохнул сквозь зубы, разрывая поцелуй. Ноа уткнулся лбом в его лоб, целуя переносицу лёгкими, невесомыми касаниями. — Расслабься, Ник… Николас длинно прерывисто выдохнул, а Ноа медленно надавил на вход. Палец вошёл на одну фалангу, туго, обжигающе жарко. Внутри было невероятно горячо, мышцы обхватывали палец плотно, пульсируя в такс сердцу. Николас зашипел, пальцы вцепились в простыню так крепко, что костяшки побелели. — Агх, медленнее, — жалобно заскулил басист. — Хорошо, — Ноа продолжал нежно целовать его. Сначала в лоб, потом в висок, спустился к скуле, а после нашел его губы, перехватывая горячее дыхание. Себастьян подождал, пока мышцы не начали медленно расслабляться, а потом начал двигать пальцем. Крошечные, почти незаметные поступательные движения. Каждый раз, когда палец входил чуть дальше, он чувствовал, как горячие стенки скользят по коже, как они сжимаются и разжимаются. Ноа добавил второй палец, и давление стало острее. Николас выгнулся и тихо застонал, но не от боли, а от странной, глубокой полноты. Смазка плавилась и стекала по пальцам, по ягодицам Ника, капала на диван тёплыми, липкими каплями. Когда подушечки пальцев нашли небольшую выпуклость и прошлись по ней, Николас резко дёрнулся, спина оторвалась от дивана, из горла вырвался громкий, развязный стон. Ноа повторил движение. Каждый раз, когда пальцы задевали эту точку, по телу Николаса пробегала горячая электрическая волна, от копчика до самых кончиков ног. Себастьян добавил третий палец, и Николас перестал сдерживаться. Развратные громкие стоны эхом переотражались от стен и возвращались назад, усиливая возбуждение. Себастьян снова прильнул губами к его лбу, тяжело дыша. Его собственный член болезненно подрагивал, но он не трогал себя, всё внимание было на лице Ника. На том, как брови сходятся к переносице, образую умоляющую складку, как губы приоткрываются шире, как глаза закатываются при каждом правильном касании. — Ноа, пожалуйста, — взгляд мутный, потерянный, но абсолютно честный. — Я хочу тебя… внутри. Всего. Пожалуйста. Ноа вытащил пальцы, движение получилось слишком резким, и Николас невольно сжался вокруг ничего, мышцы протестующе дёрнулись, вызвав короткий, жалобный всхлип. Пустота внутри ощущалась почти болезненно. Горячая, пульсирующая, будто тело само требовало вернуть то, что только что заполняло его. Ноа сел на колени между ног Ника. Руки заметно дрожали, когда он потянулся к фольге презерватива. Разорвал упаковку зубами слишком нервно, презерватив выскользнул из пальцев и упал на простыню. — Блять, руки как у пьяного, — посмеиваясь, пробормотал он, голос ломался от напряжения. — Дай сюда, — Николас потянулся руками навстречу. Ноа замер. Потом послушно протянул презерватив. Ник подхватил его не менее дрожащими пальцами и осторожно коснулся Себастьяна. От члена прямо в мозг прошла волна сладкой боли, пока Ник раскатывал тонкую латексную плёнку. Ноа взял баночку со смазкой и выдавил ещё порцию прямо на головку, позволив Нику самому распределить её по длине. Вокалист наклонился ближе, возвращая их в прежнее положение, оперся одной рукой рядом с плечом Ника, второй — направил себя. Головка коснулась входа, и Николас невольно сжался. — Скажи, если что-то будет не так. Ноа не сводил с него внимательного взгляда, дожидаясь хоть какой-то реакции. Когда Ник качнул головой, он осторожно надавил на вход. Руффило длинно выдохнул, стараясь расслабить всё тело. Головка прошла сквозь колечко мышц. Туго, обжигающе жарко даже через презерватив. Николас зашипел, пальцы вцепились в плечи Ноа, ногти впились в кожу. Боль была острой, жгучей, но быстро смешивалась с ощущением полноты и давления, которое отдавалось глубоко внутри живота. — Н-ноа, медленнее, пожалуйста… — выдохнул сквозь стиснутые зубы. Ноа замер. Он чувствовал, как мышцы Ника пульсируют вокруг него, сжимаются и разжимаются в попытке привыкнуть к размеру. Жар внутри был невыносимым — тёплым, влажным, обволакивающим. Себастьян и сам дрожал, пытаясь себя контролировать, только бы не кончить прямо сейчас просто от этих ощущений. — Ты… господи, Ник, не сжимай так, — прошипел Ноа, локоть подогнулся, и он упёрся лбом в плечо друга. — Ты такой тесный, что я сейчас кончу. Руффило всеми силами пытался расслабиться, жадно вдыхая кислород с запахом Себастьяна, а потом сам сделал крошечное движение бёдрами вперёд. Ноа начал двигаться внутри осторожными толчками, едва заметными, но каждый отзывался в теле Ника глубокой, пульсирующей волной. Сначала только на пару сантиметров назад и вперед, чтобы не причинить боль, чтобы дать мышцам привыкнуть к ощущениям. Потом он стал каждый раз выходить всё дальше и входить всё глубже. Николас невольно сжимался внутри, плотно обхватывая ствол через тонкий латекс так сильно, что Ноа хрипло выдыхал ему в плечо, прикусывая кожу. Ник прерывисто дышал, губы приоткрыты, каждое движение вызывало у него новый звук. Низкий, тихий стон, когда Ноа входил глубже, и короткий всхлип, когда он почти выходил, оставляя внутри только головку. Внутри всё горело от смеси жжения от растяжения и острого, сладкого давления. Ноа медленно наращивал ритм, чувствуя, как мышцы Ника пытаются удержать его внутри, когда он выходил, а потом снова входил, плавно, до упора, пока лобок не прижимался к ягодицам басиста с тихим влажным шлепком. Николас обхватил Ноа ногами инстинктивно. Колени подтянулись выше, пятки уперлись в поясницу Себастьяна. Это движение изменило угол, и теперь каждый толчок попадал точно точку, вызывающую сладкую дрожь во всём теле Ника. Ноа прижался ближе, грудь к груди. Теперь они двигались вместе, Николас подавался навстречу, бёдра поднимались, мышцы внутри ритмично сжимались, будто подстраиваясь под ритм Ноа. Себастьян чувствовал всё слишком остро. Жар внутри, тесноту, как Ник пульсирует вокруг него, как головка скользит по гладким, горячим стенкам. Латекс почти не ощущался. Только жар, только давление. Николас не сдерживался. Стоны стали громче, хриплыми, почти рычащими. Руки скользили по спине Ноа, ногти царапали кожу, оставляя красные полосы. Он притягивал Себастьяна ближе, вписался губами в его шею, кусал, пытаясь заглушить стоны. — Н-ноа, — имя вырвалось почти мольбой. — Глубже… пожалуйста… Себастьян приподнялся на локтях, чтобы видеть лицо Ника, потом двинулся сильнее, резко входя до конца. Николас выгнулся, голова запрокинулась, из горла вырвался долгий, протяжный стон. Его член терся о живот Ноа. Горячий, мокрый, скользкий. Каждый толчок добавлял больше ощущений, доводя до края. Воздух был густым от их дыхания, стонов, запаха секса. Николас вдруг схватил Ноа за волосы, притягивая к себе, и прошептал прямо в губы: — Я… я близко… Н-ноа — Я тоже, — выдохнул Себастьян. — Давай вместе… Он ускорился, толчки стали длиннее, глубже, каждый раз до упора. Николас прикусил кожу на плече Ноа, мышцы внутри сжались так сильно, что Себастьян низко зарычал. Член Ника дернулся между ними, и горячие струи брызнули на живот, пачкая из соприкасающиеся тела. Это стало последней каплей. Ноа вдавился глубже, замер на секунду, и кончил с хриплым, протяжным стоном, утонувшем где-то у шеи Ника. Тело задрожало, бёдра прижались к Нику так сильно, что его поясница оторвалась от дивана. Ноа медленно вышел, и Николас разочарованно выдохнул, ощутив непривычную пустоту внутри. Себастьян рухнул в объятья басиста, тяжело дыша, утыкаясь лицом в шею, и нежно поцеловал оставленные отметки. Ник провел рукой по его спине ещё раз, ощущая под пальцами неровности, оставленные его ногтями, и тихо хмыкнул. — Что? — буркнул Себастьян в плечо. — Расцарапанное лицо Иисуса на твоей спине считается богохульством?