И ночами бессонными я красила кожу твою акварелью голубой

В последнее время жизнь приносила Момо Аясэ сюрпризы — иногда хорошие, как способность использовать силу ауры, а иногда не очень, например, постоянные битвы с пришельцами, духами и иже с ними. Но вот некоторые нельзя было охарактеризовать однозначно. И почему именно ей поручили заботиться об этой странной инопланетянке? Каждый раз Момо задавала себе этот вопрос, как в первый. Конечно, на поверхности ответ очевидный — жить-то Вамоле негде, а родители остальных её друзей уж точно не приняли бы с распростёртыми объятиями нового жильца непонятного происхождения… В общем, делать было нечего, поэтому Момо обречённо вздохнула и повернулась к новоприбывшей, сложив руки на груди, словно говоря: «И что мне с тобой делать?» Поняла ли её Вамола — хороший вопрос, но улыбнулась своей милой и беспечной улыбкой, как и всегда. Момо хотела бы залезть к ней в голову, заглянуть туда, где рождаются её мысли. Потому что Вамола её, похоже, прекрасно понимала — на каком-то глубинном уровне. Поначалу Момо злилась на неё, кричала, обзывалась. Айра бы непременно отвечала ей тем же, но Вамола продолжала улыбаться, и вовсе из-за непонимания. Защитная агрессия Момо разбивалась о неё, словно волны о камень. Она зарождалась вспышками и приходила течениями, но волны отступали от берега, оставляя на песке только самое важное. Важное, о чём Момо не говорила ни с кем — но что Вамола прекрасно понимала. Однажды Вамола нашла в шкафу старые цветные шнурки, которые Момо носила в начальной школе. Она попыталась закрепить их на кроссовки, но, конечно, не преуспела. Момо помогла ей, но несколько остались, и она завязала Вамоле два маленьких хвостика с бантиками. Вамола не осталась в стороне и заплела Момо косичку, в которую добавила несколько зелёных шнурков, сочетающихся с её серёжками. Что-то в груди Момо оттаяло, и она поняла, что с Вамолой, на самом деле, довольно приятно проводить время. А потом всё смешалось. Вамола звала её гулять через окно: специально спускалась и махала ей оттуда, улыбаясь привычной широкой улыбкой. В этом было что-то романтичное, а может, совсем обычное для её планеты. И они сбегали вниз (зачастую тоже через окно), к рисовым полям, к велосипедистам и пешеходам, чтобы скорее попасть на автобусную остановку. Вамола очень любила автобусы, а особенно вид из окна, поэтому каждый раз прижималась к стеклу, словно ребёнок. Мимо неслись деревья в парке, высокие стеклянные небоскрёбы, технопарки, будильники, ушедшая зима, свет окон, газеты с прогнозами погоды, журналы с картинками, две тысячи двадцать четвёртый год и две тысячи двадцать пятый тоже. Автобус останавливался у парка — того вечного парка с несколькими скамейками и прудом посередине. Лёд был пористым, хрупким и начал таять, кое-где сквозь него виднелась чёрная грязная вода. Но в уже весенних куртках идти к нему было легко. В руках у Момо и Вамолы — булка, купленная в ближайшем торговом автомате, а мимо них — столб, на котором приклеена памятка по оказанию первой помощи: один обезличенный человек лежит без движения, а другой наклоняется над ним и делает искусственное дыхание. Кто-то оставил под рисунком красноречивую подпись: «Если видишь утопающего, то целуй его: вдруг он — твоя судьба?» Нет, думала Момо, Вамола — никакой не кайдзю. Окарун и тот извращенец как заладили — инопланетный кайдзю, инопланетный кайдзю. Этим мальчишкам только Годзилл и Конгов подавай. Вамола же светлячок или даже сверчок. У неё такие милые усики на голове и жёлтые (именно жёлтые, не блондинистые) волосы с зеленоватым отливом. У Момо в детстве была книжка-сказка то ли про сверчка, то ли про светлячка — у него были такие же усики. Момо эту книжку любила, а другую, про зелёных человечков с Луны, быстро забросила и потеряла. Вамола действительно похожа на ту, кто свалился с Луны. Правда, глаза у неё не чёрные и продолговатые, а кожа не блестящая и зелёная. И раньше Момо бы ни за что не поверила, что Вамола инопланетянка, ведь тогда её знания о пришельцах ограничивались лишь этими внешними характеристиками. Ну, и убеждением, что их нет. А потом она познакомилась с Окаруном, и её привычная картина мира треснула. Но треснула не внутрь, а наружу — и перед Момо открылось много всего того, о чём она раньше не подозревала. Например, что инопланетяне любят есть хлеб как утки: половину булки Момо крошила им, а половину Вамоле. Та ловко наклонялась и прыгала, ловя брошенные ей кусочки, и выглядела при этом куда счастливее, чем если бы откусывала хлеб, как все нормальные люди. Ещё Вамола любила сладости с вырвиглазными вкусами. Даже Момо иногда этому удивлялась — её что, на родной планете одной пресной едой кормили? Момо заказывала себе жёлтое банановое мороженое с вафельной трубочкой и конфетной посыпкой, а Вамола розовое со вкусом жвачки и такой же посыпкой, только в двойном размере. Как-то раз они сели есть его в торговом центре на веранде — снег в марте уже стаял, и подул тёплый ветер. Скоро расцветала слива. Момо сказала, что хотела бы попробовать сразу два вкуса мороженых. «Если видишь утопающего, то целуй его: вдруг он — твоя судьба?» Вамола всё-таки была из тех, кто предпочитал действовать. И она поцеловала Момо. Вкус банана, смешанного со жвачкой, вышел уж слишком приторным. А завтра на них напали инопланетяне, которые утверждали, что Вамола выдала им информацию о планете Земля. Момо посчитала себя преданой — разве их сумасшедше-пёстрые дни вместе были лишь обманом? Она прогнала Вамолу — а та лишь поблагодарила её (за что? — недоумевала она) и безропотно ушла. Все тоже были расстроены — и Окарун, и Айра, и Дзидзи, и даже Кинта — но никто не понимал, почему предательство Вамолы ударило по Момо сильнее, чем по всем остальным. Потом была битва — долгая и трудная. Кажется, битвы труднее у Момо не было никогда. А потом перед ней появилась Вамола — и тот захватчик проткнул её. Всё снова смешалось, а потом Момо увидела её воспоминания. И всё снова встало на свои места. — Не беспокойся. — сказала Момо, не чувствуя, как по щекам бегут слёзы. — Я за тебя кого угодно порву. Кто из них утопал на этот раз? Момо притянула Вамолу к себе и поцеловала — вернула тот приторно-сладкий мороженый поцелуй. И им было всё равно, что вокруг сотрясался мир, что он рвался в клочья — им не были помехой ни рассветы, ни тучи, ни дожди. Каждая из них не одна — а остальное не всё ли равно?