Телячьи нежности

      Владимир Витальевич слегка поправил узел галстука. Сегодня, с едва заметным рисунком из мелких жёлто-оранжевых крапинок, он очень шёл к синему костюму. Преподаватель обвёл взглядом аудиторию. Пятая пара заканчивается в 17:40, полумрак, за окном серый ноябрь, студенты слушают про историю открытия цикла Кребса с тем особенным выражением лиц, когда до возможности поесть ещё далеко, а спать хочется уже сейчас.       — …И тогда Ханс Кребс, будучи в эмиграции в Кембридже, сумел собрать установку буквально из того, что нашёл в подвале, — голос у Владимира Витальевича мягкий, певучий, завораживающий.       Телефон на кафедре завибрировал глухо, по-стариковски, тяжёлым баритоном. Владимир Витальевич глянул на экран и улыбнулся — тепло, по-домашнему, совсем не лекционно.       — Одну минуту, — сказал он тихо, поднося трубку к уху. — Да, Сергей Алексеевич?       В трубке звучал голос Твердашова, твёрдый, чуть с хрипотцой, без свойственных ему раскатов, но с той интонацией, которую Владимир Витальевич узнавал из тысячи: «Не забыл? В семь. Ты обещал. А ещё отправь мне ссылку на тот ресторан».       — Я помню, — голос Владимира Витальевича стал ещё мягче, почти шёпот. — Но я не могу сейчас, у меня лекция по биохимии.       Пауза. В трубке слышно, как Сергей Алексеевич, очевидно, стоит в коридоре. Слышно, как гудит вентиляция и где-то далеко хлопает дверью лаборатория.       — После пары могу, — добавил Владимир Витальевич, и в голосе проступило что-то виноватое, почти мальчишеское.       — Жду, — сказал Сергей Алексеевич и отключился.       Владимир Витальевич убрал телефон, вернулся к циклу Кребса, но краешек губ всё ещё подрагивал, и самый внимательный студент на первой парте — тот, который всегда записывает лекции с диктофоном, — заметил, что профессор Голубушкин смотрит не в конспект, а куда-то в окно, на серое небо, и улыбается.

***

      На кафедре пахло старыми книгами, пылью и сухими листьями из открытого окна.       Сергей Алексеевич пришёл первым. Сидел в кресле, которое стояло у окна с незапамятных времён, и перебирал какие-то ведомости, но при появлении Владимира Витальевича поднял голову. Седые волосы — совсем белые, хоть ему всего шестьдесят два — торчат чуть вихрасто, потому что он, очевидно, провёл по ним рукой. Высокий, широкоплечий, с длинными пальцами, нервно сжимающими край бумаги.       — Опять забыл надеть жилетку, — сказал Владимир Витальевич вместо приветствия, ставя портфель на стол. — Холодно же.       — Не забыл, — буркнул Сергей Алексеевич. — Снял. В аудитории жара. Они, понимаешь, батареи на полную вкрутили. Потом эти бездари опоздуны, двери не закрывают. Входит кто хочет. Я им: «Вы в лифт зашли или на лекцию?»       Владимир Витальевич не ответил. Он знал, что спорить бесполезно, да и не хотелось. Он достал из шкафа два низких тяжёлых стакана, плеснул виски — немного, чисто символически, — и положил на блюдце несколько долек тёмного шоколада, который купил утром в кондитерской на углу.       Сергей Алексеевич отодвинул ведомости, принял стакан. На мгновение его лицо, обычно собранное, почти суровое, разгладилось.       — Ну, рассказывай, — сказал он. — Как у тебя сегодня?       — Нормально, — Владимир Витальевич сел напротив и пригубил виски. — У меня вообще очень тихие студенты в этом семестре. Слушают. Задают вопросы. Одна девушка после пары подошла, говорит, хочет в биохимическую лабораторию. Ту что мы в Москве начинали. Интересуется, можно ли будет практику пройти.       — А ты что ответил? — дёрнул подбородком Сергей Алексеевич.       — Я сказал, что подумаю.       Они помолчали. В коридоре кто-то прошёл, стихло. Владимир Витальевич смотрел, как тает любимый шоколад на языке — медленно, горьковато-сладко.       — А у тебя? — спросил он.       Сергей Алексеевич усмехнулся коротко.       — Всё как обычно. Электротехника — наука строгая. Не люблю, когда приходят неподготовленными. Спросил одного, тот мычит. Говорю: «Ты, милый человек, чёткий пацан или нечёткий? За законы Ома пояснишь?» Аудитория засмеялась. Он покраснел. Зато к концу пары отвечал бойко.       — Ты их пугаешь, — без укора, просто констатируя факт, сказал Владимир Витальевич.       — Знаю, — Сергей Алексеевич отставил стакан. — Но по-другому не умею. Ты же меня таким и взял.       Владимир Витальевич поднял глаза. В сумерках, наползающих на окна, профиль Твердашова казался вырезанным из мрамора — резкий нос, тяжёлый подбородок, линия губ. Красиво. Он всегда находил это красивым.       — Таким и взял, — тихо сказал он. — Двадцать три года назад.       Сергей Алексеевич не ответил, только протянул руку через стол и коротко коснулся его запястья. Тёплые, сухие пальцы задержались на секунду — и ушли.       — Надо ехать, — повторил Сергей Алексеевич, но не двинулся с места.       Владимир Витальевич поднялся из кресла, поправил пиджак, взял со стола портфель и поправил узел галстука, просто чтобы чем-то занять руки.       Сергей Алексеевич смотрел на него из-под белых бровей, неотрывно.       — Вов, — сказал он вдруг. Не «Владимир Витальевич», а так, как умел только в эти редкие, выпадающие из общего тона мгновения.       Владимир Витальевич замер.       Сергей Алексеевич встал. В два шага преодолел расстояние между ними — крупный, занимающий собой полкабинета — и остановился совсем близко. Опустил руку на плечо, чуть сжал через ткань пиджака.       — Закрой глаза, — сказал он негромко, почти просьбой, и это было так не похоже на его обычный командный тон, обращённый к другим. Владимир Витальевич послушался, даже не удивившись.       Поцелуй вышел коротким. Сухие, тёплые губы — всего на секунду, осторожно, будто Сергей Алексеевич всё ещё не верил, что имеет на это право спустя столько лет. Пальцы скользнули от плеча к шее, задержались на воротнике, разгладили несуществующую складку.       — Галстук криво сидит, — сказал Сергей Алексеевич отстраняясь. Голос чуть сел, но он тут же прокашлялся и добавил обычным, твёрдым: — Поправь.       Владимир Витальевич открыл глаза. Улыбнулся краешком губ — той самой улыбкой, которую студенты никогда не видят.       — Сам сбил, сам и поправляй, — тихо сказал он.       Сергей Алексеевич хмыкнул, но пальцы его послушно и бережно тронули узел, поправили на миллиметр, огладили ткань.       — Готово, тебе идёт, — сказал он. — Идём.       Мужчина отошёл к вешалке, снимая своё пальто, а Владимир Витальевич всё стоял, касаясь кончиками пальцев того места на воротнике, которого только что касался Сергей Алексеевич. В коридоре снова хлопнула дверь лаборатории. Пора было ехать.

***

      В метро было людно, вечер пятницы делал своё дело. Сергей Алексеевич не любил стоять в пробках по вечерам, поэтому предпочитал самое эффективное средство передвижения — метро. Он двигался в толпе с той спокойной уверенностью, которая даётся большим ростом и привычкой не уступать, но возле дверей вагона он вдруг шагнул вперёд, разворачивая плечи, и оказался стеной между Владимиром Витальевичем и навалившейся на входе группой шумных студентов.       — Проходите, — сказал он коротко, придерживая дверь, и Владимир Витальевич скользнул внутрь, в освободившееся пространство.       — Спасибо, — сказал он тихо, но Сергей Алексеевич уже держался за поручень и смотрел прямо перед собой, делая вид, что ничего особенного не произошло.       Владимир Витальевич улыбнулся в воротник пальто. Пальто, которое, кстати, Сергей Алексеевич помог надеть ещё на кафедре, взял за плечи, развернул, подал рукав, всё молча, всё привычно. Двадцать три года — срок, за который жесты перестают быть жестами и становятся чем-то вроде дыхания.       В ресторане было тепло, пахло сливочным маслом и жареным мясом. Официант узнал их — они приходили сюда раз в месяц, всегда в пятницу, всегда за один и тот же дальний столик у окна. Сергей Алексеевич, прежде чем сесть, отодвинул стул для Владимира Витальевича, дождался, пока тот устроится, и только потом опустился напротив.       — Закажем? — спросил Владимир Витальевич, беря меню.       — Ты выбирай, — а я вино посмотрю. — раскрывая карту, сказал Сергей Алексеевич.       Быстро определившись с выбором, Сергей Алексеевич стал изучать карту блюд с тем же выражением лица, с каким просматривал чертежи новых трансформаторов, — сосредоточенно, чуть нахмурив белые брови. Владимир Витальевич тем временем уже знал, что закажет: утку с ягодным соусом, потому что в этом ресторане её делают с нюансом — чуть сладкую, чуть терпкую, с едва уловимой горчинкой в послевкусии.       — Телятина, — сказал Сергей Алексеевич, закрывая меню. — С кровью. И картофель, просто запечённый, без соусов.       Владимир Витальевич улыбнулся, не поднимая глаз. Всё как всегда. Утка, где вкусы набегают волнами и никак не поймаешь основной. И телятина. Простая, прямая, без полутонов. Кровь внутри, соль снаружи.       — Ты опять будешь смотреть на мою тарелку, — заметил Владимир Витальевич, когда официант отошёл.       — Буду, — не стал спорить Сергей Алексеевич. — Потому что ты берёшь чёрт знает что. Утку с вареньем.       — Это не варенье, это соус из чёрной смородины.       — А, ну да. Кислое варенье.       Владимир Витальевич покачал головой, но в глазах его плясали смешливые искры. Это повторялось каждый раз. И каждый раз, когда приносили заказ, Сергей Алексеевич, расправившись со своей очередной телятиной, смотрел на какую-нибудь утиную грудку на тарелке напротив и говорил: «Дай попробовать». И каждый раз Владимир Витальевич отрезал маленький кусочек и протягивал на вилке через стол, и каждый раз Сергей Алексеевич жевал с непроницаемым лицом и говорил: «Ну, ничего. Но телятина лучше».       — А тебе не надоело? — спросил как-то Владимир Витальевич, лет десять назад. — Всё время одно и то же.       Сергей Алексеевич тогда долго молчал, смотрел куда-то в сторону, за окно, где мокрый снег таял на карнизах. А потом сказал не оборачиваясь:       — Ты всегда знаешь, что попробовать. А я знаю, что буду есть. И это нормально. Мы же не одинаковые.       Он повернулся тогда, встретил взгляд Владимира Витальевич — тот ждал, затаив дыхание, — и добавил:       — У тебя вон всё так: зазубринка за зазубринкой. А у меня — впадинки. И ведь всё складывается.       Владимир Витальевич понимал.       Официант принёс заказ. Сергей Алексеевич привычным движением отодвинул свою тарелку, чтобы не мешала, и смотрел, как Владимир Витальевич аккуратно отделяет первый ломтик утки, макает в соус, пробует.       — Сегодня особенно хорошо, — сказал Владимир Витальевич жмурясь.       — Дай попробовать.       Владимир Витальевич протянул вилку. Сергей Алексеевич принял, прожевал, задумался.       — Ничего, — сказал он. — Но телятина лучше.       — Знаю, — улыбнулся Владимир Витальевич.       Они ели не спеша, говорили о работе, о планах на кафедре, о том, что пора бы обновить оборудование в электротехнической лаборатории, и Владимир Витальевич кивал, но думал о том, что Сергей Алексеевич устал — заметно, хоть и не показывает. Его белый висок пульсирует едва заметно. Надо будет купить ему то лекарство, которое прописывал врач. И напомнить о витаминах.       — О чём задумался? — спросил Сергей Алексеевич, откладывая вилку.       — О доме, — легко ответил Владимир Витальевич. — О том, что пора бы розетку на кухне поменять. Искрит, кажется.       — Сам посмотрю, — нахмурился Сергей Алексеевич. — Почему сразу не сказал?       — Потому что ты в прошлый раз, когда ты чинил проводку, то сокрушался, что у нас вся проводка в доме плохая и мы сидели три часа без света, — мягко улыбнулся Владимир Витальевич. — Я лучше вызову мастера.       Сергей Алексеевич хотел возразить, но не стал. Только покачал головой и взял бокал с вином.       — Упрямый, — буркнул он, но беззлобно, почти ласково.       — Ты тоже, — парировал Владимир Витальевич. — Но ты же меня таким и любишь, да?       Вместо ответа Сергей Алексеевич положил ладонь на стол, раскрытой. Владимир Витальевич помедлил секунду, оглянулся — вокруг никто не смотрел, все заняты собой, — и накрыл его руку своей.

***

      Обратно они ехали на такси. Сергей Алексеевич не любил пробки, но они выпили, да и Владимир Витальевич заметно устал — держался бодро, но веки отяжелели, и он позволил себе прислониться виском к холодному стеклу.       Сергей Алексеевич сидел прямо, смотрел на мелькающие огни, но правую руку держал так, чтобы пальцы касались пальцев Владимира Витальевича, лежащих на сиденье между ними.       — Завтра суббота, — сказал он негромко. — Можем никуда не идти.       — Можем, — согласился Владимир Витальевич, не открывая глаз. — Я испеку шарлотку. Ты будешь сидеть на кухне и ворчать, что я слишком мелко режу яблоки.       — Потому что слишком мелко, — проворчал Сергей Алексеевич. — Они потом развариваются.       — Это секрет мягкости, — улыбнулся Владимир Витальевич. — Ты просто не понимаешь.       Сергей Алексеевич не ответил, но пальцы его сжались чуть крепче.       В такси играло радио, что-то старое, полузабытое. Владимир Витальевич вдруг открыл глаза и посмотрел на Сергея Алексеевича долгим, внимательным взглядом.       — Знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы не слышал водитель. — А ведь я до сих пор каждый раз, когда ты звонишь, улыбаюсь. Как тогда, в первый раз.       Сергей Алексеевич молчал долго, очень долго. Машина свернула во дворы, фары скользнули по мокрому асфальту, брызнули светом в стёкла подъезда.       — Я тоже, — сказал он наконец. И отвернулся к окну, чтобы Владимир Витальевич не видел, как дрогнули его губы.       Но Владимир Витальевич видел. Он всегда видел.       — Я люблю тебя, — просто сказал он, будто продолжал прерванный разговор.       Сергей Алексеевич сжал его пальцы так, что стало почти больно.       — Знаю, — ответил он глухо. — И я тебя, старый дурак.       Владимир Витальевич улыбнулся, не разжимая руки.       — Мы оба старые дураки, — поправил он.       Такси остановилось. Сергей Алексеевич вышел первым, обошёл машину, открыл дверь и подал руку Владимиру Витальевичу. Тот принял её, ступил на мокрый асфальт, и они пошли к подъезду — медленно, нога в ногу, плечо к плечу.       В кармане у Сергея Алексеевича тихо звякнули ключи. Владимир Витальевич нашарил в своём пальто забытую с утра шоколадную конфету и молча сунул её в карман Сергею Алексеевичу.       Тот не обернулся, но ухо, над которым белы е волосы совсем уже посеребрило, чуть заметно порозовело.       Уже двадцать три года. А всё как в первый раз.