Родной город

Джисон ненавидит — будильники. Сползать с кровати под дурацкий гул прямо на ледяной пол, пытаться на ходу натянуть дурацкие цветные носки с воробьями и не споткнуться о брошенные прямо на пол стопки практических и портфолио. Утра вообще для Джисона — это пиздец какие, ну, испытания. Но он готов — жить этот день дальше, когда, пытаясь хоть как-то умыться и почистить зубы, все-таки останавливается с зубной щёткой во рту и, кажется, улыбается, как идиот. Потому что первое, что он видит в своем телефоне среди кучи попадавших уведомлений, это селфи Минхо, со стаканом кофе и в его круглых очках, с коротким ты спишь, а я уже сижу на дурацкий физике. Кому вообще нужна физика на пятом курсе гребанного волшебного университета? Джисон улыбается — как придурок. Он видит это в чертовом мутном зеркале. И давится — зубной пастой. Потому что черт. Джисон не знает, кто из них ждёт кого, но он точно — ждет встречи. Следующей, и еще одной, у него в телефоне в закладках — всегда — расписание поездов и автобусов, и он дождаться не может — ближайшей возможности, когда можно будет сбежать на несколько дней, и… На паре Черт, черт, твою мать. Джисон путается в собственных ногах, джинсах, ботинках. Чудом успевает — намазать кремом лицо, сунуть в сумку тетрадь и откусить на ходу бутерброд. Джисон ненавидит — гребанное утро. Он чудом успевает на нужный автобус. Потому что конечно — он знал, что будет, ну, сложно. Но сколько себя не настраивай, не прогнозируй, не думай… В другом городе — сложно, спать по четыре часа — сложно, Без Минхо — сложно. И Джисон считает дни до следущей встречи, потому что конечно — ему мало. Сообщений по утрам, сонных звонков в неразумное время. Потому что конечно — можно было остаться. Там, с Минхо, у которого всего-то выпускной курс. Остаться, выбрав первый попавшийся факультет, зато вместе. В их небольшом городе, где Джисону в жизни не будут преподавать черную магию. Если бы он не поступил. Но он поступил, и теперь он — ждет Минхо. В новом городе, на своем первом курсе, кое-как балансируя между стипендией и недосыпом. Держась за Хенджина, который будит его посреди пар, и поручень в автобусе — чудом. Потому что конечно начинать заново — сложно. Привыкать снова — сложно, и его накрывает — стабильно — раз в месяц, ощущением, что зачем это все. Зачем, когда где-то там, в куче километрах и каких-то паре часов наперед все родное, знакомое, привычное. Знаком каждый поворот, кафе, расписание автобусов. Все привычное, родное, и все бабульки в ближайшем магазине знают, что Джисон каждую пятницу — неловко — покупает травяные сигареты, волшебное пиво и пачку макарон. На двоих. Потому что дома Минхо, который умудряется сделать что-то из полуфабрикатов и чипсов, после своих пяти пар, с кучей рун в прописях и кастрюлек с недоделанными зельями в духовке. Но у Минхо — диплом по зельям, у него вся квартира провоняла ненавистной лавандой, а Джисон… Джисон — поступил, туда, куда, ну, хотел. Да, далеко, тяжело, больно. Но если бы он — отказался, забил, не поехал — было бы сильно больнее. Поэтому Джисон готов — подождать. Пару лет. Может, чуть больше. Хенджин снова — будит его, потому что Джисон безбожно засыпает прямо на магической логике — и ему не помогает никакой кофе. К пятой паре он спит прямо на подоконнике, сложив голову на рюкзак и уронив рядом тетрадь по заклятьям. У Джисона — проблемы с почерком, длинными заклинаниями, где важны ебучие ударения, а еще — ну, со сном. Но он счастлив. Честное слово. Особенно — когда Минхо будит его звонком и тихо смеется, когда Джисон вяло жалуется, что у него зачет и — снова путает гребанные слоги в проклятье. — Ты послал меня нахер, а не превратил гриб в жижу. Не «са», а «за». — За-ебал? — Почти. И, Сон-а? Джисон устало трет глаза и смотрит на часы. Три минуты до пары. — Поспи сегодня нормально, пожалуйста. Естественно, Джисон лажает с этими заклятьями и к пятой пар — рун — уже не может красиво писать. Он и так пишет стремно. Но на пятой паре, когда он уже откровенно лежит головой на тетради и кое-как чертит ручкой в тетради… — Ужасно, — Хенджин устало зачеркивает прямо в тетради Джисона его попытку написать «солнце». — Прошу тебя, не проклинай скандинавских божеств. И Джисон со стоном роняет голову в бумаги. Потому что у него сегодня — после пар выходной, и он спит прямо в автобусе. Чертит дома — в сотый раз — эти дурацкие руны, которые выходят сплошными блядскими закорючками, пока слушает музыкальные и волшебные новости. На столе кипит чайник. Джисон устало просит его замолчать. Потому что у Минхо — смена сегодня, и он обещает позвонить — после. Он всегда старается набрать Джисону после работы, чтобы поговорить — хотя бы полчаса, за которые едет домой. В снег, в дождь, в гребанный ветер, из-за которого не слышно — ни слова. И, конечно, Джисону все равно мало. Джисон устало заливает лапшу кипятком и трет глаза, потому что черт. У него волшебный будильник носится по комнате, когда он просыпает на каких-то там тридцать секунд, так почему — Джисон не может заставить себя выучить правильно парочку заклинаний? Он же хотел этого, правда? Хотел, вот только ебучая история магии не дается ему совершенно, потому что он совершенно не может запомнить — классификации шумерских проклятий, даты пересмотра правил волшебного мира, ебучее развитие технических заклинаний, конвенцию об использовании магии и… Черт. Джисон швыряет тетрадь, которая плавно планирует прямо в сумку, и наматывает на вилку остывшую лапшу. Холодильник вяло напоминает ему, что на третьей полке в углу уже как два дня валяется тухлый соус для макарон и его надо бы выбросить. Джисон мечтает о дурацкой шарлотке. Минхо делает вкусную шарлотку. Он звонит ему как обычно, после восьми, как только выходит с работы и рассказывает, какие же клиенты придурки, как он задолбался — объяснять им, что он просто выдает зелья и не может насыпать туда просто так лишние пять грамм золота и не то, что бы они сделали кого-то очень красивым. А от зубной боли заклинаний до сих пор вообще не придумали. И Джисон — слушает, давит тупую улыбку, и — смотрит на время уставше. Потому что завтра — опять, снова, по-новой ошибаться в дурацких ззаклятьях и датах, а вечером — учить дошколят варить простые заклятья. Ну те, которые с мыльными пузырями и снежинками. У Джисона ближайшие пять выходных — через месяц. Минхо вздыхает в трубку и обещает постараться приехать. Джисон знает, что он делает все возможное, правда. Но тетради и лапша в кипятке на столе — утомляют. Джисон давно не готовил что-то нормальное. Потому что ну, не для кого. А так он и по дороге в автобусе съест кривой бутерброд. Это просто ненавистный февраль. Мокрый снег и ветер в лицо, духота в автобусах, и никакие заклинания на кондиционеры не действуют. Это просто усталость и снег. Еще немного — и будет весна. Еще немного — и Джисон увидит Минхо. Джисон сдает зачет по гребанным заклятьям. На тройку, ну и хуй с ним, все равно у него проблемы с произношением. Хенджин пихает его, не давая заснуть на истории магии, и толкает свой телефон. Под записанной нудной, бесконечной инфой про волшебное законодательство короткая приписка Выбил тебе в марте перенос зачетов У тебя будет пустая неделя Черт, Джисон купит ему ящик пива. Ну или что он там пьет. И Джисон — живёт, дышит, держится — ради этого. Ради дурацкой заветной недели, с уже ждущими — не хуже Джисона — на почте билетами, хоть он и тонет. Тонет пиздец откровенно, потому что домашки, блять, тонна, и уроков принесенных — не меньше, и у него не всегда даже силы есть — с Минхо поговорить. Он все чаще — засыпает прямо посреди их телефонного разговора, лицом в тетради, и только с утра — оттирает с лица отпечатавшиеся зелёные чернила (остальные волшебные у него в ручке закончились) и кое-как чистит зубы, хоть и знает, что ничем, блять, хорошим ему не аукнется это. У него причина наконец-то есть, понимаете? Жить, делать все это, стремиться к чему-то. Он потерял эту причину тогда, когда, блять, сюда поступил. Когда думал, что его цель — поступить. Потому что учёба, что-то, блять, новое, и он ведь искренне хочет… И он хочет. Конечно он хочет, просто это все — пиздец просто как сложно, и его утомляет и душит — история магии и вот это вот все, душит, блять, и закапывает то, что Минхо рядом здесь нет. Что они не разделят — последнюю ментоловую сигарету на двоих, чуть не перепутают смешанное зелье от простуды в стакане с дурацкой шипучкой после пяти утомляющих пар. Что Джисон не может — поцеловать его на ледяной крыше, стряхивая с только-только выкрашенных в рыжий ядреный волос первый снег, не может — после пары уронить ему голову на плечо в побитом жизнью автобусе, и руками размахивать, потому что да в рот ебал я, Минхо, эти ваши биографии чёрных волшебников! Нахуй мне нужно это для поступления, ну вот нахуй? Потому что у Минхо из черного — только кроссовки, и Джисон тонет, тонет, блять, невозможно. Потому что Джисон банально устал. Потому что как будто все то, зачем он старался, стремился, работал — оказалось не тем. Как будто ему мало всего, недостаточно, как будто лучше бы он — вернулся назад года на два назад, и… — Сон-а. И Джисон — замолкает. Замолкает, устало глаза трет и допивает банку волшебного пива. Нихуя в нем волшебного, если честно. Кроме жутковатого черного цвета. Потому что Минхо выслушивает — все этого усталое нытье, все желание сдаться, пока у Джисона на столе трясется гребанный магический чайник, который Джисон выключить забывает, и… — Ты вывезешь. Окей? Я с тобой буду. И Джисона — окончательно накрывает. Потому что вот этого ему и не хватает, блять. Он хочет его к себе рядом сейчас, потому что он ни хрена не вывозит, и… — Помочь тебе с рунами? И Джисон — только кивает. Забывает, что никто его, блять, не видит, кое-как кривым заклинанием притягивает к себе ручку и вдох-выдох. Вдох-выдох, Джисон. Будильник с утра влетает Джисону прямо в лицо, и черт. Он просыпает безбожно, блять, первую пару, и Хенджин только пишет ему, что он идиот, и что Джисон должен ему (за отмазку) тыквенный латте. Джисон готов вывезти на себе всю кофейню, потому что он просыпает физру, с которой отмазаться можно только смертью или упавшим метеоритом. Но Джисон вроде как жив, метеорит не падает, а препод не ждет Джисона даже на отработку. Джисон покупает Хенджину целый чизкейк, и смеется на пришедшее от Минхо селфи с Сынмином, уснувшим лицом прямо в учебнике. И Минхо на фотке тоже — уставший, с мешками тёмными под глазами, в красных глазах под очками, со своей вот этой улыбкой. Такой ужасно красивый. Джисон снова считает дни до поездки. Считает дни, глядя, как бумажный календарь на стене каждое утро, когда он сует голову в кухню, сам отдирает листок с датой и обсыпает его золотым конфети. Это пропаганда радости каждому дню, понимаете. Чтоб ее. И Джисон бегает, пишет кучу домашки и нихрена, блять, не высыпается. И Джисон держится — на автопилоте. Потому что заветная неделя уже скоро. И он настолько без сил уже, что забывает — купить Минхо обещанную книгу, и сумку собрать забывает блять, тоже. Поэтому он сидит — в ночном автобусе, рейсовом, в дурацкой толстовке, потому что проспал почти все, с забытой зубной щёткой и бегающей по спортивной сумке тетради с конспектами. Минхо обещает встретить ему, и Джисон улыбается — глупо. Потому что он сонно смотрит в стакан кофе на автовокзале и кусает горячий хот-дог. Потому что у Минхо пары и первую защиту никто, блять, не отменял, а в глуши, где Джисон пересадку ждет, ни черта не ловит гребанный интернет. Магия, блять, существует, а дурацкие спутники до сих пор — не плюются своими волнами в дурацкую чащу. Поэтому у Джисона только — стаканчик от кофе, который простым заклинанием приходится поддерживать горячим (сложное заклинание, ну, вообще-то! Отвлечешься, задумаешься, и этим же дурацким стаканом, ну, обожжешься…), и ни черта не работающий телефон. Дурацкая магия, дурацкая техника. Дурацкая пересадка — в два с лишним часа. Джисон чуть не просыпает посадку. Благо тетрадь у него в сумке снова начинает шуршать, блять, страницами. И у Джисона еще — часов семь, ну, в пути, и он Минхо просит — его не встречать. После пар, и работы, и… Минхо 14:59 Билет скинь, дурачина И Джисону — больше, ну, и не надо. Потому что он чувствует — наконец-то — что его где-то ждут. И что совсем скоро — он увидит Минхо, и… Он ждет его — на платформе. Прикуривая прямо под знаком с гребанным «не курить», стоя — размеренно — на путях электричек и маленьких поездов, ровнехонько так — около пятого вагона, последнего. И Джисон — чуть не забывает на сидении сумку, чуть не роняет — свой телефон между подножкой и рельсами. Он на Минхо виснет, споткнувшись, сумку бросив прямо на землю и губами — в ухо под шапку. Потому что от Минхо пахнет корицей, лесом и зубной пастой. Усталостью, кофе и жарким теплом. От Минхо пахнет домом. И Джисон хочет в нем потеряться на пару часов. И он — теряется, глядя из грязного окна такого родного автобуса, кажется, все того же, который на ТО надо сдать бы уже как года четыре назад. На магазины, крошечный кинотеатр, здание универа, на сосны — далеко за домами… И его ломает — усталостью, ожиданием, холодом — когда он, спотыкается и заходит — в такую родную прихожую. Со старым потертым ремонтом, в которой по всей квартире — носятся бумажки с кусками диплома. В квартиру, в которой они поцеловались впервые, после двух банок дешевого пива, под идущий со старого ноутбука тупой фильм. В квартиру, в которой Джисон свалился со стула, когда руками — дрожащими — открывал результаты экзаменов. В квартиру, в которой ему знаком каждый угол, в которой он знает, где стоять колбы для зелий, где книги по магии, где чай, а где пиво… В квартиру, в которой все вещи — аккуратно по сумкам напиханы, потому что Минхо уже собирается — к Джисону. К нему тащить — на перекладных, на автобусах, себя и дом. Вместе с собой. Потому что Минхо готовит ему шарлотку — с корицей, настоящую, немного кривую — и, ну, лазанью. Вот прям настоящую, вытеснив из духовки очередную партию дурацких склянок с зелеными жидкостями. И Джисон — наконец-то — выдыхает спокойно. Голову кладет ему на плечо, прикрывает глаза. Слушает про планы на завтра, про работу, учёбу. Про то, что Минхо смены сдвинул на несколько дней, и Джисону его подождать надо — всего каких-то три пары, а потом Сынмин потащит их на каток… И Джисон — не умеет кататься, и волшебные коньки — постоянно норовяи его уронить, и снег, и лед уже тает… Но ему так сильно плевать. Он чувствует себя здесь дома, сжимает — наконец-то — ладони, может через шатающийся стол перегнуться, чтобы его мягко и долго поцеловать. Потому что Джисону уезжать каждый раз — сложно. Потому что с Минхо тепло, спокойно и жарко. Потому что он — родной город, в который Джисон на любых перекладных, автостопом… Потому что Минхо кладет ему голову на плечо, закуривая сигарету — совершенно не мятную — и обещает. Что у него в июне — диплом, и он приедет поступать в магу. И к Джисону. Вот прям насовсем. — Сумки уже стоят, видишь, Сон-а? И Джисон глаза закрывает — спокойно, водя медленно пальцами по его холодной ладони. Осталось подождать — каких-то немного. И Родной город Джисона наконец-то догонет его. Сигарета вырывается у Минхо из рук, вываливаясь из окна прямо, куда-то на битый асфальт, который никто никогда не станет менять, когда он мягко целует Джисона. И Джисон — позволяет себе потеряться. В шарлотке, в битом асфальте, в старом вокзале с трясущимися поездами, в которых из волшебного только светящиеся лампочки, и в Минхо.