Место, где не затихает буря

— Блэйди, знаешь, была одна планета, которая мне нравилась. Вечные бури, грозы, волны разбивались о камни и топили недогадливых путешественников. Наблюдать можно только со стороны, издалека, пока тебя глушит рокот неспокойных вод. Я прилетала туда так часто, как только позволял график. О, это было прекрасное зрелище, — Кафка самозабвенно отпила из чашки и вернулась к зашиванию глубокой рваной раны вдоль позвоночника. Больших трудов стоило его аккуратно впихнуть обратно в тело. — Только людям не нравится… небезопасность. И бесполезность. Сделали дамбу, помост для просмотра. Скука. Волны утихли и смотреть было больше нечего. Границы дозволенного даже для природы.       Блэйд не мог ответить. Его сознание вспыхивало и затухало, проходясь по кругу от агонии быстрой болезненной смерти и воскрешения, пока плоть медленно срасталась и облепляла кости, которые ему вынули из тела на прошлой миссии. Швы позволяли тканям быстрее сходиться. Чуть меньше боли, чуть меньше времени для быстрого калейдоскопа мучительного оживления и хриплых вдохов перед тем, как дрожь пробьет тело и оно растворится в бессознательном. Блэйд функционировал. Насколько? Никто не сможет сказать точно, если, конечно, не отправит его на обследование в момент такого выматывающего заживления.       Эта процедура — нечастая гостья у Охотников. Слишком уж редко Блэйд получает достаточного уровня повреждения, чтобы ему понадобилась помощь. Чаще просто уходит в свою комнату, ложится на и так пропитавшуюся кровью постель и беззвучно содрогается в агонии и судорогах. Кричать он уже разучился, как и сопротивляться этому страданию. Часть работы. Часть быта. Часть самой сути его существования. Вечная каторга, чьё завершение маячит где-то вдалеке. А пока терпеть. Терпеть и сражаться, выполнять свой долг как оружия, чтобы получить долгожданный покой.       За подобные травмы берётся только Кафка. Не знающая страха и отвращения от крови и внутренностей, она накладывала швы, бинты, вставляла кости, выправляла вывихи, убирала пули из его тела и другие лишние фрагменты. Всё же тело Мерзости часто игнорирует такие мелочи, образует капсулу вокруг и забывает, позволяя ей постоянно гнить и нарывать, сочась зеленовато-черной субстанцией наружу, когда сделаешь надрез спустя время. Светлячок слишком переживает, слишком человечно относится, а Серебряный Волк слишком брезглива и непривычна к подобному. Виртуальность и идейность. Рабочие руки остаются только у неё и Блэйда, который не может сам поработать со своей развороченной спиной. Кто-то старательно пытался показать каркас его бессмертного и крепкого тела. Неудачно, от этого ещё забавнее. — Расскажи мне потом, Блэйди, кто так сумел поиздеваться над твоим неумирающим телом? Причем так неумело и слишком уж жалко при всех возможностях, — пальцы выводили ещё один стежок на пояснице, завязывая итоговый узел. Кожа аккуратно смыкалась, не оставляя зазоров и больших нахлестов плоти. Даже шрама не останется. — Может, я не смогла найти второго места, которое бы порадовало меня свободой, будоражащим буйством, но я непротив стать этой свободой, когда нашему идеальному будущему мешают. Ты должен быть в лучшей форме, Блэйди, к следующей миссии. А пока отдохни.       Блэйду обработали свежие швы и оставили небольшой перекус с водой. Станет лучше — позаботится о себе сам. Нужно не так много времени. У них слишком много работы, чтобы уделять его ранениям излишнее внимание. Особенно Кафке, чье появление столь частотно и смертоносно, что Серебряный Волк только и успевает ловить новости о добавлении новых обвинений в досье КММ на свою товарищницу. О Блэйде тоже там знают, но он всё же больше головная боль Сяньчжоу, чем галактики.       Ему хватает для отдыха нескольких долгих часов бездействия, когда картина перед глазами обретает свою четкость и перестаёт походить на кровавый балдахин у свадебного ложа из далёких воспоминаний. Боль в теле всё ещё мечется между острой и притупленной, уже похожей на хроническую из-за частоты. Раскалывается голова от Мары и ещё бьющего в агонии тела, чьи изуродованные сигналы мозг пытается обработать и привести к каким-то решениям. Но всё, что он делает — глотает таблетки обезбаливающих и ставит инъекцию в бедро. Самостоятельно, без чьей бы то ни было помощи. Только уже вне своей комнаты, медленно, по степене приближаясь к общей палубе, приходит осознание собственной полуобнажённости. Брюки, пусть и перепачканные кровью и не толькой ей, конечно, на нём, но вот от рубашки и реплики формы в комнате остались ласкутками. Бинты, свежие, но не повсеместные, делали ситуацию не особо лучше. Пока сверху не прилетел кусок ткани, который скорее чувствуется кожей, чем рассудком. — Решила подобрать для тебя что-то новое, раз от старого осталась только память, а повторный набор вещиц мы ещё успеем сделать, просто нужно подождать пару дней, Блэйди. Смущать остальных обнажённой грудью точно не стоит, девочкам нужен хороший сон.       Её смех насмешливо-игривый, расслабленный, пока она помогает надеть ему рубашку, от движений руками уж слишком сильно пытаются лопнуть нитки, иногда хорошая мускулатура — та ещё проблема. Но экзекуция недолгая, даже происходит в некотором удовольствии для Кафки, подобравшей красную атласную ткань для этого временного варианта. Скорее просто повод надеть то, что ей нравится самой, а в этом ей никогда не отказывают, особенно, когда нет других вариантов. Кажется, способность Блэйда на бунт угасла ещё где-то во времена квинтета, когда ▋▋▋▋▋▋ решила, что сломить болью его разум и волю будет прекрасным отмщением. А может всё дело в том, что Кафка намеренно никогда не обрекала его на дискомфорт, пока это не касалось задания. А бойни она просто никогда не считала проблемами. Это хоть что-то интересное, страстное, в чем можно раскрыть свой многолетний потенциал, размять тело и достать оружие. Так что… забавная добровольность и согласие на всё, если б она сказала, что хочет. Интереса от него не дождешься, но исполнительность поражала. — У тебя скоро должна быть ещё пара миссий в гордом одиночестве, Блэйди. Сообщи, как закончишь, — её любопытный взгляд осматривает кровавый оттенок рубашки в контрастах искусственного освещения и многообразие бинтов, скрывающихся за медленно застегивающимися пуговицами. — И постарайся к моему дню не оказаться в таком же разобранном состоянии. Боюсь, что швы в следующий раз окажутся не такими ровными. — Ты не пьёшь до беспомощности, — слова выходят тяжело, сипло, голос подводит от усталости и истощения ещё не до конца восстановившихся связок. — Подловил, Блэйди. Всегда знала, что ты очень внимательный, — пальцы в перчатках ловко поправляют неудачно загнувшийся воротник, оставляя этот зазывающий кусочек без верхних двух пуговиц. — Просто будь более цельным для меня. Это будет хорошим подарком, чтобы я могла занять ванну и хорошенько отдохнуть в горячей воде. — Нет планов и заданий? — Элио молчит, а значит для нашего плана пока достаточно того, что происходит сейчас. У нас есть работа на ближайшие дни, а как разберёмся, станет понятнее, меняем ли мы курс. Будут правки — будет и работа. Но я мечтаю привести в порядок последнее бархатное пальто, те белые пятна от разрыва мезоглеи той твари остались после стирки. А я его только недавно раздобыла.       Блэйд не отвечает, только кивает вместе с тихим лопнувшим звуков. Всё же нитка у основания шеи не выдержала, но это уже не так критично. Несколько часов и всё входит в привычное русло. Меч с трудом, но отмыт от крови, одежда сменена на чистую, быстро стерта грязь и мерзкие запахи гниения сбиты с тела. И всё уже в порядке. В гармонии того самого хаотичного плана, в котором они находятся уже несколько лет. Сделать то и то, убить там и там, принести то, оттуда и сюда. Блэйд не спрашивает, не уточняет и не создает проблем, кроме грязи, но оставляет её больше в пределах своего убитого жилища. Только Кафка ловит его задержки. Оставания от привычного ритма. Между рывками пауза для вдоха, на которую он не появлятся на корабле. Впервые за столько времени сам куда-то ушёл по своим делам. Она даже проверяет его Шёпотом, не началось ли отклонение Мары, но его голова забита ей как обычно, может, лишь слегка интенсивнее, но в пределах извращённой нормы, когда, даже дойдя до предпика, он узнаёт своих и не пытается вскрыть Охотникам горло. — Что-то случилось, Блэйди? Неужели тебя что-то смогло заинтересовать на той мелкой торговой планете?       Блэйд только ведёт плечом и ничего не говорит на этот счёт. Так просто нужно. Кое-что присматривает для себя. На этом всё. У них не принято лезть в душу, пока это не угрожает остальным. А использовать Шёпот для выпытывания на Блэйде? Расточительство к их неожиданно интимной связи. Они достаточно неплохо понимают друг друга. Может потому, что оба скучают по кому-то, а может потому, что отдалённо понимают приоритеты друг друга и не лезут слишком глубоко. А может потому, что на их общем пути они составляют костяк стабильности, какой бы уродливой она не была. Он не уйдёт, будет рядом, пока наконец-то не будет умерщвлён в конце их цели. Она не оставит и успокоит эту невыносимую боль в голове, этот шум воспоминаний, которые скатываются в один непроглатываемый ком, пока наконец-то не узнает, что такое страх. А может они оба просто не знают, для чего жить, кроме этой цели. — Расскажу потом.       Всё. Завершающая точка, но обещание искренности. Играть с ним в «две лжи, одна правда» всегда было неинтересно, лгать он предпочитал ровно никогда. Что-то о подрыве доверия, что непозволительная роскошь для командной работы. Кафка смеялась над этим забавным стечением обстоятельств, потому что этот одиночка и самоубийца правда прекрасно вставал в совместные миссии, выступая в роли щита и прикрытия, убийцы и наблюдателя. Количество раз, когда она оказывалась его стараниями в укрытии вместе с Серебряным Волком, а не простреленная пулями, было удивительно большим.       Её день рождения, точнее, та дата, которую она обозначила за него, проходил едва ли шумно. Небольшой совместный обед, выпитое по бокалу вино и небольшие подарки от Охотников. Несколько новых пар солнечных очков разных форм, немного украшений, портупей, рубашек и креплений, ну и другие красивые мелочи для её образа. Новый пистолет с цветной металической гравировкой, пожалуй, особенно выделился в её глазах, заняв законное место сверху. Жаль только, что ни Волк, ни Светлячок не смогли задержаться, Элио выдал им четкий план работ, оставив только двоих на борту. От Блэйда не было подарка, но было это тусклое постоянное внимание, не проходившее всё то время, пока девушки не ушли, оставив их наедине — Ну что, Блэйди, тоже хочешь мне что-то сказать? Как мило, ты редко себе позволяешь что-то помимо стардартных фраз. Каждый раз приходится писать Первопроходцу от твоего имени, — Кафка развлекалась, внимательно разглядывая Блэйда. Плавно крутила в руке бокал, ожидая продолжения любопытной ситуации. — Миссия Светлячка и Серебряного Волка займёт три дня. Мы можем сменить курс по координатам? — М? Каким-то конкретным? Конечно, раз уж ты правда хочешь, Блэйди. Даже любопытно, что ты такого смог найти. Сегодня у меня нет планов.       Перенастройка курса наскоро, с приятным ощущением новизны. Ох, как это было прекрасно в такой день. Блэйд оставался безмолвным, смотрящим почти с иронией, когда её ладони упирались ему в плечи со спины. Игривое перебирание ногтями ткани. Та самая атласная рубашка. Даже не перепачканная в кровавом месиве. И всё такое же молчание на её выпытывание наводящими вопросами. Даже так? Скачок приводит их к шарообразной планете, переполненной оттенками темно-синих, фиолетовых и пурпурных красок, а где-то между них зеленоватые фрагменты. Но всё это сквозь сине-фиолетовые с индиго и красными всплохами облака. Кафка смотрела за планетой и в её глазах всё это бликовало, оттеняя выражение лица проступающей улыбкой, от которой по чьей-то спине пробегут муражки ужаса, но Блэйд чувствовал в этом взгляде удовольствие, глубокое, вяжущее сиропом на языке. Ввод микрокоординат, точного места, в котором только и можно высадиться. — Дай минуту и мы можем спускаться. — Доверяю твоему вкусу, Блэйди. Мне он уже нравится, — и её кивок головы лёгок от того, насколько ей просто расслабляюще хорошо. — Интересно, что ещё заставишь чувствовать меня сегодня.       Их спуск занимает пятнадцать минут. Зонт в руках и коробка. Темная текстурная ткань последней переливалась тонкими шелковыми нитями, вишнёвая лента без банта, но плотно сцепляющая крышку. В воздухе на первом вдохе пахнет кровью и грозой. Мокрой, жуткой, с молнией, озоном, с разрядом тока и с волосами, которые приподнимаются от предстоящего удара молнии. Кафка дышит полной грудью, втягивая этот природный ад. Небо — индиго, а молнии розово-красные. Они бьют в землю. Бьют в воду. Ох, эта почти черная вода, чей край виден где-то там впереди. Только сделай двадцать шагов и можно будет вдохнуть бурю. — Блэйди, ты нашёл пекло, о котором говорят для тех, кто превратил человеческие жизни в ад. — Скорее наш дом. Наша среда. Наше место, к котому не привыкать. — О, я даже вижу теперь, почему оно только наше, — Кафка замечает разбросанные тела со вспоротыми животами и рассечёнными гортанями. Дорожка из битого белого камня залита кровью и этим сине-алым светом переполненных и клокочущих небес. — Знаешь, это самое романтичное, что делали для меня за все годы.       И Кафка улыбается, глядя ему в глаза. Кровь сливается с императорским пурпуром. Это говорить и быть услышенной. Это помогать и получать в ответ. Это «мне не всё равно», а ведь могло быть так. Должно было остаться так. То, что сломано, не должно любить и заботиться. А он мог. Он сохранил огрызки, осколки, пыль себя прежнего. Блестящий прах, которым он не против на мотив самого ужасного снега украсить храм, в котором приносят жертву самым жестоким богам. — Я не знаю, кого ты любил в прошлой жизни и кем был, но могу сказать, тебя научили любить лучше, чем большинство тех, кто брезгливо морщится от одного вида крови. — Может быть, не хочу сейчас это помнить, — зубы заскрежетали от боли и вместе с тем исказилось бледное лицо отпечатком агонии Мары. — Всё это — для тебя. Не для призраков прошлого. Также, как и твоя заботы. — Думаешь, что во мне столько искренности, Блэйди? — Знаю, что нет. И в этой заботе гораздо больше цены. Это то, что запомнил за все эти века. Громкое — не значит искреннее.       И Кафка смеется и шепчет одними губами. Гром разбивает её голос. Удар. Раз. Два. Три. Земля под ногами дрожит и пахнет палёной травой и мясом. Один из трупов обуглился на периферии зрения. А какая разница? Пока молния не ударила по ним, всё устраивает. О нет, она в вяжущем плодом кроваво-золотого дерева восторге. Он растекался, обволакивал чувства. Её видят, её слышат по одним губам. Шаги раньше, чем она повторяет, в его руках та самая коробка, а под лентой и шёлком — прекрасный черный бархат с тонкой вышивкой пурпуром и серебром. Пальто. И одного перелива этой ткани в ужасающей сгущении стихии в мёртво-черном со слабым оттенком грозового синего неба и сгустившихся в яркий кармин молний хватает, чтобы скинуть своё пальто и уложить на подставленную руку, пока ей помогают надеть новое. Всё под размер. Всё словно сшито по фигуре. Может, ей не знаком страх, но благодарность, привязанность, удовольствие и искажённая, но любовь, доступна. И поцелуй Кафки в белую щёку, в уголок дёрнувшихся губ и в них самих, поймав шею и накрыв перчаткой. Соприкоснуться с игривой лаской и настойчивыми чувствами, которые заполняли, которые физически изливались проще, чем словесно. И ей отзывались в этих мелких поцелуях, оставляющих слабые следы помады. Ей простительно. Мелочь, на которые Блэйду было всё равно ещё в прошлой жизни. А сейчас тем более. Не думать. Сейчас фокус на ней, на её эмоциях, на её чувствах, на этом резонансе. — Спасибо за такой подарок, Блэйди. Теперь понимаю, где ты был всё это время. У меня так много вопросов, но тогда исчезнет вся магия, — смех, во время которого она не закрывает глаз до конца, оствавляя всё своё внимание на Блэйде, на этой буре. — Боюсь, как бы всё для этого пальто не кончилось с местными дождями.       И кажется, что только этого слова и ждала сама сущность погоды. С неба с многогранным грохотом хлынул чернеющий поток дождя. Нет, ливня, такого же черного, как кромка воды, как огромная волна, что разбилась ближе, чем пару минут назад. И до того, как дождь успел промочить хотя бы рукав, хотя бы воротник или уложенную прическу, над головой с хлопком раскрылся большой зонт. Лаконично черный с тонкой вуалью, не трепетающейся вместе с ветром, а мерно свисающей до самой земли. Её колыхание нереалистично мягкое, а цвет едва темный, слегка оттеняющий вид за пределами, но не скрывающий истины. Ни единой капли дождя не проходило сквозь это марево газовой ткани. Сухость от кончиков волос до подошвы обуви. — Гроза здесь может принести с собой цунами и водные торнадо вместе с бурей. Подойдём ближе к краю? — Разве я могу упустить самую прекрасную бездну на сотни планет? Я уже слышу, с какой силой волны рассекаются о берега и скалы, как вздымается вода… Веди меня, Блэйди.       Он ведёт под руку, придерживая над ними зонт. Его кожа теплее. Сердце, может, тоже горячее, чем её, но это никогда не имело веса, потому что всё делают оба, потому что увлечены вдвоем. Потому что у края резкого обрыва, до которого долетают брызги бешенного шторма с плавающими трупами животных, рыб и людей, слабо окрашивающих черную воду кровью, они стоят вместе. Его разум очищен её словом и Шёпотом, её руки развязаны его силой и выносливостью. Он может сорвать звезду с небосклона, принести в жертву цели сотни и сотни людей, если в конце его виски в её руках, если прохладная ладонь касается лба, а в ушах от её силы наконец-то затыкаются тени ▋▋▋▋ ▋▋▋▋, ▋▋▋▋ ▋▋▋▋, ▋▋▋▋▋▋ и ▋▋▋▋▋▋.       Как сейчас, когда он не может вспомнить имена. Он слышит толькой рёв ветра и дождевых капель, разрезаемых её плавно-радостным голосом. Её внутренняя трещина поросла цветами Изобилия. На её слова оборачиваются, внимая. Без Шёпота Кафку слышат. Без Шёпота Блэйда заземляют. Искажение — своего рода тоже Гармония.