К востоку от нашего озера

Говорят, что можно убить человека, отняв у него первую любовь. Эта утрата изменяет вашу внутреннюю химию.

Кэрол Маркус Маттау

Март, 2006 Ещё не сошел первый снег. Я беспокоюсь о весне, потому что никогда раньше не теплое дыхание не могло разрушить столько моих тайн. В феврале мне казалось, что мир впервые был на моей стороне. Мне благоволила сама природа, все силы вселенной подсказывали, что я на верном пути. К концу месяца со мной связалась мать. У нее ухудшилось здоровье, и я воспринял это как наконец настигшее ее возмездие. Причём пришло это не от моих рук… Как дар. Как символ, что я все делаю правильно. Однако сейчас ее здоровье заметно улучшилось. Соседи говорят, что она тяжело переживала смерть своей подруги. Возможно, что-то потустороннее отвело от нее беду и привело расплату в соседний дом…  Теперь она снова меня контролирует. После потери работы я потребовал помощи, и эта женщина стала пересылать мне ничтожные гроши и закрутки. Ребята со стройки с удовольствием выкупают их, но не возвращают банки и крышки, а она требует вернуть их назад. Я снова попадаю на деньги из-за этой бестолочи. Неужели даже такую мелочь она не может дать мне безвозвратно? Неужели меня воспитывало чудовище? Я пытался устроиться на новое место, но меня никуда не рекомендуют. Ощущение, что она просто неустанно пишет письма, в которых красках описывает, какое я ничтожество. Моя мать называет меня только так. Может, не вслух, но я чувствую по её взгляду, что именно так она и думает. Эта сука ещё и смеет *далее — неразборчиво* Слава ещё не до конца понимал, насколько контрастными выходили его дни. Ещё с утра его стошнило недалеко от найденного тела, а после он вел беседы с абсолютно нормальной, обычной Катей, совершенно отличной от детей из центра помощи. Теперь он сидел на полу с Мироном, переговариваясь о всяких мелочах, пока девочка спала на втором этаже. Карелина тоже неумолимо тянуло в сон, однако он боролся со слипающимися веками из последних сил, боясь завершить этот день. Смогут ли они завтра найти такую минутку, чтобы просто поговорить? — И, представляешь, он просто говорит: «Уши». А перед этим смотрел так долго, пристально. Взгляд тяжелый, сосредоточенный. Я, конечно, совсем в непонятках, уточняю, что он имеет в виду. А в ответ: «Уши, говорю, у тебя еврейские»!  — Да он был слеп, батенька, — немного ерничая, добавил Слава. — С таким выдающимся носом заметить только уши! — Да иди ты, — рассмеялся Мирон, плечом толкая чужое. — А как я бег с препятствиями сдавал на физкультуре. Так совсем с ума сойти. Я от кабана убегал до высокого дерева с большими препятствиями, чем они понаставили. Зуб даю!  — Вы слишком молоды, Мирон Янович, зубы на работе терять, — зевнул Слава. — Но с Вами было бы интересно легкой атлетикой заняться… в плане… физической нагрузкой… да нет. Что я несу! Побегать с Вами с утра было бы интересно, вот. Карелину казалось, что он говорил исключительно чепуху. А Мирон не ругался. Он потрепал его по волосам, с улыбкой заявив: «Ты такой хорошенький, Слава». И для него ведь больше ничего не существовало! Только фраза эта теплая и дурацкие нервные мурашки по спине и рукам. Он сонно положил голову на чужое плечо, уточнив: — Можно? — Ага. Мирон был напряжен. Слава чувствовал это чем-то внутри себя и проклинал эту дурацкую способность оказываться в чужой шкуре. Ему хотелось, чтобы чужие эмоции оказывались для него загадкой, а в голове не скандировали ощущения, не принадлежащие ему. Особенно в такие моменты! Особенно, когда так сильно хотелось расслабиться и уснуть. — Одно у меня счастье: Ваня завтра приезжает, — отстраненно заявил Мирон, но осекся. Он хотел помочь перевести тему, а вышло совсем иначе. — В плане… Я имею в виду, что Катя перестанет трепать мне нервы. — Это значит, завтра вечером Вы сможете вырваться на озеро? — А ты все еще хочешь со мной поплавать? — Да… то есть нет. То есть… я хочу совместить приятное с полезным. Серийники часто приходят на место своих преступлений. А мы окажемся поблизости.  «Ну хоть плавать со мной для него приятно», — с облегчением отметил Мирон. — Когда-то это было моей детской мечтой, — сонно произнёс Карелин, пытаясь абстрагироваться от ощущений, которые не хотелось присваивать себе. — Что? — тихо спросил Мирон. — Что из всего этого?  — Вы. Дальше Слава не помнил ничего о вечере. Он уснул почти сразу, как произнёс эти слова. 

***

В деревне становилось все больше людей. То этот внезапный Ваня Светло, то к Марии Ильиничне должен был приехать погостить сын, чтобы заняться ремонтом бани.  — Что-то ты невеселый совсем, — подметил Фёдоров, пододвигаясь на стуле к чужому столу. — Беспокоишься, что тело до сих пор не опознали?  — Нет, — неоднозначно мотнул головой Слава. — Хотя из-за этого тоже. Но больше из-за наших внезапных гостей в селе. Слишком уж много собралось сюда приехать. — Да вроде и нет, — пожал плечами Мирон. — Тот парнишка, конечно, новенький. Но сын тети Маши тоже здесь вырос, просто был старше нас. — Я помню, — хмыкнул Слава. — И сестру его тоже помню, царствие ей небесное.  Карелин выглядел довольно задумчивым, подперев щеку ребром ладони. Он очень хотел помочь отыскать семью второй жертвы, однако среди просмотренных дел о пропавших не было ни единой похожей. Тяжелых мыслей добавляло ещё и размышление о незваных гостях в их деревне. Если присутствие здесь Ивана Светло не нравилось ему просто само по себе, то разговоры о сыне Марии Ильиничны навеявали слишком неприятные воспоминания о его детстве. В размытых детских воспоминаниях оставалась болезненная девочка, которую приводили к его бабушке иногда по вечерам. Тогда за сутки приходилось переживать дважды тяжелый запах горящей полыни и густой дым сухой травы. Карелин вздрогнул, потому что ему в нос словно ударила знакомая вонь жженых растений. Стоило вырваться из плена воспоминаний, и ему уже не казалось, что в воздухе оставался аромат полыни.  Мирон похлопал его по плечу, пытаясь умерить свое невероятно сильное желание коснуться. Вчера они увлеклись: Карелин буквально провалился в сон на его плече, предварительно заявив, что он был его детской мечтой. Теперь же Фёдорову было неумолимо мало рабочих бесед и зрительного контакта, хотелось его коснуться. Но разве мог он позволить себе больше на рабочем месте? Слава выглядел задумчивым и напряженным, слишком сильно погруженным в происходящее. Мирону казалось, что тот снова сбегал от него, только теперь не физически, а выискивая обходные пути в своем подсознании. Темную дверь, за которой скрывалась свобода. — Вечером пойдём на озеро, — произнес он: то ли пытаясь подбодрить Славу, то ли успокаивая себя, что тот до конца этого дня точно не смог бы от него сбежать.  — Сегодня холоднее, чем тогда, — на всякий случай предупредил Карелин. Хотя вряд ли Мирон этого не заметил: оделся ведь теплее в конце концов!  Душно сегодня было только в их кабинете. Маленькая комната плохо проветривалась: небольшого окошка у стола Фёдорова совершенно не хватало, чтобы впустить в помещение воздух. Моментами вообще казалось, что весь кислород пожирали бесконечные бумаги, а его жалкие остатки забирал серый компьютер и толстые стенки монитора. Славин стол оранжевого оттенка был не толще папок, которые на нем складировали, и по ощущения был сделан чуть ли не из картона. Непонятно, как он вообще выдерживал такой объем работы. Рабочее место Мирона было качественнее. Это был светлый стол, от которого кое-где уже откололась краска, и в этих промежутках были видны спрессованные опилки. На небольшой полочке стоял квадратный монитор уже сероватый от срока использования, а сам компьютер страшно гудел у чужой ноги.  — Не жарко в джемпере? — неловко уточнил Слава, чтобы оправдать свое глупое глазение то на майора, то на его коленку, упирающуюся в не менее серую от пыли, чем монитор, коробку компьютера. — Сниму только на озере, — ухмыльнулся тот, поправляя длинный рукав серо-желтого джемпера.  — Я не про это, — вспыхнул Карелин, немного напрягаясь, что его в очередной раз можно было не так понять. Не стоило вообще говорить о чужой одежде! А так, он то чуть не присвоил себе розовую рубашку, то буквально намекнул о необходимости снять джемпер.  — Я знаю, — улыбнулся Мирон. — Но потрогай, он тонкий. Фёдоров протянул свою руку, и Карелин, немного отодвинувшись от стола, смог ухватиться за облегающую, длинной с его пальцы резинку рукава. Под ней ещё скрывалась тонкая ткань рубашки, выглядывающая из-под него. Тонкие полосы на светлом хлопке украшали и воротничок, и подол.  — Мягкий и тонкий, — подтвердил Слава. — Рубашка тоже ничего, — с долей разочарования признал он. Неловко было признаваться самому себе, что хотел почувствовать под рубашкой кожу. У Мирона она вряд ли была мягкой, скорее, погрубевшей с течением времени. Не такой, как тогда, когда он впервые схватил его за запястье с просьбой остановиться. Он впервые настолько осмелел, чтобы заговорить, а местная звезда из-за наушников не слышала откликов, брошенных в спину. — Всё детство стыдился старых поношенных костюмов отца, которые доставались мне. Как только появились деньги, уже не мог экономить на шмотье.  Мирон неловко пожал плечами, поправляя резинку джемпера на своем запястье. Ему почему-то казалось, что сказанное было слишком личным, но Слава должен был об этом узнать. Все в его классе ходили в одежде на вырост, однако он видел картинки в журналах, которые привозили родители или которые он сам покупал с присланных ими денег. Там все были хорошо одетыми и явно никогда не сталкивавшимися с понятием «нет денег». В школе некого было удивить дыркой на коленке или протертыми на бедрах штанами, заплатами или штопанными вещами. Но перед сном он часто представлял, как появлялся на последнем звонке в костюме по размеру и без единой торчащей ниточки. У него был бы двубортный пиджак из темной дорогой ткани, а Слава бы смотрел с еще большим восхищением. Он всегда так глядел на него, но слишком заманчивой казалась мечта удивить нескладного мальчика, жившего на соседней улице. — А я мечтал никогда больше не чувствовать запах жженой травы, — в ответ поделился Слава, закрывая папку на своем столе. Пронзительные серые глаза смотрели Мирону практически в душу, выискивая её за стенками рёбер. — Помнишь, когда в соседнем селе выкосило весь скот? Самым страшным было не то, что в этом все вокруг обвинили мою бабку. Намного хуже было слышать запах сгоревшего сена. Отдать его было некому, и они не придумали ничего лучше, чем просто его сжечь.  «А куда его ещё, милок?» — спросил у него дядя Яша. Они, конечно, не были особо близки, но в деревне все дети звали сторожа именно так. — Моя бабушка поругалась с тетей Машей, когда она трещала на эту тему, — вздохнул Мирон. — Ей казалось, что тебе доставалось незаслуженно.  — Когда приезжал молочник, Наталия Йосефовна покупала мне пломбир, — поджал губы Слава. — Она меня жалела. Раньше все сторонились только мою бабку, и за молоком по утрам стал приходить я. Оказалось, что находиться со мной в очереди было ровно также противно. Приходилось всегда стоять в стороне. Карелин нервно прикусил нижнюю губу. Во рту появился солоноватый привкус, а разум зацепился на солнечный зайчик воспоминания. Наталия Йосефовна пригласила сесть рядом с ней, потому что молочник задерживался уже на полчаса. Он присел, а старуха рядом вскочила и отошла в сторону. «Ну и дура ты, Зинка! Как есть — дура», — кинула ей вслед женщина. «Будешь барбарис? У меня тут завалялся», — предложила она Славе, отводя взгляд от отошедшей бабки. Морщинистая рука залезла в карман цветастого халата и довольно грубо вложила конфету в ладони отказывающегося Славки, двумя руками сжимающим веревочки авоськи.  Мирон решил не рассказывать про собственные воспоминания. «Мне его жалко», — заключала бабушка, замечая Славу, бегущего после игры в футбол домой. А Фёдорова что-то влекло. По сей день притягивало к Карелину.  — Моя бабка своим хобби неплохо так «скрасила» мне жизнь в этом месте, — подвел итог Слава. — Зато мне сразу было ясно, кто здесь действительно хороший человек. — Это ты про мою бабушку? — И про Вас. Карелин выдержал небольшую паузу. Он словно размышлял, насколько было уместно рассказывать дальше. — Я приезжал, когда Наталия Йозефовна болела, — все-таки добавил Слава. — К Вам подойти испугался, но за несколько дней до Вашего приезда мы общались. А ещё я приезжал сюда к ней на кладбище.  — Испугался?  — Не мог подойти, — вздохнул Карелин. — Я, на самом деле, до сих пор не понял: разрушили Вы меня или уберегли. Думаю, Вы тоже это не до конца понимаете. Тогда это ощущалось ещё острее.  — Мне жаль, — тихо отозвался Мирон. — Если честно, я тогда даже представить не мог, что это так далеко зайдёт. Но не было ни дня, когда я бы не ждал твоего сообщения. Даже номер не менял. — Я тоже. Слава с поникшим взглядом уставился на закрытую папку одного из дел о безвестно пропавшей девушке, которая по описанию мало подходила под профиль предполагаемой жертвы. Хотя ключевые характеристики Карелин все ещё не торопился называть.  — Я передам Катю Ване, немного поговорю с ним об Ирине Сергеевне и заберу тебя для поездки на озеро, — предложил Мирон.  — Дорого живете, — хмыкнул Слава. — В мою молодость туда ходили пешком. — Значит, дойдём шагом, — улыбнулся Фёдоров. — Только не оставляй табельное без присмотра, ладно? В одном ты точно прав: слишком уж много здесь незваных гостей. Карелин сдавленно рассмеялся. Он никогда не видел в своем пистолете особой ценности, однако начальство слишком уж беспокоилось о его сохранности. Слава умом понимал, что использование его посторонним вполне могло привести в комнату с решетками на окнах, а отдых среди дельфинов не входил в его планы. Только вот сердце упорно не понимало, зачем вообще можно было целиться в живого человека и, тем более, отпустить курок. Карелин миллионы раз вживался в сознание насильников, тиранов и убийц, но никак не мог ухватиться за чувство, заставляющее отнять жизнь. Это было больше, чем «контроль». Несомненно, страшнее, чем абсолютная власть. Однако в другом он был полностью солидарен с майором — в деревне становилось чрезмерно много гостей, и они не могли рисковать, оказывая им акт доверия. Не в моменты, когда Слава практически доказал (к своему, между прочим, ужасу), что в их селе орудовал серийный убийца. Карелину не давал покоя журналист, который так уверенно фотографировал его отчий дом. Они были совершенно разными в росте и в плечах, поэтому он точно не смог бы спутать чужой силуэт в окне со своей тенью. Однако его появление у забора настораживало. Не мог ли Светло выискивать для кого-то информацию? Вариантов у Карелина было мало. Мирон точно обвинил его в придирчивости к деталям и, чего хуже, точно бы заявил, что Слава превратился в параноика. Поэтому делиться с Фёдоровым своими опасениями было просто нельзя: превратился бы в глазах своей детской мечты в местного сумасшедшего. Оставалось действовать своими силами — тайком проследить за этим Иваном. Но если он ошибался, то дело могло закончиться скандалом в какой-нибудь занюханной газетенке.  Действовать нужно было аккуратно.  — Мы на сегодня закончили, — подвел итог Мирон, забирая у Славы папки к себе на стол. — Петр Павлович сейчас тоже смотрит дела о без вести пропавших, чтобы можно было опознать новую жертву. А Спицын так вообще поднял на уши весь округ. Здесь и без нас отыщут что-то стоящее. Карелин кивнул. Роль журналиста его беспокоила куда больше, чем личность жертвы. Их доморощенный убийца явно концентрировался на «среднестатистических» людях. А что могло быть хуже для журналиста, чем неинтересная личность и отсутствие повода для статьи? «Ты притягиваешь за уши», — недовольно фыркнул его внутренний критик, однако Слава ничего не мог с собой поделать. Этот Иван Светло не нравился ему на интуитивном уровне. Хотя, возможно, просто первая встреча задала совсем неудачный тон.  Но Карелин старался переключиться, сконцентрироваться на том, что имело значение для дела в эти минуты. Он пытался разработать образ «жертвы», но любые догадки легко рассыпались в противоречиях.  — Единственное, что могу посоветовать, — вздохнул Слава, — пусть они ищут самых обычных. Проституированную категорию населения можно не рассматривать.  — Портрет у тебя однозначно в стиле импрессионизма, — хмыкнул Мирон. — Сплошные пятна. — Так и убийца у нас вытворяет нечто вроде «Гиперкубического тела» Дали, — парировал Карелин. — Благо, мы с ним все еще работаем в разных плоскостях. Мирон наклонился и игриво взлохматил чужие волосы. Смеющийся Слава, который умел отвечать на его собственные колкости, был настолько тёплым и знакомым, что мгновенно исчезали все годы, когда они не были рядом. Казалось, что он снова позвал бы играть в футбол и скромно рассказал, что накануне сам косил поле. Фёдорову хотелось наклониться ближе, но он лишь отрезвляюще прикусил свою нижнюю губу. Слава вздрогнул в такт, пытаясь смахнуть ресницами момент и оставшееся около лица чужое дыхание. «Черт», — подвел итог его внутренний голос, однако мышцы окоченели, не давая шелохнуться. От Мирона было не спрятаться, не вернуть себе ни сантиметра дистанции. Но — чего уж греха таить — ему этого и не хотелось.  — Вам нужно было отдать Катю ее папе, — напомнил Слава, не решаясь шелохнуться. Его даже язык плохо слушался, когда синие глаза были настолько близко.  — Точно, — на выдохе согласился Мирон, точно успел забыть о всех своих планах. — Я просто не сделал вовремя кое-что ещё… Карелин так и не успел узнать, что же не успел сделать майор. Из оцепенения его молниеносно вывел стук в дверь, заставивший отскочить от Фёдорова так быстро, что Слава практически свалился со стула и еле зацепился за свой стол. Мирон был более спокойным. Он выпрямился и абсолютно невозмутимым тоном пригласил войти в кабинет.  — Я такое нашел, Мирон Янович! Такое!  Кирилл — местный криминалист — стоял в кабинете в таком восторге, точно умудрился выиграть в лотерею миллион долларов наличными. Слава глянул на него с немалой долей разочарования: все вокруг приносили результаты, пока он сам бесконечно возился с бумажками. Возможно, центр психологической помощи был его потолком в работе. — Что же ты нашел? — мягко спросил Фёдоров. Кирилл категорично сдвинул со стола майора все папки, которые с таким энтузиазмом разбирал Карелин. Мирон учтиво поправил их, не давая перепутаться между собой. Однако Кирилл уже разложил огромные фотографии перед ним, отвлекая от этого занятия. — Только глянь, — подозвал Мирон жестом Карелина. Слава поднялся и глянул на разложенные ботинки. Ему самому понадобилось несколько секунд, чтобы связать кадры между собой. На снимках были увеличенные следы, один из которых был явно у озера, если судить по качеству почвы, а другой у знакомой тропинки… — След, который мы нашли у заброшенного дома, на семьдесят процентов совпадает с тем, что был найден недалеко от озера, — восторженно заявил Кирилл. — Несовпадения я бы, конечно, списал на дефекты из-за почвы…  и из-за той бабки, которая подпортила контур отпечатка у дома.  Слава закатил глаза. Мария Ильинична, конечно, умела «всё испортить», этого ей было не занимать. Однако больше его волновало другое: убийца прятался в доме, который принадлежал его бабке. Была ли оставленная надпись на стене посланием Славе? Или же это был способ замести следы? Это должно было снять подозрения с приехавшего журналиста: тот вряд ли был в курсе, что бывшая владелица дома имела дурную славу. Но означало куда более пугающую весть: убийцей был кто-то из местных. Мирона мгновенно охватил ужас, подталкивающий схватить Карелина за руку и не отпускать. Тогда из-за их глупой ссоры Слава один в кромешной темноте столкнулся лицом к лицу с вполне себе серийным убийцей. Если бы не его быстрые ноги, то мог бы Мирон уже в эти секунды иметь основания так его классифицировать? — Я позвоню Синицыну, — проговорил он холодным железным тоном, поднимаясь со своего кресла. — Хорошая работа, Кирилл. Округа должна была встать на уши. Стоило ли это разглашать? Подобная новость могла выкрутить на максимум все предубеждения в сторону Карелина, которые только стали утихать… — Что же вам посоветует подполковник? Отстранить меня от дела? — нервно спросил Слава, прекрасно понимая, что в самом не лучшем свете оказывался именно он.  — С кем работать — это моё решение, — проскрипел Мирон. — Я не собираюсь никого отстранять от дела. Заруби себе на носу, что пока моё слово имеет вес, ты будешь работать над этим делом. С этими словами он удалился, оставив после себя тяжелую тишину. Кирилл похлопал его по плечу. «Танька не нашла отпечатки в базе, а твои там сияют как миленькие», — подбадривающе заявил он. Слава кивнул. Что ж, это было неплохое утешение. Как минимум, помимо веры в него Фёдорова были и реальные доказательства его непричастности.  Правда, личность журналиста даже сейчас не давала ему покоя. Было в его фигуре нечто такое, что заставляло Карелина снова и снова возвращаться мыслями к нему. Стоило сегодня вечером пройтись недалеко от его дома. Возможно, они столкнулись бы вновь.  — Подполковник поручил объявить тебе благодарность, — заявил Мирон, вернувшись в кабинет. — Очень здорово, что ты решил это сопоставить… сможете с Таней ещё раз осмотреть место? Ордер… — У вас согласие от наследника и нынешнего владельца, — напомнил Слава. — Не жди ордера. Начинайте так. А подпишем уже задним числом. — Спасибо. А понятых можно привлечь из ближайших домов.  Странное волнение никак не отступало от грудной клетки Мирона. Он встревоженно глядел на своего напарника, борясь с желанием немедленно просить прощения, что оставил тогда его одного. Но при криминалисте у него не находилось слов.

***

На полу Катя играла с кукольным домиком. Мирон изредка бросал на нее взгляды, удивляясь, что при отце та не так уж и активно стремилась уничтожить дом. Ваня нервно отпил пиво. Поездка в город не закончилась для него ни одной хорошей вестью. Фёдоров понял это сразу, как только обнял друга у калитки его дома, где ждал возвращения с Катей. — Эта… эта стерва решила просто лишить меня родительских прав! — прошипел Ваня, с силой сжимая стакан в своей руке. Мирон издали ощущал, насколько тому было тяжко и сложно. При маленькой дочери Евстигнеев до этого не позволял себе абсолютно никак ругательств или оскорблений в сторону бывшей жены. Сейчас же его однозначно разрывало от желания сделать побольнее и высказаться куда более открыто. — А на каком основании? Мирон, конечно, не был специалистом в этом вопросе, однако кое-что знал. Например, что для такого решения суда нужно было виновное поведение родителя. А Ваня совершенно не выглядел человеком, который в чем-то обижал дочь. Он не уклонялся от обязанностей, проводил с Катей ровно половину времени, не вовлекал её ни в какую преступную деятельность. В отличие от многих, Ваня не скатился в яму алкоголизма после разрушения его бизнеса и уж тем более ничем не причинял Кате вреда! Ирина Сергеевна в своей манере сразу ставила вопрос ребром. Насколько Мирон был осведомлен, даже в более критический случаях сначала говорили лишь об ограничении прав. — На основании пачки зелени наличными из жирного кошелька ее нового хахаля! — эмоционально произнёс Ваня, стукая стаканом по столу, а затем тут же закрыл рот ладонью, испугавшись, что его могла услышать дочка. — Эта тварь настаивает, что мне не на что ее обеспечить, что я притащил её в деревню, где орудует убийца, чтобы избавиться от Кати! — сдавленно произнёс он, существенно снизив голос. Перед глазами Мирона мгновенно вспыхнул Слава. Вероятно, можно было бы отправить его в суд как третью, экспертную сторону. Возможно, психолог-криминалист и не воспринимался бы слишком серьезно, однако все были бы точно обязаны принять во внимание, что Катя была далека от портрета жертвы, который Карелин успел описать. Как минимум, ей не доставало лет двадцать пять до него.  — Но всё сказанное — чушь, — попытался поддержать друга Фёдоров. — Никто в здравом уме не поверит, что ты так обошелся бы с Катей! Ты с ней носишься не хуже курицы с яйцом. Ваня болезненно ухмыльнулся. Он похрустел костяшками пальцев, пытаясь собраться со своими мыслями.  — Не я начал эту войну, — гордо заявил Евстигнеев. — Хуй ей без соли, а не моя дочь за границей. Ирина Сергеевна доигралась. Мирон скорбно опустил глаза. Ваня ведь все время после развода любил Ирку, пусть и хорохорился. Теперь же она просто растоптала его чувства. Фёдоров никогда не верил в совместное решение о разводе, наверное, Ваня впервые почувствовал облегчение, что тогда подписал все бумаги. Он отдал ей все до копейки, теперь все его деньги и силы полагались Катеньке. Вряд ли бы хоть что-то заставило Евстигнеева сдаться. — Па-а-ап, ты обещал играть! — протянула Катя, со скучающем видом оставляя куклы и домик на полу. Она подошла к сидящему отцу и протянула к нему руки. Ваня подхватил дочь, усаживая к себе на коленку. «Прости, папе нужно было поругаться», — опустошенно рассказал он. Сколько скорби было в этом извинении. Сердце Мирона сжалось. Друг явно не хотел выносить всё при Кате, но и сдерживаться не мог. — Мама хочет меня забрать? — тихо спросила девочка, поднимая ясные голубые глаза на папу. Взгляд — точная его копия.  — Мама хочет, чтобы я больше никогда-никогда не мог забрать тебя, — тихо вздохнул он, и Катерина смутилась. Ей явно не понравилась такая идея. — Но я хочу с тобой играть! Разговор, может, и был простым, но Фёдорову было неловко, что он стал его свидетелем. Столько любви Мирон видел от Вани к дочери каждый день! Как сильно Катя переживала, когда он от нее уезжал. Девочке не нужна была никакая Болгария. Море ей заменяла простая игра. Сейчас это чувствовалось особенно сильно.  Конечно, через несколько мгновений и сам Фёдоров оказался втянут в соревнования. Катерина важно отчитывала свою считалочку: — Море волнуется — раз! Море волнуется — два! Море волнуется — три! Морская фигура, на месте замри! Мирон и Ваня, послушно останавливали свое кружение, изображая всё, что могло быть связано с морем. Девочка отгадывала, хохоча.  Закручиваясь в очередной раз, Фёдоров споткнулся об игрушку. Кукольный домик качнул его фигуру, заочно решая, что в этом раунде ему было суждено стать морской звездой, распластавшейся на полу. Евстигнеев успел схватить его, не дав удариться о деревянные полы и разбросанные куклы. — Могло плохо кончиться, — мягко улыбнулся Мирон, держась за чужие предплечья. — Минус домик, минус майор, минус кукла. Ваня ухмыльнулся в ответ. Его взгляд говорил: «Ну я же тебя ловлю!» Фёдоров наконец встал на ноги, бросив взгляд на часы. Ему пора было идти к Славе.  Рассказывать Ване о собственных успехах в отношениях сейчас было нечестно. Фёдоров хорошо знал, что такое «разбитое сердце» и даже не думал ворошить чужие осколки. Свои-то только собрал!  — На этом, думаю, я выхожу из игры, — улыбнулся Мирон. — Прошу простить, Катерина Ивановна, но долг службы. Он шуточно поклонился девочке и засобирался к дверям под тихое: «Я тебя провожу», — сорвавшееся с губ Вани. Уже на крыльце Фёдоров крепко обнял друга на прощание. Тот с расспросами не приставал, знал, что Мирон о работе говорил изредка и нехотя. К тому же, погружаться в мысли об убийце в их местности уже совсем не хотелось.  — Иногда я думаю, что из нас бы вышла классная пара, — проговорил Ваня ему на ухо, а затем выпустил из объятий. — Ну. Если бы мы не были бы друзьями.  — Но как же прекрасно, что мы лучшие друзья, — перебил его Мирон, не давая закончить мысль.  Фёдоров только начал склеивать осколки, оставшиеся у него в узелке памяти с того удачного лета. Он не хотел ворошить другое. Они не имели никакого права пятнать свою дружбу романтикой. А сам Мирон не мог потерять Славу во второй раз. Сейчас у них не было ни времени, ни сил долго это обсуждать. Фёдоров лишь надеялся, что Ваня поймёт. Возможно, его фраза была сказана «в порядке бреда», и в ней не было никаких скрытых смыслов. Однако проверять совсем не хотелось. — До завтра, Вань. — До завтра. Хотя, по-хорошему, стоило говорить совсем другое… Например, «Я бы влюбился в тебя, не будь мы друзьями». Но Евстигнеев слишком поздно смог подобрать слова.

***

Слава ждал его, облокотившись спиной на забор и задумчиво скрестив руки на груди. Он был спокоен, но хмур, отчего у Мирона волнительно сжалось что-то в груди. Не мог ли он услышать его разговор с Ваней?.. Нет. Это было слишком маловероятно.  — Ты слишком серьезен для человека, идущего купаться на озеро, — весело заметил Мирон, стараясь не выдать собственные переживания. С чего Ваня решил такое ему заявить? Сколько лет он жил с этой мыслью? — Мне казалось, это рабочее задание, — подал плечами Слава. — Я даже табельное с собой взял! Фёдоров улыбнулся: значит, запомнил. Было что-то в этом такое трепетное и теплое, но что конкретно было не под силу ему описать.  — А я с собой — полотенца, — гордо заявил Мирон, приподнимая полупрозрачный пакет, из которого выглядывала махровая ткань. — Кажется, это единственный раз, когда о работе больше задумался я, чем ты. — Я бы поспорил. «Я только этого и жду», — лукаво заявил внутренний голос майора. Однако Слава не спешил с ним кокетничать, хотя подобный тон беседы ему однозначно нравился. Он по-кошачьи сверкнул глазами, и его хитрый прищур будоражил Мирона не хуже адреналина. — Анализировать убийц довольно сложно, — поделился Карелин. — Дело не в работе над портретами и даже не в теоретических знаниях. Трудно становится, когда забираешься в их сознание. Глупое ощущение, словно оказываешься под чужой кожей… Фёдоров поднял на напарника взгляд, полный непонимания. Ему было чуждо это ощущение — быть в чужой шкуре. Однако Слава выглядел настолько напряженным от этого разговора, что нервные мурашки побежали по его предплечьям. Мирон раздраженно почесал их, чтобы не отвлекаться. Казалось, что Карелин раскрывал для него свою слишком личную тайну. — Понимаешь, это похоже на своеобразное изменение сознания, — нервно хохотнул Слава, обнимая себя за плечи. — Когда я воображаю убийцу, его мотивы… я точно забираюсь в его голову. Это похоже на клетку, где я вольготно ковыряюсь в чужом сознании. А потом начинаю путаться, где его мысли и где мои. Где моя злость, где моё бессилие… а где его жестокость.  Карелин всем своим видом показывал лишь одну надежду: только бы его не приняли сумасшедшим! Но Мирон не закатывал глаза и не смеялся. Он осторожно коснулся чужого локтя. Слава сначала даже не заметил это прикосновение, а затем вздрогнул, осознавая, что только что произошло. На самом деле, ему ужасно не хватало контакта с родным человеком.   — Я могу отстранить тебя, если тебе тяжело, — тихо произнес Мирон. — Станешь гражданским консультантом, — предложил он. — Останешься в курсе дела, но с меньшим ущербом. — Не с меньшим ущербом, а позорно отстраненным, — вздохнул Слава. — Не хочу я отдаляться от дела. «И от Вас не хочу», — мысленно добавил он, но вслух не рискнул. Такая простая фраза оказалась совершенно невозможной, чтобы произнести её вслух. Вместо нее Карелин был готов бесконечно перебирать аргументы, почему ему нельзя было оказаться отстраненным. Даже из-за заботы Мирона! Его собственное начальство точно бы не простило такой позор и, вернувшись в город, Слава оказался бы на ужасном счету у руководства.  Фёдоров понял всё это без слов, только по жалостливому взгляду. Серые глаза его компаньона были вообще очень говорящими. В них Мирон видел намного больше, чем Слава решался говорить.  Карелин уселся на молодую траву у озера, оглядывая окрестности. Кроме них здесь не было ни души. Мирон приземлился на землю следом, разглядывая умиротворенную поверхность озера. Случайно его ладонь легла на чужую. Но в этом совпадении было столько жизни и счастья, что никто из них не посмел убрать руку.  — Если тебе будет слишком тесно в чужой черепной коробке, то ты можешь брать паузу, — спокойно предложил Мирон. — Я не настаиваю на сроках и всегда могу прикрыть тебя перед тем же Синицыным. Все равно финальное слово о проделанной тобой работе будет за мной. Слава улыбнулся. Фёдоров инстинктивно сжал его ладонь, точно повторно напоминая о своем присутствии и участии. Раньше его только отчитывали за подобный подход и требовали, чтобы он научился держать дистанцию. Дрессировали во имя его же блага. Только скроен Карелин был иначе: раз за разом у него не получалось. Мирон не хотел его исправлять. Он давал ему пространство оставаться собой.  — Я пытался залезть в Вашу, — признался Слава. — Ещё до встречи здесь на автобусной остановке, на курсе. Нам нужно было предположить мотивы. Ваши я не разгадал по сей день.  — Нас с тобой разделяло гребанных восемь лет, — напомнил Мирон. — Сколько бы симпатии я к тебе не питал, у меня не было средств тащить тебя. Я себя-то вытащить не мог.  — Меня не надо было тащить, — поспорил Карелин. — Я бы так и остался на попечении своей бабки в деревне, а потом бы и сам поступил. Фёдоров покачал головой, крепче сжав чужую руку. Речь ведь шла совершенно не о деньгах! Он был один в чужом городе, ниже на голову своих сокурсников и без фамильного звания. Каждые выходные Мирон отсыпался по двенадцать часов, пока на буднях совмещал отличную учебу, чтобы не вылететь с повышенной стипендии, а завершал день — подработкой. Он был и грузчиком, и репетитором, и официантом. Каждый способ заработать был опробован им. Его моральных сил не всегда хватало на то, чтобы существовать. Откуда было найти силы тянуть на себе состояние брошенного мальчишки за миллионы километров от него?  — У меня на почту не было бы возможности зайти, чтобы отправить тебе весточку, Слава, — страдальчески протянул Мирон. — Я уж молчу о приезде! Классным я был бы для тебя близким другом, да? Только по праздникам и иногда летом, если с практикой повезет. — Я хотел только Вашего присутствия. — И этого я и не мог тебе дать. Фёдоров дышал тяжело, словно пережил настоящая ссору. Правда, они даже не поднимали друг на друга голоса. Только словно молили о чем-то за пределами сказанных слов. Они чувствовали, что оба умалчивали о самом главном, но почему-то у них не находилось сил это сформулировать в слова.  У Мирона терпение заканчивалось всегда раньше. Как показало время, в их взаимоотношениях именно ему доставалась роль реакции. Слава — итог. Рефлекс. — Можно я кое-что сделаю? — тихо спросил Фёдоров, соприкасаясь с ним взглядами. Слава совсем неуверенно вздрогнул. —  Поцелуй? — встревоженно и совсем смущенно уточнил он.  — Не-е-ет, — протянул Мирон, стараясь расслабиться. — Поцелуй — это как несказанное слово. «А нам и без него их достаточно», — и с этой мыслью Фёдоров просто улегся на грудь своего напарника. Сначала Карелин не знал, куда можно было деть свои руки, которые в момент оказались слишком огромными и неловкими. Но через несколько секунд, когда голова Мирона наконец перестала ерзать по его рубашке, он смог расслабиться. Слава приобнял его, позволяя себе намного больше, чем мог мечтать в детстве. Фёдоров уложил одну из ладоней к нему на колено, точно ухватился для пущей уверенности. Но в этом жесте было столько всего из подростковых фантазий, что краска мгновенно прилипла к лицу Карелина.  Насколько же неловко было смотреть на чужую макушку! Тёмные короткие пряди с порывами ветра норовили запрыгнуть в рот. Слава то и дело отводил взгляд в сторону, стараясь сосредоточиться не на чужом тепле, проникающем ему под кожу, а на шорохах в листве на соседних деревьях.  — А мы друг другу сказали всё? — все-таки уточнил Слава, стараясь звучать отстраненно и безразлично, но гласные предательски дрожали в его словах. — Не знаю, — соврал Мирон. — Ты хочешь мне сказать что-то? Карелин задумался. На самом деле, он хотел сказать намного больше, чем была способна передать его речь. Но вместо всего этого новичок лишь пожал плечами. И какой из него после этого психолог? — У Вас штаны светлые, и их будет сложно отстирать от травы, — неожиданно даже для самого себя выдал Слава. Спасительное отступление от важного. — А ещё Вы обещали снять у озера джемпер. — Точно. Мирон послушно приподнялся, чтобы стянуть с себя кофту. Мягкая бежевая ткань оказалась в его руках, и он бережно сложил его, чтобы положить на траву. Карелин в панике осознал, что теперь друг от друга их отделяла лишь грубая ткань его серо-голубой рубашки и тонкое полотно в полоску на его детской мечте.  — Я стараюсь исполнять свои обещания. — Вам идет. Мирону было к лицу абсолютно всё! Ему подходила и рубашка, и лежать на груди у Славы, и держать слово. Карелин не знал второго человека, который был бы также хорош во всем!  Между ними оставалось самое страшное — тяжелое молчание, которое они несли за собой уже много лет. Тишина была с ними до самого заката, а после — до прихода Славы домой. Мирон учтиво проводил его до калитки и явно хотел остаться подольше, но Карелин вновь не отыскал нужных слов. Эти несказанные слова били его в солнечное сплетение, выбивали землю из-под ног и воздух из легких.  Слава кругами ходил по комнате, понимая, что потерял свой шанс. Возможность закричать, что не сказал ему столько важного ещё десять лет назад!  Ноги сами понесли его по поселку. Может, они и попрощались у калитки, но Карелин был не согласен заканчивать вечер так. У него было столько слов! Эти фразы, правда, не собирались в звуки. Но должен был способ передать его мысли! Не могли же они замолчать навсегда!  Слава сам не понял, как очутился перед чужой дверью. За время пути он так и не смог придумать, что хотел сказать, но настойчиво стучал в дверь. Стоило ей раскрыться, как Карелин вместо приветствия выпалил: — У меня к Вам серьезный разговор!  Мирон вопросительно выгнул бровь и устало потер переносицу. Наверное, решил, что Карелину пришла гениальная догадка по делу. Майор даже отошел немного в сторону, жестом приглашая Славу войти. — Я… «Я тебя слушаю», — хотел произнести тот. Однако его напарник подошел ближе и со всей своей решимостью накрыл губы Мирона своими. Он не успел договорить. От неожиданности и напора пальцы рефлекторно схватились в чужие плечи, а через мгновение глаза расслабленно прикрылись. Слава целовал настолько уверенно и требовательно, что Фёдоров не был уверен, что именно с этим юношей прощался час назад.  Столько всего в миг испарилось из головы! Неужели это был не сон? Мирон отзывался на поцелуй, делал короткие передышки и возвращался к нему вновь, крепче сжимая чужие плечи. Мир наконец стал правильным. Исполнилось его желание, таившееся в груди столько лет!  Слава громко заявил о себе. А Мирону слишком нравился выбранный тон разговора, чтобы его прекратить.