В ожидании Рассвета

      Серые гладкие стены дворца, возвышающегося на бледно–зеленом, тусклом, почти сером холме, и пологие склоны, плавно перетекающие в бескрайнюю долину с аккуратными маленькими домиками, тихой глубокой рекой и крошечными ручейками, рощами и лугами. Там, внизу, мелькало множество силуэтов, призрачных, почти прозрачных, почти бесцветных.       Здесь почти всё было таким же, как по другую сторону дворца на холме — трава, множество цветов, черепица на крышах, листья на деревьях. Только всё это было тихим, почти безмолвным, почти бесцветным. Всё это было неживым.       «Умиротворение и покой», — так называл это единственный, кто выделялся на фоне этой серой тишины. Яркие, словно струйки пламени, пряди волос, тёмно–серый плащ с изумрудными фибулами, зелёные глаза. Другие обитатели дворца, не являвшиеся мертвыми или мелкими духами, не выходили через двойные двери, темно–коричневые, пятном цвета выделявшиеся в общей серости стен, не спускались в долину, почти никто. За единственным исключением…       Но каждый год, вот уже много лет, здесь, в царстве мёртвых, с первыми лучами дневного светила, просыпавшимися в мире живых, происходило чудо. Трава крепла, тянулась ввысь, наливалась ярким изумрудным оттенком, серое небо обретало легкую синеву, дома и одежды — краски, а души — эмоции и ощущения. Тепло. Почти жизнь, на самой её кромке.       Мерис — так назывался этот летний месяц, когда тепло ещё царило во всей его красе, но в воздухе уже таились первые проблески лёгкой прохлады будущей осени и становились холоднее ночи. Сады в мире живых начинали ломиться от спелых плодов, поля золотились под солнцем, а вечера были длинными, душистыми и уютными, с ароматами скошенной травы, мёда, спелых яблок. Но здесь, в царстве смерти, не было смены сезонов. Вечное лето, не жаркое, тихое, умиротворённое.       И в эти дни мериса на пологих склонах большого холма появлялся юноша. Совсем молодой, с тонкими, мягкими чертами лица, светлой кожей и изумрудными озорными глазами. Очень похожий на властителя этого царства, только намного моложе. Каждый раз он держал в руках маленький сверток. И каждый раз спускался ниже, к озерцу, тёмному, почти чёрному, у подножия холма. Каждый раз в этот день он оставлял любые дела, что ждали его по другую сторону серого дворца, и приходил сюда. И каждый раз — его ждали. И в этот тоже.       Айнарити сидела у самой кромки воды, согнув ноги в коленях. Босые ступни лишь самую малость не касались ровной глади. Платье изумрудного цвета — одно из немногих ярких пятен в обычно царящей здесь серой пелене. Весенняя листва. Обещание, что даже здесь есть место для надежды. Для жизни. Она не обернулась, лишь слегка улыбнулась уголками губ, словно ощутив его присутствие кожей до того, как послышались первые слова:       — С днём рождения, — тихо сказал он, опускаясь рядом. Она немного повернула голову, в глазах блестело не отражение тёмной воды, а лёгкие, эфемерные искорки, тёплые. Этим взглядом небесно–голубых глаз на него смотрел целый мир, оживший с его появлением.       — Ты снова пришёл, — улыбнулась Айнарити. — И снова принёс с собой жизнь… — она кивнула на склоны, зеленевшие под лёгкой синевой, на аккуратные домики и силуэты в отдалении. Плачущие, смеющиеся, общающиеся. На короткий день вспомнившие, что такое жизнь.       Вместо ответа юноша развернул свёрток, в котором лежали веточки мяты с серебристыми листьями. Девушка подняла их, слегка дрогнувшими пальцами, поднесла к носу, вдыхая запах и на мгновение прикрыв глаза. Пока юноша, на щеках которого вблизи можно было увидеть странные, неровные края белёсых пятен, едва различимых, разворачивал второй. И в воздухе разлился другой аромат, тягучий, густой и насыщенный. Яблочный пирог с мёдом, румяный, с золотистой корочкой, небольшой, такой, чтобы на двоих было по несколько кусочков.       — Это же… — голубые глаза заблестели ещё ярче, и подушечки пальцев бережно провели по узору в форме листочка на самой верхушечке пирога. — Совсем как тот, что испекли на наше венчание, — Айнарити осторожно отломила немного и поднесла к губам, делая первый укус. — Какой сладкий… — она откусила ещё немного, и снова прикрыла глаза от удовольствия.       Узкие пальцы, со светлой, немного бледной, кожей, аккуратно заправили за ухо прядь волос, оставляя там же маленький ячменный колосок… И взгляд задержался на длинных тёмных прядях, кусочке пирога в хрупкой кисти, густых ресницах. В движениях девушки была лёгкость, грация и та нежность, что он никогда не уставал замечать. И которой ему не хватало там, под другую сторону дворца на холме. Какое–то время царила тишина, и в обоих мирах оставались лишь лёгкая полуулыбка блаженства и густой аромат яблочного пирога.       — Знаешь, — тихо заметил он спустя несколько мгновений, стоивших больше, чем целые годы, — каждый раз, когда я спускаюсь сюда…       — Ты приносишь сюда жизнь, — ответила Айнарити, подняв на него взгляд, в котором царила тихая нежность и удовольствие, настоящее, живое. — Здесь всё пробуждается — трава, воспоминания, само царство мёртвых…       — Нет. Жизнь приносишь ты… — юноша, слегка покачав головой, улыбнулся в ответ. — Я приношу дыхание жизни сюда, в этот мир. Но мне его даришь ты — когда улыбаешься, когда вдыхаешь аромат мяты, когда радуешься сладостям… Когда я могу сделать вот так, — мужские пальцы осторожно сжали другие, тонкие, маленькие, с парой прилипших крошек теста. Тёплое прикосновение заставило девушку придвинуться чуть ближе, сжимая его руку. Жест, о котором она мечтала короткие и бесконечно длинные десять лет. Жест, который они смогли позволить себе только здесь. Жест, который напоминал обоим самое главное и дарил надежду — тот, кто приходил сюда каждый год, в этот летний день мэриса, не мог касаться тех, кто мёртв. Но та, что ждала в этот день каждый год у тёмного озерца в сером царстве, мертва не была. И это дарило право на надежду. И право на счастье.       Бахтум сжал её руку чуть крепче, словно пытаясь запомнить каждое прикосновение — тепло кожи, лёгкую дрожь пальцев, мельчайшие неровности на кончиках ногтей. Они сидели молча, пока «солнце» поднималось выше, раскрашивая долину в цвета, которых совсем недавно не было.       — Как девочки? — она нарушила тишину первой, скользнув кончиками пальцев по мужской кисти и предплечью. Почти неуловимое, почти эфемерное, касание, стоившее для обоих всех иных прикосновений целого мира. Бахтум улыбнулся, мягко, прежде чем заговорить:       — Дэлли… — начал он, подбирая слова. — Она всё глубже погружается в исследования. Говорит, что нашла способ усилить целебные свойства лунного мха. Вчера показала мне записи — там формулы, схемы, расчёты… Я едва понял половину, но увлечена совершенно, так что, опасаюсь, скоро пропадёт в них совсем. А Эйрита опять будет ходить и ворчать мне, что моя старшая дочь совершенно не заботится о себе, и что нужно чаще напоминать ей о необходимости обедать.       Айнарити кивнула, не отрывая взгляда от его лица, в глазах мелькнули тепло и гордость.       — Передай, что она, конечно, в своём духе, но, когда мачеха вернётся, отвертеться от заботы будет труднее, — пошутила она.       — Или нам придётся оттаскивать от очередного «чудесного целительного растения» уже вас двоих, — подхватил Бахтум, и в глазах блеснули весёлые, озорные искорки, словно у задумавшего проказу мальчишки. Айнарити тихо рассмеялась и положила голову на его плечо. Смех, лёгкий и чистый, казалось юноше, сделал это серое царство ещё живее. — А Никси… О, Никси — это целая буря! Вчера она заявилась ко мне с деревянным мечом и потребовала «настоящих уроков» и чтобы я сражался как истинный воин. А потом принесла домой котенка со сломанной лапкой, чтобы я его исцелил, и целый вечер ухаживала и жалела бедняжку…       — Она напоминает мне тебя, — задумчиво произнесла Айнарити. — В тебе куда больше милосердия, чем ты пытаешься показать.       — Я всё–таки Зло, не надо преуменьшать мои достижения, я на них много лет работаю, — в изумрудных глазах блеснули вредные искорки. — А ещё она очень мечтает с тобой познакомиться. Говорит, что ты, наверное, самая красивая и добрая женщина во всём мире. — Бахтум осторожно провёл пальцами по её щеке. — Знаешь, что я понял за эти века? Даже если бы я не мог касаться тебя, даже если бы мы могли только смотреть друг на друга — я всё равно приходил бы. Потому что ты — моя душа. Моя весна.       — Твой Рассвет, — шепотом закончила она. — А ты — моя сила… Когда ты приходишь сюда, я чувствую, что проклятье слабеет. Лёд отступает. И тогда я знаю, что однажды наступит день, когда я смогу переступить порог другой двери. Той, что ведет по другую сторону дворца… Что однажды ты выйдешь в мир живых… И я шагну туда вслед за тобой.              

***

             Солнце клонилось к закату, хотя в царстве мёртвых заката не было. Но для них двоих часы растягивались в вечность — и сжимались до мгновения. Они говорили обо всём, воспоминаниях, новостях, чувствах, молчали, потому что слова были не нужны, и говорили снова…       — Расскажи ещё раз, — попросила Айнарити, — как ты понял, что любишь меня? Не тогда, когда мы венчались, а раньше. В тот самый первый миг.       Бахтум улыбнулся — и в этой улыбке отразились все их встречи, все прогулки, все молчаливые признания.       — Это было осенью, — начал он. — На празднике урожая, в княжестве иви. Ты была в венке из осенних цветов, танцевала и смеялась, а я смотрел на тебя и думал, почему раньше не замечал, насколько ты настоящая, живая, искренняя… Самая красивая девушка на этом празднике. Самая светлая… Смеялась так заразительно и чисто, и всё кружилась в танце, и я вдруг осознал, что не могу тебя отпустить. Что ты — не просто мой друг, не просто часть моей жизни. Ты — ее сердце. И тогда я подошёл, взял тебя за руку и увёл в сторону… К домику, увитому хмелем и виноградной лозой, ты вопросительно смотрела, с интересом и лёгкой растерянностью…       — И ты меня поцеловал, — тихо закончила Айнарити, вспоминая это мгновение и словно оказавшись в нём ненадолго, слыша веселую незатейливую мелодию и смех иви, ощущая на губах привкус лесного меда и осенних ягод и мягкое касание чужих губ. И коснулась губами его щеки — легко, невесомо, мимолётно. Но в этом поцелуе было больше, чем в самых пышных словах.       Бахтум поймал её руку, не позволив отстраниться, и прижал ладонь к своей щеке.       — Каждый раз, когда ты так делаешь, — тихо произнёс он, — мне кажется, что это не просто прикосновение. Это обещание. Что всё, о чём мы мечтаем, — не напрасно.       Айнарити улыбнулась, но в глазах блеснули слёзы — не горечи, а той светлой грусти, что приходит, когда слишком сильно чувствуешь жизнь.       — Я помню тот день, как вчера, — сказала она. — И каждый год жду этот день… Хотя… — она чуть склонила голову, — ты ведь приходишь и в другие дни. Нечасто. Неожиданно. Но приходишь.       — Прихожу, — подтвердил он, сжимая её пальцы. — Потому что не могу не прийти. Но твой день рождения… Это особое время. В этот день я должен быть здесь. С тобой.       Солнце — то призрачное, что освещало царство мёртвых в дни мериса, — опустилось ещё ниже. Тени удлинились, а краски, только что яркие, начали меркнуть.       — Пора, — вздохнул Бахтум, хотя каждое слово давалось ему с трудом. — Время… не ждёт.       — Оно никогда не ждёт, — тихо согласилась она. — Но мы можем ждать. Друг друга. Даже в те дни, когда ты не можешь прийти. Я знаю, что ты думаешь обо мне. И что знаешь, что я тоже.       Он медленно поднялся, не отпуская её руки, и она поднялась вместе с ним, невысокая, лёгкая, изящная фигурка, живая частичка мёртвого мира.       — В следующем году, — произнесла она тихо, — ты снова придёшь. И мы снова будем сидеть здесь, у озера. И будет так же тихо, уютно и правильно. Как будто весь мир на миг замер, чтобы дать нам этот момент.       — Обязательно приду, — пообещал он. — Ничто не сможет меня удержать. Ни дела, ни сама вечность. Без этого дня мой год теряет свой смысл.       Они молчали, слушая тишину, которая была намного громче, глубже и важнее любых слов и тысяч обещаний. А потом он наклонился, касаясь губами её волос — долго, бережно, словно передавая этим прикосновением всё, что не успел сказать.       — До следующего мериса, — прошептал он, не отрывая губ от ее волос.       — И до наших случайных встреч, — добавила она тихо, почти беззвучно. — До каждого твоего неожиданного «здравствуй».       Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она могла узнать из тысячи. Улыбкой, в которой отражались все их рассветы и закаты, все молчаливые признания и нечастые, но бесценные разговоры.       — До них тоже, — произнёс он наконец. — Всегда.       Юноша медленно отстранился. Сделав шаг вверх по склону, второй, и снова… И оборачиваясь, вновь и вновь, пока его силуэт не растворился с сгущавшихся тенях. Айнарити не шевелилась, пока не услышала, как тихо скрипнули двери дворца — звук, который всегда означал конец встречи.       Только тогда она медленно подняла руку и приложила пальцы к своим волосам там, где только что касались его губы. Закрыла глаза, пытаясь удержать это ощущение — тёплое, настоящее, живое. И в тот миг, когда последние отголоски его присутствия рассеялись, прошептала в тишину:       — Я жду.              

***

             Он шёл по сумрачным коридорам, и даже призрачная стража склоняла головы, едва завидев его. В этом царстве мёртвых он был чужеземцем — бог Жизни, нечастый гость в обители отца.       — Ты опять был там, — раздался низкий голос из полумрака. Владыка Смерти возник словно из ниоткуда, ярким рыжим пятном блеснули в серых красках длинные волосы. — Знаешь, как волнуются мои подданные, когда чувствуют твоё дыхание? Они начинают вспоминать… А им положен покой.       — Они не забыли, отец, — тихо ответил юноша, чьи черты слегка заострились, стали немного старше, грубее, а глаза начали наливаться синевой. — Просто научились не чувствовать. Но память жива.       — Фиарэ, ты знаешь, что не должен приходить сюда часто. Равновесие — хрупкая вещь.       — Знаю, — кивнул тот. — Но есть день, когда я не могу не прийти. И ты каждый раз говоришь мне это.       Отец долго смотрел на него, потом едва заметно склонил голову.       — И не жду от тебя иного ответа, — уголки губ дрогнули лишь самую толику, выдавая намёк на улыбку.       Юноша не ответил. Он знал, что каждый год в день её рождения он будет переступать порог этого дворца. Потому что там, у тёмного озера, его ждёт та, ради которой он готов нарушать любые законы. Даже те, что когда–то он, вместе с отцом, написал сам. Особенно их.       Айнарити всё ещё стояла у воды, когда первые лучи призрачного солнца коснулись длинных тёмных волос. Она знала, что он ушёл, и что он вернётся. В следующий мерис. И в следующий. И ещё. Потому что их время не кончилось. Оно просто течёт иначе. И в глубине её души, словно весенний росток, крепла уверенность — однажды она выйдет из этого царства. Сделает шаг туда, куда так часто в первые десятки лет, проведённые здесь, жадно всматривалась через открытую дверь, чей порог был простой, но непреодолимой преградой. Однажды они будут вместе — не в редкие мгновения украденных встреч, а всегда.       Потому что любовь, пережившая столько лет ожидания, не может остаться без награды.