Для любви не нужно сердце

      Доброе утро, жёлтая квартирка!       Сегодня день Святого Валентина, и я уже предвкушаю его всеми своими проводами, потому что будет весело. Здесь иначе не бывает.       Семь утра. Солнечные лучи пытались достать до меня сквозь полоску между жёлтыми, как квартирка, шторами, но я лишь подальше откатился в угол: искусственное тепло в виде лампочки мне подходило больше.       Вообще, я проснулся от того, что Макс влетел в комнату Кирилла, как ураган, пытаясь его задушить в объятьях. Шучу. Роботы ведь не спят, я просто подал признаки жизни своими датчиками, когда младший хозяин действительно душил своего парня, а тот отбивался от него всеми руками и ногами.       — Кирилл, с днём святого Валентина! —восторженно объявил Макс, пытаясь поймать его губы.       Кирилл коротко ответил на поцелуй, открыл один глаз. Потом закрыл.       — Макс, сейчас семь утра. Я тебя убью.       О, будет кровожадная сцена с элементами убийства?       — А потом? — Макс сиял, валяясь сверху на старшем хозяине, как настоящий кот.       Ах, нет, кажется, все-таки не будет. Я снова неправильно понял. Это был сарказм, я его очень плохо воспринимаю.       — А потом лягу спать дальше.       — Не-не-не, вставай! Я подарок приготовил!       Кирилл тяжело вздохнул, сел на кровати, надел очки. У него были круги под глазами, ведь он опять не спал, хотя я напоминал ему об этом каждый час, а мне всё предлагали заткнуться.       — Господибля, давай уже свой подарок, — проворчал Кирилл таким тоном, будто соглашался на пытку.       Я подкатился чуть ближе, когда Макс протянул маленькую коробку, и когда Кирилл ее открыл, даже я пытался закатить свои светодиоды: там лежали носки. Полосатые. Красно-золотые. Гриффиндорские. Подозрительно похожие на те, которые младший хозяин всё время носит.       — Ты серьёзно? — озвучил Кирилл тот самый вопрос, который я так и хотел задать.       — Это символ! Мы теперь как семья!       — У нас парные носки, значит, мы семья? Твою мать, а я то наивно полагал, чтобы быть семьёй, нужно заботиться друг о друге, оберегать и защищать. Но нет, мы просто должны носить одинаковые носки, — взмахнул руками старший хозяин, всё ещё желая просто поспать.       — Иди нахуй. Всё, надевай, ничего, блядь, не знаю, — приказал Максим.       Кирилл молчал минуту. Я затаил дыхание, хотя у роботов нет дыхания, но я и правда пытался. Потом он всё же медленно надел носки.       — Спасибо, — выдохнул он, а я вместе с ним.       — Не за что! — Макс чмокнул его в щёку, а потом подошёл ко мне, вытаскивая из кармана своих брюк ещё одну похожую пару носков. — Арсений, и тебе тоже нужны носки!       И раз у меня не было ног, а только колёсики, которые мне приделал старший хозяин, то пришлось натянуть носки мне на железные руки, которые ещё были чуть-чуть ржавыми. Кирилл усмехнулся, а я посмотрел на эти носки недоуменно:       — Зачем?       Но на вопрос мне никто не ответил, потому что Макс сразу же ускакал на кухню, а Кирилл за ним: там же кофе, а утро без него не начинается. Это так типично для них, хотя я стою тут в углу всего лишь третью неделю, чтобы так смело судить.       Кстати, здесь, в углу, моё место, рядом с древним шифоньером, на котором сидел плюшевый заяц с оторванным ухом, наверное, целую вечность. Он равнодушно смотрел на розовые стены, на потертый паркет, на жёлтый абажур, который Макс купил на барахолке и теперь называет «солнышком». Наша квартирка пахнет кофе, сигаретами и ещё чем-то тёплым: то ли старым деревом, то ли просто жизнью, не знаю, но мне нравится.       Меня зовут Арсений. И я робот. Третий лишний в этой странной семье.       Меня купил Макс на гаражной распродаже, потому что мой прошлый хозяин назвал меня бесполезной ерундой, когда не смог отключить. А нечего было нажимать все кнопки подряд — я такого не понимаю. Так и пылился в гараже, светился и скучал, пока Макс не обратил на меня внимания.       Вообще этот парнишка проходил мимо совершенно случайно, а я чуть не перегрелся от солнечных лучей, потому что мой бывший хозяин не догадался меня прикрыть. И я ему сразу понравился: Макс меня очень долго изучал, пока хозяин расписывал, какой я уникальный и всё тому подобное.       — Последний экземпляр, скидка девяносто процентов, и я его взял! Его зовут Арсений, и он очень милый! — орал Макс в трубку, пока я трясся в коробке, в разобранном состоянии, но отключиться так и не смог. Я слышал, как Кирилл тогда ответил:       — У нас нет денег на робота. Дешёвый робот означет груда металлолома, господибля, Макс, нахуй нам барахло?       Но Макс всё равно нёс меня домой, сияя ярче новогодней гирлянды.       — Приветствую, организмы, — сказал я, когда меня вытащили из коробки и собрали вновь. — Чем могу быть полезен?       Вежливо. Просто. Зная, что меня снова попытаются отключить, когда я надоем.       А Кирилл посмотрел на меня так, будто я только что оскорбил всех святых и несвятых в этом мире.       Он вообще редко улыбался. Высокий, худой, вечно в очках, которые поправлял каждые пять минут. Волосы короткие, «под ёжик», как он говорил. Осунувшееся лицо, болотные глаза, в которых плескалась целая буря эмоций. На нём были старая футболка и джинсы, казалось, что ходит в том, в чем спит. Весь его вид так и кричал: «Не подходи, отвали, я занят».       Я подумал, что этот хозяин меня точно доломает. У такого точно мозгов хватит. Может, это было и к лучшему, я же всё равно бракованный.       — Он говорит «организмы», — презрительно фыркнул Кирилл и строго взглянул на Макса.       — Ну круто же! — а тот даже не обращал внимания на Кирилла, крутясь возле меня, чтобы рассмотреть со всех сторон.       — И что, он и будет нас так называть? Господибля, ну что за убожество.       — А ты предлагаешь «господа»?       — Я предлагаю сдать его обратно.       — Не-не-не, он остаётся! Арсений, иди сюда, я тебе комнату покажу!       Макс потащил меня в угол, где я сразу заметил зайца: ладно, хоть не один буду тусоваться, уже хорошо.       И Максим был полной противоположностью Кириллу: мелкий, беспокойный, с торчашими чёрными завихристыми волосами. Глаза синие, глубокие, смотрели так, будто знают все тайны мира. Улыбался постоянно — широко, до ушей, по-дурацки и заразительно. И на нём тоже были широкая футболка с дырками и джинсы, которые вечно сползают. Он был похож на чертёнка. Только вот доброго. Очень даже доброго.       Вот так я и остался.       Я чуть не сломался, когда попытался проанализировать, почему они вместе сосуществовали. Это не логично. И в первые дни я действительно старался быть идеальным роботом, следуя своему программному обеспечению:       — Макс, чайник закипел, не забудь. Кирилл, твои очки под диваном. Напоминаю: пельмени нужно варить в кипящей воде, а не в холодной.       Макс таял. Кирилл мрачнел. А я думал, что мое бесмысленное существование наконец-то подходит к концу. Но увы, не тут-то было: однажды Кирилл утащил меня на кухню и начал меня программировать по-своему:       — Слушай, Арсений.       — Да, Кирилл? — ответил я вежливо, прижатый к гудящему холодильнику.       Кирилл нависал надо мной сверху, как гора, и я подумал, что лучше быть холодильником, чем роботом: так я смог бы принести больше пользы, если честно.       — Ты меня бесишь. Что, блядь, так и будешь всем поддакивать?       — Я просто выполняю свои функции, — нет, ну а что я ещё мог ответить, если у меня так в программе прописано?       — Твоя функция — бесить меня меньше, чем он, — Кирилл указал в сторону комнаты Макса. — А для этого надо иногда огрызаться.       Бесить меньше, чем младший хозяин. Это я запомнил. Но...       — Что такое «огрызаться»? — моргнул я своими светодиодами.       — Это когда я говорю «отстань», а ты говоришь «сам отстань». Понял?       — Понял.       И когда через час Макс прибежал ко мне, я стал пробовать огрызаться.       — Арсений, куда делся мой блокнот?       — Отвали. Я не прислуга, чтобы искать твой блокнот.       Макс замер. Долго смотрел на меня, и я моргнул светодиодами, считая, что я снова сделал что-то неправильно.       — Кирилл, твою мать, ты чему Арсения научил? Он меня послал, — возмущенно заорал Макс во весь голос, как сигнальная сирена.       Нет, даже громче. Серьёзно.       — Ничему я его не учил, — отозвался невозмутимо Кирилл.       — Не ври, блядь. Научил. Арсений, повтори ещё раз.       — Отвали, — буркнул я.       Макс заулыбался, а Кирилл прискакал из комнаты, чтобы послушать, как я огрызаюсь на все реплики подряд. Вот так я стал идеальным роботом по их словам.       Моя задача — наблюдать, напоминать и просто кататься по дому, следуя за хозяинами. Так что сейчас я просто выкатился на кухню вместе с носками на руках, скрипя колёсиками от бывшего кресла. В это время Макс уже вовсю колдовал над плитой, а Кирилл, судя по звуку льющейся воды, был в душе.       Кухня в этой квартире — самое живое место. Она мне нравится больше, чем душ, в котором было много воды: однажды в меня попали несколько капелек, и я искрился полдня. Так что лучше быть здесь, где всегда пахнет едой, даже когда еды нет. Жёлтые обои, старый стол, покрытый клеёнкой в цветочек, а на подоконнике горшок с несчастным засохшим базиликом. Вообще, Макс обещал, что однажды его польёт, и вот мы всей толпой продолжаем ждать этого чуда, как говорил старший хозяин.       — Смотри, Арсений! Я делаю яичницу в форме сердца!       Я посмотрел. Яичница напоминала раздавленного существа, а не сердце. Я хоть и робот, но знаю, как выглядит сердце. И это явно не жалкое расплывшееся бело-желтое нечто. Но готовил же младший хозяин, он и пельмени в холодной воде может сварить, так что ничего удивительного.       — Очень... абстрактно, — прокомментировал я.       — Это искусство, ничего ты не понимаешь, Арсений, — обиделся младший хозяин.       Ну да, не понимаю. Куда мне до великого искусства, там же чувствовать надо, а я не умею.       Рядом на плите кипели пельмени. Слава проводам, Макс варил их по правилам, но посолить их, конечно, забыл. Напоминать не буду: я же ничего не понимаю в готовке еды, я же робот с грифиндорскими носками на руках.       В общем, да, пользы от меня, как от засохшего базилика, стоящего на подоконнике.       Ну и к тому же, как раз пришёл старший хозяин, мокрый, но вполне в хорошем настроении. Кирилл попробовал бульон, вздохнул, выключил плиту, посолил, помешал, пока Макс пытался выложить своё искусство на тарелку, а я изучал открытку, которая спокойно лежала себе на столе. Она была самодельной, криво сложенной на пополам, с торчащими углами, исписанная синей ручкой.       Кирилл тоже её заметил и взял её в руки:       — Ну и где тут самая яркая открытка всех времён и народов? Ты же обещал мне открытку с радугой.       — Не нашел маркеры, хотя я помнил, что покупал когда-то, — надул губы Макс. — Я полчаса искал, облазил всю квартиру, нашёл только синюю ручку. И чёрную, но она сдохла. Так что будет тебе валентинка в стиле минимализма.       — В стиле «мне лень»?       — В стиле «я старался, но обстоятельства сильнее меня»!       Я кивнул в знак согласия: Макс действительно старался, ведь я следовал за ним по пятам, предлагая разнообразные варианты, где могли быть маркеры.       Кирилл долго смотрел на кривые буквы, выведенные синей ручкой, а я пытался аккуратно заглянуть, ведь мне было интересно, что там было написано, но хозяин лишь аккуратно сложил открытку и убрал в карман.       — Я тоже, — сухо ответил Кирилл, и Макс расплылся в улыбке и чуть не уронил горячую сковороду из рук.       Я моргнул светодиодами: и что это было? Что тоже? Может быть, и я тоже?       Но спрашивать не стал. Судя по лицам хозяев, они всё равно не обратили бы на меня внимание.       Не смотря на то, что был день Святого Валентина, по словам Макса очень важный праздник, старший хозяин пытался писать диплом после завтрака — скоро будет предзащита, и Кириллу хотелось успеть вовремя, а из-за младшего хозяина он "просрал дохуя времени".       Я покатился за ним, потому что Максим мыл посуду: а вдруг опять на меня попадёт вода, а искриться я не хотел. Это опасно, а я не могу себе позволить подвергать своих хозяев опасности. Это самое важное правило любого робота. И я его уважаю всей своей ржавой сущностью.       Кирилл устроился в зале на продавленном диване с ноутбуком на коленях. Зал здесь маленький, заставленный старой мебелью: креслом, которое противно скрипело, журнальный столик с пятнами от кофе, огромный шкаф с книгами. И гирлянда. Макс хвастался мне, что повесил её ещё на Новый год и снимать не собирался, потому что это красиво. Так что гирлянда висела круглый год и мигала по вечерам, а вместе с ней иногда и я: мигать вместе веселее.       В общем, Кириллу не удалось ничего написать, потому что Макс, после того, как очень быстро справился с посудой, отобрал у него ноутбук и нагло уселся на его колени.       — Кирилл, а ты меня и правда любишь? — спросил Макс у него, утыкаясь носом в плечо.       Я не знал, что это означает, но глядя на младшего хозяина, я сказал бы, что да, правда, лишь бы тот улыбнулся, а не делал такой грустный вид. Макс должен улыбаться, иначе это уже не Макс. Его улыбка означало то же самое, что и заданные коды для роботов: так должно быть, никак иначе.       — Нет, — ответил Кирилл, тяжело вздохнув и поправив очки. — Блядь, я же занимаюсь, чертёнок!       — Твои крестьяне подождут, их всё равно уже освободили. Просто скажи, что и правда любишь.       — Макс, блядь! Реально, ты не вовремя.       — А если я тебе кофе принесу? Тогда скажешь?       — Ладно, неси уже, — Кирилл потер переносицу, и Макс счастливо поскакал на кухню.       — Что это означает? — спросил я скромно, уже не выдержав наконец-то. — Любить?       Я должен это знать. Для робота пробелы в знаниях — просто унизительно.       Старший хозяин окинул меня оценивающим взглядом, а потом подмигнул:       — Сука, Арсений, а ты забавный. Сейчас увидишь.       И Макс принёс две кружки, и на пенке в одной было сердечко: уже получили лучше. Кирилл вместо того, чтобы взять кофе, он аккуратно переставил кружки на стол и притянул Макса к себе на колени, целуя в макушку. Быстро. Почти невесомо. Так, как делал почти всегда.       Я ничего не понял, а вот Макс засиял так, что мог бы заменить собой гирлянду.       Красота. Я тоже засиял. Я тоже хочу любить, раз это означает, что Макс улыбается, — это стабильность. Роботы уважают стабильную работу.       Кирилл лишь погладил Макса, а потом вернулся к диплому. Так что нам пришлось развлекать друг друга, пока старший хозяин занят.       Мы с младшим хозяином убрались, потом пошли смотреть смешные видео, и в конце всё закончилось тем, что начали орать песни во всю глотку и трясти задом. Конечно, я петь не умею и зада у меня не было, но я пытался, честно.       Но ближе к вечеру у Кирилла сдали нервы. Ну раз нервы сдали, то и он сдаст свой диплом, не так ли?       — Отсосите член, вы никогда не встанете с колен, — не затыкался младший хозяин.       Кирилл сидел на диване, закрыв ноутбук. Я видел: он уже три минуты смотрел в одну точку. Мне захотелось подкатить к нему и погладить. Взглянул свои ржавые руки в носках: нет, наверное, лучше не надо.       — Макс, заткнись, — произнес он наконец. Тихо и надломленно.       — Я пою!       — Вот именно.       — Ну ты же меня любишь?       — Сейчас — нет.       Макс обиженно замолчал на десять секунд. Потом начал подвывать тихонько. А я задумался: видимо можно, любить, а потом не любить. Но лучше любить, потому что старший хозяин выглядел грустно, когда не любил.       Он медленно встал, и я тут же последовал за ним на кухню, затаившись в углу. Кирилл сел за стол перед телевизором: это был старый ящик, который включался с третьего раза и иногда сам переключал каналы. Макс говорил, что это родительский телевизор, и он священный. Раньше мама Макса готовила ужины, пока тот болтал на фоне, и я чувствовал с ним родственную связь: оба старые, работаем как попало, но всё ещё остаёмся как напоминание о прошлом. Ведь маму Макса я не видел, как и папу. А ещё была сестра, в комнате которой жил Кирилл, так что тот заяц принадлежал ей.       Я почему-то решил, что они сломались. Макс выглядел грустно, когда говорил о них. Но такое бывает, ничего особенного. Я тоже когда-нибудь сломаюсь, как и этот телевизор. Таков принцип существования — нет ничего вечного, кроме неба, как говорил Кирилл. Лишь только оно одно навсегда в этом мире, в котором все тонут.       Телевизор честно и отчаянно пытался поймать хоть какой-нибудь канал, перескакивая между ними, а потом вовсе померк. Кирилл смотрел в чёрный экран, на котором отражалась кухня — жёлтые стены, старая люстра, его собственное усталое лицо.       — Ну и нахуй мне это надо? — сказал он в пустоту. — Это просто настоящий дурдом.       Телевизор молчал. Я тоже. Кирилл продолжил говорить, может, мне, может, себе, а может, той пустоте, которую никто не видит, пока Макс орал уже не про члены, а про папину любовницу.       — День святого Валентина, — хмыкнул он. — Господибля, дурость какая-то. Ничего святого в этом нет. Неужели для того, чтобы показать свою любовь, нужно создавать отдельный день? И хули все носятся с этими плюшевыми сердцами, похожими на жопы? Валентинки, особые подарки, которые будут пылиться как знак «огромной любви». Раньше я в этот день справлял день психически больных. Записывал всех влюблённых в эту категорию, хотя я и не живу в Германии.       Он помолчал, поправил очки.       — Думал, что никогда не буду участвовать в этом цирке. А теперь... теперь я сижу здесь, в квартирке с мелким чертёнком, который орёт песни про член и дарит мне носки. И я эти носки надел. Добровольно. Совсем не романтично, не так ли?       Он замолчал надолго. За окном стемнело, а Кирилл не удосужился включить свет, так что я освещал ему кухню своими светодиодами.       — И знаешь, что самое ебанутое? — Кирилл вдруг повернулся ко мне. Я вздрогнул светодиодами. — Я не хочу, чтобы это кончалось. Эта его дурацкая улыбка, эти носки, эти пельмени в холодной воде... Я привык. Я, блядь, привязался. К человеку, который считает, что гирлянду можно вешать круглый год.       Я молчал, не зная, что сказать, а он и не ждал ответа.       — Раньше я думал, что любовь — это когда тебе не больно. А теперь понимаю: любовь — это когда больно, но ты всё равно остаёшься. Потому что без него — больнее.       Вот как, значит. Я всё же подкатился к нему и положил свою руку в носке ему на колено, а телевизор вдруг ожил сам по себе.       — У вас стресс? Вы устали? — вежливо спросил телевизор, и я кивнул.       Старший хозяин сказал что-то про дурдом, не так ли?       — Ты ебнулся, раз не видишь! Что за тупые вопросы! — рявкнул Кирилл в ответ.       — Ново-Пассит — двойное действие против раздражительности и тревоги. Спрашивайте в аптеках! — радостно сообщил тот, а я запомнил.       Кирилл помолчал. Потом тяжело вздохнул.       — Ты прав, бля. Без успокоительного я с этим дерьмом реально не справлюсь.       Телевизор довольно моргнул и ушёл в рекламу прокладок. Я смотрел на Кирилла. На его сгорбленную спину, на то, как он разговаривает с ящиком и со мной, потому что больше не с кем.       Мне хотелось сказать что-то такое, чтобы он улыбнулся и снова начал любить. Но я робот. Моя функция: записывать и иногда огрызаться. Лечить — не моё.       Мое программное обеспечение чуть не слетело к заводским настройкам, пока я усиленно анализировал.       — Кирилл, — позвал я его тихо, постучав легонько по его колену.       — Чего, Арсений?       — Ты забыл, что Макс тебя любит, потому что он улыбается. И даже если он орёт эту дурацкую песню, это не отменяет того, что он тебе нарисовал открытку. Да, ты хотел яркую открытку, но Макс не нашёл маркеры, но и правда старался. Я видел, что на самом деле эта открытка была не первой, а четвёртой по счету.       — Арсений, ты чего?       — Я выполняю свои функции, — проговорил я медленно. — Ты меня научил огрызаться. Но иногда я могу напоминать. Это тоже функция.       Кирилл смотрел на меня долго, словно видел впервые, а усмешка выросла на его тонких губах.       — Робот, блядь, а умнее меня, — он пожал мою руку.       — Это комплимент? Ты стал выглядеть счастливее, значит, ты меня любишь? — уточнил я.       — Господибля, дурдом, сука. Просто отъебись.       Я замолчал и отъебался, откатываясь назад, к углу. Но внутри, хотя так неправильно говорить, но всё же, мне стало... тепло? Нет, я ошибаюсь, я же не могу чувствовать. Но мои светодиоды горели ярче, что освещали собой аж всю кухню.       — Просто надо купить Ново-Пассит, — шепнул я одними светодиодами. — Спроси в аптеке. Телевизор же сказал, а он священный, его надо слушаться.       Кирилл заржал во весь голос, запрокинув голову. И Макс тут же оказался рядом, включая свет и подхватывая смех.       Что ж, любить — это хорошо. У меня тоже получится.       Хозяева ушли в зал снова, потому что Макс уговорил Кирилла посмотреть кино, а тот даже не стал ворчать. Я же двинулся за ними, стараясь им не мешаться: им просто было необходимо побыть только вдвоём. Без меня.       Макс задремал первый, где-то через полчаса, Кирилл прижимал его к себе, делая вид, что увлечён фильмом на ноутбуке, но на самом деле просто смотрел на него.       Я тихо гудел в углу, просто заряжаясь.       Когда часы пробили полночь, Кирилл осторожно высвободил плечо, на котором спал Макс, и бесшумно встал. Я подумал, что хозяин просто захотел покурить, но он пошёл не на балкон, а в свою комнату.       Я выкатился чуть вперёд, чтобы лучше видеть.       Кирилл вернулся через минуту. В руках у него была маленькая коробочка, перевязанная обычной белой лентой. Он сел на корточки перед диваном и положил её рядом с рукой Макса.       Тот что-то пробормотал во сне, перевернулся, и коробочка чуть не упала. Кирилл подхватил её, замер, не сводя сосредоточенного взгляда с младшего хозяина, а затем очень осторожно — так осторожно, будто разминировал бомбу, — развязал ленту, открыл коробку и достал... цепочку.       Тонкую серебряную цепочку с маленькой подвеской. Я всмотрелся — это была круглая пластина, на которой было написано "Lumos". Ах да, заклинание, с помощью которого вызывают свет.       Кирилл убрал непослушные пряди волос с лица Макса, отстегнул замок и надел цепочку ему на шею. Мне даже показалось, что хозяин разучился дышать, и уже хотел напомнить о дыхании, ведь для людей это очень важно, но передумал — не хотелось прерывать такой важный момент. А Макс вообще не шевельнулся.       Кирилл посидел рядом ещё минуту, глядя на него. Потом тихо сказал:       — Чтобы ты всегда помнил, что у нас дома всегда есть свет, даже тогда, когда его отключают.       Я замер. Если бы у меня было сердце, оно бы остановилось. Макс вдруг открыл глаза.       — Я не сплю, — прошептал он.       — С хуя ли?       — Чувствую, когда ты рядом. Всегда чувствую.       Кирилл хотел что-то сказать, но Макс уже притянул его за воротник и поцеловал. Долго. Так долго, что я отвернулся. У роботов тоже есть приличия.       Потом Макс отпустил его, потрогал цепочку, посмотрел на подвеску и расплылся в той самой улыбке, от которой у Кирилла, кажется, плавились очки.       — Люмос? Серьёзно? Ты же не любишь Гарри Поттера, — хмыкнул Макс, рассматривая подвеску.       — Это ты, — буркнул Кирилл. — Чтобы не забывал, что ты — мой личный источник света.       — А ты?       — А я — розетка, к которой ты подключён. Будешь выёбываться — выдерну.       Макс засмеялся и зарылся носом ему в плечо.       — Я люблю тебя, розетка моя.       — Чудик.       — Фрик.       Я тихо гудел в углу и чувствовал, как перегреваются мои светодиоды. Хорошо, что я робот. Если бы у меня было сердце, я сдох бы прямо сейчас от этой уютной тишины, от этой цепочки, от того, как Кирилл, который никогда не говорит о чувствах, только что признался в любви через гирлянду и розетку.       Кирилл обнял его, а потом подхватил на руки, утаскивая младшего хозяина к его же в комнату.       Я за ними не последовал, а остался на зарядке и думал.       О жёлтой квартире, пропахшей кофе и жизнью. О Кирилле, который прячет любовь за ворчанием, носками и разговорами с телевизором, а ночью дарит цепочки с гирляндами. О Максе, который выплёскивает эмоции через край — в яичницу, похожее на раздавленное существо, в открытке, нарисованной синей ручкой, в умение притворяться спящим, чтобы получить поцелуй.       А у меня что?       У роботов же нет любви, в программном обеспечении о ней не было ни единого упоминания. У нас есть только голые функции. Моя функция — следить за хозяевами. Говорить с ними. Напоминать о некоторых вещах. Иногда огрызаться.       Но сегодня, глядя на них, я подумал: может, это и есть моя любовь? Просто быть рядом. Видеть. Помнить. Никому не рассказывать про носки, которые делают нас семьёй, и про то, как Кирилл сказал Максу, что тот — его личный источник света.       Я моргнул светодиодами.       За окном фонари, в комнате тепло. Где-то на полу валяются гриффиндорские носки. Ноутбук стоял на диване, что-то болтая — Кирилл забыл его выключить. Ну и я не стал: так, хотя бы, не одиноко.       Ведь сегодня День святого Валентина. Ничего особенного в нём не было. А что будет дальше, поживём — увидим.       Спокойной ночи, жёлтая квартирка.