Кот, экзорцист и ребенок

Ветки сакуры давно остались позади, а лес всё не кончался. Натори пытался сохранить остатки достоинства, но это было сложно, когда над ухом раздавалось непрерывное, вибрирующее от ярости шипение. — Ты говорил — не опасно. Ты обещал — не пострадает. Мадара — Нянко-сенсей, ёкай, принявший облик толстого кота, — перемещался по воздуху с такой скоростью, что его усы рассекали воздух как лезвия. Он не нападал. Пока. Но его голос сочился ядом, от которого у любого экзорциста свело бы скулы. — Я не мог предположить, — Шуичи стиснул зубы, перешагивая через корягу, — что проклятие сработает зеркально. — Зеркально?! — Сенсей зашипел так, что листья на ближайших кустах пожухли. — Ты отразил удар, предназначенный тебе! На себя! А этот идиот тебя прикрыл! Натори промолчал. Потому что это была правда. Нацуме просто оказался быстрее. Увидел летящую в Натори дымную ленту — и шагнул вперёд. Подставил плечо. Принял удар, предназначенный другому. А теперь сидел на поваленном стволе в десяти метрах от них, обхватив колени слишком большими для него джинсами, и смотрел на перепалку огромными зелёными глазами. Глазами ребёнка. — Нянко-сенсей, — Натори остановился. — Мы не решим проблему, если ты продолжишь меня преследовать. Нам нужно поймать ёкая, который… — Ты! — Сенсей развернулся в воздухе, тыча лапой ему в грудь. — Никуда! Не пойдёшь! Ты едва не угробил моего Нацуме! Теперь ты будешь сидеть здесь и охранять его, пока я… — Котик. Голос был тонкий, звонкий и абсолютно неуместный в этом споре. Нянко-сенсей замер. Натори обернулся. Маленький мальчик в одежде, которая была ему велика на три размера, уже стоял рядом. Босые ноги в траве. Штанины, завернутые кое-как, но одна уже снова сползла и волочилась по земле. Рубашка свисала с плеча, открывая ключицу. Он подошёл совершенно бесшумно. — Ты котик? — спросил ребёнок, глядя на парящего в воздухе толстого кота с абсолютным, не замутнённым ничем восторгом. Сенсей открыл пасть. Закрыл. — Я… — Какой ты пушистый! — Нацуме — тот, кем он был сейчас, девять лет, четыре года скитаний по чужим домам, и ни одного домашнего питомца в жизни — протянул руки. Нянко-сенсей попытался отступить. Не успел. Маленькие пальцы вцепились в загривок с неожиданной силой. Ребёнок прижал кота к груди и уткнулся носом в пушистый бок. — Мягкий… Сенсей издал звук, похожий на сдавленный хрип. Его хвост дёрнулся. Когти выпустились — и втянулись обратно. Он не мог ударить. Он не мог даже зашипеть по-настоящему. Потому что это был Нацуме. — …отпусти, — просипел он без всякой убеждённости. — Нет, — ребёнок зарылся лицом глубже. — Ты тёплый. Ты пахнешь солнцем и ветром. Мадара застыл. Натори смотрел на эту сцену и чувствовал, как реальность уходит из-под ног. Нянко-сенсей — великий ёкай, способный стереть в порошок половину этого леса, — висел в руках девятилетнего мальчика как тряпичная игрушка, потому что не мог сопротивляться. — Он… — начал Натори. — Замолчи, — голос из пушистого бока прозвучал глухо и обречённо. — И не смей смеяться. — Я не смеюсь. — Твои глаза смеются. Натори прикрыл веки. Действительно, уголки губ предательски дрогнули. Нервы. Шок. И где-то глубоко внутри — странное, неуместное умиление. — Нянко-сенсей, — позвал ребёнок, отрывая лицо от кошачьего бока. — А ты мой котик? — Я… — Можно я буду тебя гладить? — Ты уже гладишь. — Можно ещё? Сенсей закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Натори видел, как в его кошачьей душе происходит внутренняя борьба между достоинством ёкая и полным отсутствием воли к сопротивлению. — …можно, — выдохнул Мадара. Ребёнок счастливо вздохнул и продолжил тискать кота с удвоенной энергией. Натори отвернулся. Справился с собой. Посмотрел на небо, на деревья, на свои руки. Потом снова на них. Шерсть летела во все стороны. — Нянко-сенсей, — осторожно начал он, — нам нужно решить, что делать дальше. Ёкай всё ещё… — Я знаю, что нам нужно, — перебил кот, не открывая глаз. Его лапы безвольно свисали вдоль детских рук. — Но сначала скажи мне, экзорцист. Ты видишь то же, что и я? Натори проследил за его взглядом. Край рубашки сполз окончательно, открывая плечо. И ниже — предплечье. И на нём, на бледной коже, расплывались старые, уже желтеющие синяки. Пальцы. Чьи-то пальцы. Слишком плотно сжимавшие детскую руку. Натори моргнул. В шестнадцать лет Нацуме носил длинные рукава. Даже летом. Даже когда было жарко. Натори думал — привычка. Стеснительность. Особенность характера. Он не спрашивал. — Четыре года, — глухо сказал Нянко-сенсей. — Он говорил, его передавали из семьи в семью. Но он никогда не рассказывал подробностей. Натори смотрел на синяки. На то, как ребёнок, увлечённый кошачьей шерстью, не замечает, что рукав задрался. На то, как привычно, автоматически он прячет левую руку в складках рубашки — даже сейчас, даже в девять лет. — Нацуме, — позвал Шуичи, и голос прозвучал хрипло. Ребёнок поднял голову. В зелёных глазах всё ещё плескался восторг от найденного кота, но что-то другое — настороженность, готовность защищаться — уже проступало сквозь радость. — Что? — Твоя рука… Нацуме опустил взгляд. Увидел синяки. И — Натори видел это — его плечи напряглись. Та готовность, с которой он ждал вопроса. Ждал осуждения. Ждал, что сейчас его спросят, что он сделал не так, почему его ударили, кого он разозлил. — Я упал, — сказал ребёнок ровно. Это было неправдой. Нянко-сенсей издал звук — не рычание, не шипение. Что-то другое. Тихий, горловой, почти человеческий стон. Натори опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком. Это было трудно — смотреть в эти глаза, которые всегда казались старше своих лет, а теперь, в детском лице, выглядели просто разбитыми. — Ты не упал, — сказал он. — И тебе не нужно меня убеждать. Нацуме моргнул. — Ты… сердишься? — Нет. — За то, что я испачкал одежду? — ребёнок посмотрел на сползшие штанины, на грязные подошвы. — Я могу постирать. Я умею. У Натори свело челюсть. — Дело не в одежде. — Тогда в чём? Шуичи открыл рот. Закрыл. Как объяснить девятилетнему ребёнку, который привык, что его ценность измеряется чистотой его рубашки и тем, насколько он не доставляет хлопот, что сейчас его вообще ничего не должны волновать? — Он сердится на себя, — подал голос Нянко-сенсей из детских рук. Голос у него был усталый. — Потому что ты пострадал из-за его ошибки. — Ошибки? — Нацуме посмотрел на кота, потом на Натори. — Но… дяденька же не хотел? Дяденька. Натори, двадцать три года, экзорцист в третьем поколении, обладатель одного из самых громких имён в мире магии, почувствовал, как что-то ёкает в груди. — Не хотел, — подтвердил он. — Но так вышло. — А-а, — ребёнок, кажется, успокоился. — Ну, бывает. Это «бывает» прозвучало так буднично, что Натори на миг забыл, как дышать. — Нацуме, — Нянко-сенсей дёрнул ухом. — Ты не боишься? — Чего? — Что мы не можем тебя защитить. Что ты снова… Кот осёкся. Нацуме посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом погладил пушистую спину — медленно, успокаивающе. — Ты же здесь, — сказал он просто. — Ты же мой котик. Мадара закрыл глаза. Натори смотрел, как детские пальцы методично, привычно разглаживают шерсть, и думал о том, что этот ребёнок — тот самый юноша, который всегда извинялся за своё существование. Который считал себя обузой. Который улыбался, когда ему делали больно. Он думал: девять лет. Четыре года скитаний. И ни одного взрослого, который сказал бы ему, что он не должен заслуживать право на безопасность. — Нянко-сенсей, — тихо сказал Натори. — Нам нужно ловить ёкая. — Знаю. — Я могу пойти один. — Не можешь. — Я справлюсь. — Ты не справишься, — кот приоткрыл один глаз. — Этот ёкай сильнее, чем мы думали. А ты — человек. Даже со всеми своими безделушками. Натори промолчал. Это тоже было правдой. — Я пойду, — сказал Сенсей. — Один. Быстро. — А Нацуме? — Останется с тобой. — Он не захочет отпускать тебя. Кот взглянул на ребёнка, который всё ещё вцепился в его шерсть обеими руками. — Захочет, — сказал Мадара. — Он умный. — Нянко-сенсей, — позвал Нацуме, словно почувствовав, что речь о нём. — Ты уходишь? — Ненадолго. — Ты вернёшься? — Всегда возвращаюсь. Ребёнок помолчал. Потом, с видимым усилием, разжал пальцы. — Хорошо, — сказал он. — Но ты обещал. — Обещал, — кот спрыгнул на землю. Отряхнулся. Посмотрел на Натори — тяжёлым, многозначительным взглядом. — Присмотри за ним. И не делай глупостей. — Не буду. — Твоё лицо говорит обратное. Натори не ответил. Сенсей вздохнул — так, что усы поникли — и растворился в воздухе, оставляя после себя только запах ветра и сухой травы. Наступила тишина. Нацуме смотрел на то место, где исчез кот. Потом перевёл взгляд на Натори. — Он правда вернётся? — Правда. — Он всегда так делает? — Всегда. Ребёнок кивнул. Принял информацию. Устроился на стволе, поджав ноги, и принялся сосредоточенно накручивать на палец болтающуюся нитку на рукаве. Натори сел рядом. Не слишком близко, чтобы не спугнуть. Достаточно, чтобы прикрыть. — Нацуме. — М? — Те синяки. Это кто-то из родственников? Ребёнок замер. Нитка перестала накручиваться. — Я не помню, — сказал он наконец. — Я стараюсь не помнить плохое. — Это правильно. — Тётя говорила, что я всё придумываю. Что ёкаев не существует, а синяки — потому что я неуклюжий. Натори сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Тётя ошибалась. — Да, — просто сказал Нацуме. — Я знаю. Котик сказал, что ёкаи есть. И я их вижу. Значит, я не вру. — Не врёшь. — И ты их видишь. Значит, мы одинаковые. Натори посмотрел на профиль ребёнка. Острый подбородок. Слишком худые щёки. Упрямо сжатые губы. — Да, — сказал он. — Мы одинаковые. — Тогда, — Нацуме повернулся к нему. — Ты тоже остаёшься? — Остаюсь. — До конца? — До конца. Ребёнок кивнул. Отвернулся. Снова взялся за нитку. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я подожду котика с тобой. Натори смотрел на верхушки деревьев, за которыми скрылся Нянко-сенсей, и думал о том, что проклятие спадет через сутки. Что Нацуме снова станет шестнадцать, наденет длинные рукава и будет улыбаться своей вежливой, отстранённой улыбкой. Но эти синяки он запомнит. И этот разговор — тоже. — Натори-сан, — вдруг сказал ребёнок. — М? — У тебя красивое имя. Шуичи моргнул. — Спасибо. — А можно я буду звать тебя Шуичи-сан? — Можно. — Шуичи-сан, — попробовал Нацуме. Улыбнулся чему-то своему. — Хорошо звучит. Натори смотрел, как солнечные пятна скользят по детскому лицу, и не находил слов. Где-то в глубине леса взревел разъярённый ёкай. Нацуме даже не вздрогнул — он привык к странным звукам. А Натори вдруг понял, что Нянко-сенсей был прав. Они оба — и ёкай, и человек — сделают всё, чтобы этот ребёнок больше никогда не смотрел на мир с готовностью к удару. Нянко-сенсей вернулся через час. Не гордой поступью великого ёкая, не эффектным появлением из тени — он просто вывалился из кустов, волоча заднюю лапу, с обожжёнными усами и таким выражением морды, которое яснее слов говорило: «Не спрашивай». Натори открыл рот. — Закрой, — прошипел кот, не глядя в его сторону. — Ёкай мёртв. Вопрос решён. — Ты… — Я сказал — закрой. Нацуме, дремавший, положив голову на колени Натори, проснулся мгновенно. Увидел кота. Протёр глаза. Убедился, что не снится. — Котик! — Я вернулся, как и обещ… Договорить ему не дали. Ребёнок рванул с места с такой скоростью, будто за ним гнались все ёкаи леса разом. Босые ноги мелькали в траве. Руки протянулись вперёд. Лицо сияло. Нянко-сенсей попытался отступить. Поздно. — Пушистый! — Нацуме вцепился в кота мёртвой хваткой. — Ты вернулся! Ты правда вернулся! Я так ждал! — Я… отвали… я только что дрался… — Ты такой тёплый! И пахнешь дымом! — Это потому что меня поджарили, между прочим! — Бедненький, — ребёнок прижал кота к груди ещё крепче и зарылся лицом в обгоревшие усы. — Сейчас пожалею. — Не надо меня жалеть, я великий… — Киска… — Я не киска! Я Мадара! Грозный! Воинственный! — Самый лучший котик, — Нацуме гладил его по обожжённой шерсти, не обращая никакого внимания на протесты. — Самый храбрый. Самый красивый. Нянко-сенсей издал горловой звук — не то стон, не то вздох смирения. Его хвост дёрнулся. И замер. Потом, медленно, с достоинством умирающего лебедя, он положил голову на детское плечо. — …твоя рубашка пахнет травой, — буркнул он в воротник. — Ты тоже вкусно пахнешь. — Я пахну битвой. — Вкусной битвой. — Так не бывает. — У тебя бывает. Натори наблюдал за этим обменом репликами с выражением лица человека, который пытается не рассмеяться и не заплакать одновременно. В какой-то момент он заметил, что Нянко-сенсей — кот, весящий, по самым скромным оценкам, килограммов восемь, а по факту все двенадцать — начинает медленно сползать с детских рук. Нацуме держался из последних сил. Его пальцы побелели от напряжения. Он вцепился в кошачью шкуру так, будто от этого зависела его жизнь, но мышцы дрожали, а ноги мелко подкашивались. — Нацуме, — сказал Натори, поднимаясь. — Дай я возьму кота. — Нет! — ребёнок отшатнулся, прижимая к себе добычу. — Он мой! — Я не забираю. Я просто помогу нести. — Не надо. Я сам. Натори посмотрел на дрожащие колени. На побелевшие костяшки. На упрямо сжатые губы. Вздохнул. И, не слушая больше возражений, подхватил Нацуме на руки вместе с котом. — Шуичи-сан?! — Ты устал, — сказал Натори ровно, стараясь не обращать внимания на то, как легко умещается этот ребёнок в его руках. — И босиком по лесу нельзя. — Но я… — И кота ты уронишь. — Не уроню! — Уже почти уронил. Нацуме открыл рот. Закрыл. Переглянулся с котом, который в его руках выглядел одновременно униженным и подозрительно довольным. — …ладно, — сдался ребёнок. — Только недолго. — Недолго. Натори шёл по лесу, держа в руках мальчика и кота, и чувствовал, как сквозь ткань рубашки проступает детское тепло. Нянко-сенсей, устроившийся на коленях у Нацуме, приоткрыл один глаз. — Не воображай себе ничего, — тихо сказал он, обращаясь к Натори. — Это временное перемирие. — Я знаю. — И не думай, что ты теперь свой. — Не думаю. — И вообще, я только потому позволил, что мелкий упрямец всё равно бы не отцепился. — Понимаю. Кот прищурился. Его хвост дёрнулся. — Ты подозрительно спокоен. — Я просто несу тебя на руках, — Натори перехватил ребёнка поудобнее. — И размышляю. — О чём? — О том, что тебе надо похудеть. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Даже птицы, кажется, замолчали в ожидании катастрофы. — …что ты сказал? — голос Нянко-сенсея упал до опасного, вибрирующего шёпота. — Ты весишь как минимум двенадцать килограммов, — Натори говорил спокойно, глядя прямо перед собой. — При том что средний домашний кот весит четыре-пять. Это нездоровый вес. — Я НЕ ДОМАШНИЙ КОТ! — Ты кот, которого несут на руках. — ПОТОМУ ЧТО МЕНЯ СХВАТИЛИ! — Ты не сопротивляешься. — Я… — кот осёкся. — Это… стратегическое решение… — Ты позволил себя гладить. — Это поддержка боевого духа союзника! — Ты мурлыкал. — Я НЕ МУРЛЫКАЛ! — Мурлыкал, — подтвердил Нацуме, поднимая голову с груди Натори. — Когда я тебя за ухом чесал. Очень громко. Нянко-сенсей открыл пасть. Закрыл. Отвернулся. Издал звук, похожий на «кхрррр», что на языке котов, вероятно, означало нечто крайне оскорбительное, но вслух произнесённое быть не могло из-за присутствия ребёнка. — И вообще, — добавил Натори, — тебе нужно больше двигаться. И меньше есть. — Я ЁКАЙ! — взвыл Мадара. — Я МОГУ ПРИНИМАТЬ ЛЮБУЮ ФОРМУ! МОЙ ВЕС НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ! — Тогда почему ты не принимаешь форму полегче? — ПОТОМУ ЧТО… — кот задохнулся от возмущения. — ПОТОМУ ЧТО ЭТА ФОРМА — САМАЯ УДОБНАЯ! — Для лежания на диване? — ДЛЯ ВСЕГО! — И для поедания тайяки? — ТАЙЯКИ — ЭТО СВЯЩЕННОЕ! Нацуме слушал эту перепалку, зарывшись лицом в кошачью шерсть. Его плечи мелко подрагивали. — Ты смеёшься? — подозрительно спросил кот. — Нет, — голос ребёнка был приглушённым. — Просто… вы оба смешные. — Я НЕ СМЕШНОЙ! — Очень смешной, — Натори улыбался той редкой, почти невидимой улыбкой, которую никто, кроме Нацуме, обычно не замечал. — И пушистый. И толстый. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! — Попробуй. Но сначала слезь с рук. — Я НЕ СЛЕЗУ, ПОТОМУ ЧТО… — кот осёкся на полуслове. Потому что Нацуме обнимал его обеими руками. Потому что ребёнок задремал, убаюканный теплом, чужим голосом и чувством безопасности, которого у него, кажется, никогда раньше не было. Нянко-сенсей замолчал. Натори тоже. Они шли через лес, и над ними смыкались ветви, и где-то впереди ждала дорога обратно — в мир, где Нацуме снова станет шестнадцать и наденет длинные рукава. Но это будет завтра. А сегодня Натори нёс на руках спящего ребёнка и толстого кота, который больше не пытался отрицать, что мурлычет. — …я не толстый, — пробормотал Нянко-сенсей в тишину. — Я пушистый. — Угу, — сказал Натори. — И у меня широкая кость. — Конечно. — И вообще, настоящая форма у меня — белый волк. Очень стройный. И опасный. — Верю. Кот помолчал. — …но тайяки я есть не перестану, — добавил он с вызовом. Натори вздохнул. — Никто и не просит. — Вот и хорошо. Нацуме что-то пробормотал во сне — неразборчиво, тепло, доверчиво — и крепче прижал к себе пушистый живой груз. Нянко-сенсей закрыл глаза. А Натори нёс их обоих и думал о том, что иногда проклятия бывают не совсем проклятиями. Иногда они просто дают тебе время. Время увидеть то, на что ты раньше закрывал глаза. Время понять, что ты готов нести этот вес — не как обязанность, не как долг, а просто потому, что этот ребёнок и его странный кот — теперь часть твоей жизни. И ты не против. Совсем не против.