the way you turn me on

      Сынмину нравилось выводить Чанбина из себя. Какая то глупая мазохистская идея жила в его голове — нужно довести Чанбина до белого каления. Что он от этого получит? Очевидно, что не просто удовольствие наблюдать за чужой злостью. Слишком внимательно он потом ловил его дыхание. Слишком долго держал в памяти момент, когда тот переставал контролировать голос.       Что он от этого получит?       Может быть, доказательство: что Чанбину не всё равно, что у ледяной глыбы есть слабые места, и Сынмин — единственный, кто знает, куда бить. Или просто повод — чтобы Чанбин наконец схватил его за запястье так сильно, что останутся синяки. Чтобы подошёл вплотную, прожигая взглядом. Чтобы сорвался — и тогда в этом гневе Сынмин мог бы разглядеть что-то ещё, спрятанное глубоко внутри.       Самый опасный вид одиночества — когда ты рядом с человеком, но он держит дистанцию. Сынмин эту дистанцию стирал любым способом. Даже таким. Он не ждал, что Чанбин поблагодарит. Ему нужно было другое.       Может быть, однажды Чанбин перестанет сдерживаться. Он ведь уже перестал — на концертах открыто хватал за шею, вызывая наглую радостную улыбку Сынмина. Сынмин запоминал это чувство — тяжёлую ладонь на затылке, пальцы, сжимающие кожу под тканью футболки, дыхание, слишком горячее для случайного касания. Чанбин отстранялся первым. Всегда. Как будто спохватывался, что зашёл слишком далеко. Как будто Сынмин мог заметить что-то, что Чанбин сам в себе боялся признать.       А Сынмин замечал.       Он замечал, как Чанбин сжимает микрофон чуть сильнее, когда Сынмин встаёт слишком близко. Как взгляд темнеет, когда Сынмин наклоняет голову, открывая шею. Как Чанбин отводит глаза первым — проигрывает в этой немой дуэли, но делает вид, что просто смотрит в другую сторону.       В случайности Сынмин давно перестал верить.       Он толкал Чанбина плечом за кулисами, задерживая касание на секунду дольше допустимого. Заглядывал в телефон через плечо, дыша в висок. Садился рядом на продавленном диване в комнате отдыха так близко, что их колени соприкасались, и не отодвигался, когда Чанбин напряжённо замирал.       — Ты специально, — однажды выдохнул Чанбин, не спрашивая.       Сынмин поднял на него глаза, притворяясь невинным. Тонкие пальцы продолжали крутить шнур от наушников, наматывая на палец белый пластик.       — Что именно?       Чанбин молчал долго. Секунд десять, не меньше. В комнате работал кондиционер, и где-то в коридоре Хёнджин громко смеялся над чем-то, что сказал Джисон. Обычный вечер. Обычное напряжение, которое можно списать на усталость после репетиции.       — Смотри на меня, когда разговариваешь, — сказал Чанбин тихо.       Сынмин подчинился. Медленно перевёл взгляд со шнура на лицо Чанбина. Тот смотрел в ответ — не отворачиваясь, не сбегая. В глазах было что-то, от чего у Сынмина внутри всё перевернулось. Не злость и не раздражение. Что-то, что Чанбин пытался удержать на коротком поводке, и поводок вот-вот должен был лопнуть.       — Я смотрю, — сказал Сынмин. Голос не дрогнул. Сердце билось где-то в горле.       Чанбин медленно выдохнул. Кивнул как будто сам себе. Отодвинулся на пять сантиметров — ровно настолько, чтобы их колени перестали соприкасаться.       — Хорошо, — сказал он. Встал. Ушёл.       А Сынмин остался сидеть с наушниками в руках и чувствовать, как пульсирует место, которого Чанбин даже не коснулся.       Он думал: «Я получу тебя. Я заставлю тебя перестать убегать». Он думал: «Ты боишься не меня. Ты боишься себя». Он думал: «Я подожду».       Потому что Ким Сынмин умел ждать. У него была цель, и он не собирался отступать.       Чанбин сорвётся. Чанбин перестанет контролировать голос, и взгляд, и руки, которые так старательно держит при себе. И тогда Сынмин наконец узнает, что скрывается за этой идеальной выдержкой.

***

      Сынмин знал, что очень рискует, когда попросил Хёнджина уйти куда-нибудь из общежития, чтобы Чанбин остался один. Он подготовился — продумал каждую деталь, каждое слово, каждое движение. Даже футболку надел не свою, а ту, что случайно осталась у него после съёмок с Чанбином. Чуть шире в плечах, с выцветшим принтом, пахнущая чужим кондиционером.       Сынмин дошёл до квартиры Чанбина и Хёнджина за двадцать минут. Он уже знал, что Чанбин в своей комнате снова занят написанием новых текстов. Знал, потому что проверил расписание, потому что Хёнджин по его просьбе ушёл в студию, потому что Сынмин всегда знал, где Чанбин и чем занят.       И в этом не было ничего странного — только необходимость.       Ключ от их квартиры у него остался с прошлого раза, когда приносил забытую Чанбином папку. Он не спросил, можно ли его оставить, Чанбин не спросил, зачем он его не вернул. Оба делали вид, что это случайность. Сынмин открыл дверь бесшумно. В прихожей горел только настенный светильник. Пахло кофе и бумагой. Из-за закрытой двери в комнату доносился приглушённый голос — Чанбин напевал что-то, набрасывая мелодию.       Сынмин снял кроссовки. Поставил их в месиво пар обуви, котрые никто не успевал разобрать из-за нехватки времени последние пару месяцев. Он оглядел себя в зеркало — футболка сидела свободно, чужая, выцветшая, и от этого почему-то было спокойнее. Как будто он уже немного здесь и уже чуть-чуть свой.       Он постучал в дверь комнаты Чанбина — два коротких удара, пауза, ещё один. Музыка внутри стихла.       — Хёнджин-и? — голос Чанбина был рассеянным, всё ещё там, в тексте.       Сынмин не ответил и толкнул дверь.       Чанбин сидел за столом, ссутулившись над ноутбуком. В наушниках, в домашней майке, с растрёпанными волосами — он всегда трогал их, когда искал рифму. Очки для работы за экраном сползли на нос, делая его внешний вид немного мягче и беззащитнее. Он поднял голову, увидел Сынмина и замер.       — Ты как здесь оказался? — спросил Чанбин. Голос ровный, но пальцы перестали печатать.       — Хёнджин дал ключ, — соврал Сынмин легко. — Сказал, ты опять забываешь есть.       Чанбин медленно снял наушники. Оглядел Сынмина — с ног до головы, задержался на футболке, узнал.       — Я не голоден, — сказал он.       — Ты всегда так говоришь.       — Потому что это правда.       Сынмин шагнул внутрь. Дверь за его спиной осталась приоткрытой — лазейка для отступления на всякий случай.       — Я принес еду, — он поднял пакет, который держал в руке всё это время. — Том ям из того места, которое ты любишь.       Чанбин посмотрел на пакет. Потом на Сынмина. Потом снова на пакет.       — Зачем? — спросил он тихо.       — Потому что ты забываешь есть, когда работаешь.       — Это не ответ.       — Это единственный ответ, который у меня есть.       Тишина повисла между ними, тягучая, как мёд. Чанбин не двигался. Сынмин стоял в дверях, чувствуя, как чужая футболка липнет к спине.       — Поставь на кухне, — наконец сказал Чанбин. — Я потом разогрею.       — Ты не разогреешь. Ты забудешь.       — Тогда съешь сам.       — Я уже поел.       — С кем?       — С Ёнбоком.       Чанбин сжал челюсть. Отвернулся к экрану, сделал вид, что печатает.       — Я работаю, — сказал он в монитор.       — А я подожду, — Сынмин сел на край его кровати. Не спрашивая. Просто сел.       Чанбин печатал. Сынмин смотрел, как двигаются его пальцы, как двигается кадык, когда он сглатывает, как ложится на лицо тень от лампы. В комнате пахло Чанбином — бумагой, кофе, чем-то тёплым и родным. Сынмин вдыхал этот запах и чувствовал, как внутри оседает тишина.       Прошло пять минут. Десять.       — Ты так и будешь сидеть? — спросил Чанбин, не оборачиваясь.       — Ага.       — У тебя нет своих дел?       — Нет.       Чанбин покачал головой и снова вернулся к тексту. Думать было сложно — мысли все время возвращались к Сынмину, сидящему на его кровати за спиной.       Сынмин рассматривал его молча, но сдался через ещё десять минут. Он подошёл к Чанбину, положил руки ему на плечи. Чанбин замер. Пальцы зависли над клавиатурой, так и не коснувшись букв. Плечи под ладонями Сынмина были твёрдыми, каменными — напряжение копилось в мышцах днями, неделями, годами.       — Что ты делаешь? — голос Чанбина сел до хрипоты.       — Помогаю снять стресс, — ответил Сынмин просто. И начал разминать — медленно, круговыми движениями, большими пальцами вдоль позвоночника.       Чанбин не двигался. Не дышал. Сынмин чувствовал, как под его руками пульсирует кровь, как мышцы нехотя, сантиметр за сантиметром, уступают давлению.       — Ты не обязан, — выдохнул Чанбин.       — Я знаю.       — Тогда зачем?       Сынмин наклонился ниже. Его губы оказались в опасной близости от виска Чанбина.       — Потому что хочу.       Его руки опустились ниже. Пальцы ловко прошлись по ключицам, спустились к груди, обхватив. Чанбин замер. Он чувствовал чужие пальцы на собственной груди, слышал как Сынмин за спиной нетерпеливо переступает с ноги на ногу.       — Что такое, хён? — Сынмин сжал грудь Чанбина чуть сильнее, — ты же работаешь. Работай дальше.       — Не могу, — голос Чанбина сорвался на выдохе.       — Почему?       Сынмин надавил пальцами, очерчивая контур грудных мышц через тонкую ткань майки. Чанбин перестал дышать. Его руки замерли над клавиатурой — ни одной набранной буквы, только пульсирующий курсор, моргающий в такт сердцебиению. Сынмин за спиной улыбнулся.       — Хён, мой массаж тебя так отвлекает, что ты даже на вопрос ответить не можешь?       — Не могу, — повторил Чанбин. Голос осел, стал ниже, темнее.       Сынмин улыбнулся, чувствуя, как под пальцами нарастает жар. Через тонкую ткань майки кожа Чанбина горела — или это у Сынмина ладони стали слишком чувствительными? Он провел большими пальцами вдоль грудины, от центра к краям, очерчивая дуги грудных мышц. Чанбин дернулся, будто от удара током.       — Расслабься, — прошептал Сынмин прямо в висок. — Ты совсем зажат здесь.       — Я… — Чанбин сглотнул, кадык дернулся. — Не надо.       — Почему?       — Потому что…       Сынмин не дал ему закончить. Ладони легли на грудь плотнее, пальцы нащупали твердые узлы напряжения у ключиц. Он надавил — медленно, глубоко, разминая забитые мышцы. Чанбин выдохнул сквозь зубы. Звук вышел слишком громким для тихой комнаты.       — Болит? — спросил Сынмин. В голосе не было заботы. Только любопытство.       — Нет.       — Врёшь.       Сынмин сместил ладони ниже, туда, где под тканью угадывалось ровное, сильное сердцебиение. Он чувствовал его кончиками пальцев — глухие удары, слишком частые для спокойного состояния. Чанбин сидел неподвижно, превратившись в камень. Только дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным.       — Ты дышишь как после концерта, — заметил Сынмин. — А я ведь с тобой ничего не делаю.       — Сынмин.       — Что?       — Остановись.       — Скажи, что тебе неприятно.       Чанбин молчал. Курсор на экране моргал, отсчитывая секунды. Один удар сердца. Два. Три.       — Ты не говоришь, — Сынмин наклонился еще ниже, почти касаясь губами мочки уха. — Значит, тебе не неприятно.       Он снова надавил — теперь у самой грудины, круговыми движениями, разгоняя застой. Чанбин шумно втянул воздух. Его пальцы наконец оторвались от клавиатуры и легли на подлокотники кресла — сжали их так, что побелели костяшки.       — Ты слишком много работаешь, хён, — сказал Сынмин. Голос ровный, почти безразличный. Только руки выдавали — они не просто массировали, они изучали. Запоминали рельеф мышц, тепло кожи, то, как Чанбин вздрагивает, когда пальцы проходят слишком близко к соскам. — У тебя всё плечи в узлах. И здесь тоже.       Его ладони легли на грудные мышцы, прошлись в стороны от центра. Чанбин выдохнул — хрипло, с надрывом, — и вдруг перехватил запястья Сынмина резко, сильно. Пальцы сомкнулись стальным кольцом.       — Хватит, — сказал Чанбин. Не спросил. Потребовал.       Но не обернулся.       Сынмин смотрел на его затылок, на линию позвоночника, на то, как напряглась шея. Чанбин держал его руки на своей груди — не убирал, не отталкивал. Просто сжимал запястья так, что пульс бился прямо под его пальцами.       — Отпусти, — тихо сказал Сынмин.       — Ты первый.       — Это не я тебя держу.       — Ты держишь.       Сынмин моргнул. Секунду он всерьез рассматривал возможность выдернуть руки — поставить точку, отступить, сделать вид, что это была шутка. Но Чанбин не отпускал, а Сынмин отступать не собирался. Из принципа.       — Твоё сердце, — сказал он. — Очень громко бьётся.       Чанбин дёрнулся, будто его ударили. Разжал пальцы.       Сынмин не убрал ладони. Оставил их там, на горячей груди, чувствуя, как под левой рукой ровно и часто пульсирует жизнь.       — Сядь на кровать, — сказал Сынмин.       — Что?       — На кровать сядь. У тебя спина затекла в этом кресле.       Чанбин медленно повернулся. В его взгляде было что-то, от чего у Сынмина внутри все сжалось — не страх, нет. Ожидание. Предчувствие.       — Ты переходишь границы, — сказал Чанбин.       — Ты давно позволил мне их перейти, хён.       Чанбин смотрел долго. Изучал лицо Сынмина так же пристально, как минуту назад Сынмин изучал его тело. Потом встал, медленно, будто принимая решение, и всё-таки пересел на кровать.       Сынмин шагнул следом. Встал перед ним — Чанбин сидел, Сынмин стоял, и это было неправильно, слишком похоже на доминирование, слишком откровенно, но так желанно. Он опустился на колени. Теперь они были на одном уровне.       — Дай я закончу, — сказал Сынмин.       Не дожидаясь ответа, он снова положил руки на грудь Чанбина. Теперь — стоя прямо напротив, лицом к лицу, видя каждую тень в его глазах, каждое движение зрачков, каждый микрозажим челюсти.       Он массировал медленно. Круговыми движениями разогревал грудные мышцы, надавливал костяшками вдоль ключиц, большими пальцами проходил по грудине. Чанбин смотрел на его руки. Смотрел, как длинные пальцы Сынмина мнут ткань майки вместе с кожей, как запястья поворачиваются под неестественными углами.       — Ты делал это раньше? — спросил Чанбин.       — Нет.       — Откуда знаешь движения?       — Анатомию учил с Феликсом, когда у него спина начала болеть, — Сынмин поднял глаза. — Хотел знать, где у человека самые уязвимые места.       Чанбин перестал дышать. Сынмин надавил чуть ниже, у самых рёбер. Пальцы скользнули по ткани, очерчивая контур грудной мышцы. Чанбин выдохнул — коротко, сбито.       — Здесь? — спросил Сынмин.       — Да.       — Болит?       — Нет.       — Опять врёшь?       Чанбин перехватил его запястья снова. В этот раз — жестче, почти грубо. Пальцы впились в кожу, оставляя белые следы, которые медленно наливались красным.       — Ты играешь, — сказал Чанбин. Голос низкий, ровный. Опасный. — Ты играешь со мной.       — Нет, — Сынмин посмотрел прямо в глаза. — Я просто хочу знать.       — Что узнать?       — Чувствуешь ли ты то же, что и я.       Тишина повисла между ними, густая, почти осязаемая. Где-то в квартире шумел кондиционер. Чанбин дышал часто и неглубоко, его пальцы все еще сжимали запястья Сынмина. Сынмин свободной рукой сжал грудь Чанбина снова.       — Знаешь, хён, а Феликс очень хотел её помять, когда ты так раскачался. Боится просто, хоть за руки тебя и лапает постоянно.       — А ты? — Чанбин спросил почти неслышно.       Сынмин замер. Пальцы остановились ровно там, где под тканью майки угадывался край грудной мышцы.       — Я?       — Тоже мечтал полапать меня за грудь?       — Да. И не только за грудь.       Чанбин выдохнул так, будто ему в грудь вогнали нож. Медленно, со свистом. И не отпустил запястья.       — Что ты сказал? — голос упал до вибрации, которую Сынмин чувствовал кожей.       — Ты слышал.       — Скажи ещё раз.       Сынмин поднял глаза. В зрачках Чанбина плескалось что-то тёмное, давно сдерживаемое — он видел это раньше, в машине после концертов, в тёмных углах сцены, когда камеры не ловили, но тогда Чанбин отворачивался, отводил взгляд. Прятался за усталостью и деланным равнодушием. Сейчас он не отворачивался. Сейчас он смотрел так, что у Сынмина пересохло во рту.       — Я хотел, — повторил Сынмин медленно, смакуя каждое слово, — не только грудь. Я хотел узнать, какой ты на вкус. Хотел оставить следы там, где никто не увидит, но ты будешь чувствовать их каждый раз, когда двигаешься. Хотел, чтобы ты перестал быть таким… собранным. Чтобы сорвался. Чтобы…       — Замолчи, — оборвал Чанбин. Но не отпустил.       — …чтобы ты наконец посмотрел на меня не как на младшего, не как на участника группы, не как на проблему, которую нужно контролировать, — Сынмин говорил теперь почти шёпотом, в пространство между их лицами, слишком близкое, запретное. — А как на мужчину, который хочет тебя.       Сынмин мягко толкнул Чанбина на спину, нависнув сверху.       — И я не остановлюсь теперь. Скажи нет, пока можешь, хён.       Чанбин завороженно смотрел на него и ничего не говорил.       Сынмин ждал. Одно слово. Один звук. Один вдох, который сложится в отказ — и он отступит. У него был план, была стратегия, был выстроенный до миллиметра сценарий, в котором он контролировал каждую секунду этой игры.       Но Чанбин молчал.       И в этом молчании Сынмин вдруг понял, что сценарий закончился. Дальше был только текст, который они писали вместе — дыханием, взглядом, тем, как пальцы Чанбина на его запястьях ослабили хватку ровно настолько, чтобы Сынмин мог уйти.       — Вот же, блять…       Сынмин поцеловал первым так, как прожигал его взглядом всё это время — жадно, почти зло, вкладывая в одно движение месяцы невысказанного. Чанбин под ним не ответил сразу. Замер, будто проверяя реальность на подлинность — не сон ли, не очередная провокация, за которой последует смех и «да я пошутил, хён». Но Сынмин не смеялся. Он прикусил нижнюю губу Чанбина — не больно, но достаточно, чтобы тот выдохнул ему в рот. И тогда Чанбин сломался. Руки, которые минуту назад сжимали запястья, рванули вверх — пальцы вцепились в волосы Сынмина, потянули назад, заставляя запрокинуть голову. Не чтобы отстранить — чтобы видеть. Чтобы убедиться, что в этих глазах нет ни капли игры.       — Ты, Сынмин, ждёшь меня тут. Я в душ. Надолго. Понял?       Сынмину показалось, что что-то внутри взорвалось — он понял.       — Понял, — выдохнул Сынмин.       Чанбин смотрел на него ещё секунду. Пальцы в волосах дрожали — или это Сынмину казалось от собственного пульса, забившегося куда-то в горло. Затем Чанбин разжал хватку. Медленно, будто через силу. Встал с кровати, не касаясь Сынмина, обходя его как хрупкую конструкцию, которую страшно задеть.       Дверь в ванную закрылась. Щёлкнул замок.       Сынмин остался сидеть, глядя на тёмный прямоугольник двери. В груди гудело. Он провёл языком по губе — там остался привкус крови. Металлический, сладковатый.       Блять.       Он встал. Прошёлся по комнате, стараясь не смотреть на кровать. Не думать о том, что Чанбин сказал «надолго». Не анализировать каждую интонацию, каждый взгляд, каждое движение пальцев, которые сначала сжимали запястья, а потом вцепились в волосы так отчаянно, будто Чанбин тонул.       Сынмин сел в кресло. Из ванной доносился звук воды. Ровный, монотонный. Сынмин закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. Не получалось.       Он думал: «Что я наделал». Он думал: «Он не сказал нет». Он думал: «Он сказал «надолго».       Минуты тянулись резиной. Сынмин смотрел в потолок, считал трещины на краске, вслушивался в шаги соседей сверху. Вода в ванной не стихала. Чанбин действительно ушёл надолго — не пять минут, не десять. Двадцать. Двадцать пять. Тридцать.       Когда дверь наконец открылась, Сынмин вздрогнул.       Чанбин вышел в серых спортивных штанах и старой футболке, влажные волосы темнели у висков. Он не смотрел на Сынмина. Прошёл к столу, убрал ноутбук, поправил наушники. Движения замедленные, будто в воде.       Сынмин подошёл к нему со спины и обнял. Ладони снова опустились на грудь Чанбина, слегка её сжимая.       — Хён подскажет, где у него спрятана смазка?       — Ты с ума сошёл, — выдохнул Чанбин, но даже не попытался убрать его руки.       — Возможно, — согласился Сынмин, прижимаясь щекой к его лопаткам. Через влажную после душа футболку проступало тепло. — Но это плохой ответ.       Чанбин молчал. Его грудная клетка вздымалась слишком часто, и Сынмин чувствовал это под своими ладонями — каждый вдох, каждую остановившуюся в горле фразу.       — Ты не ответил, — напомнил Сынмин. Голос глухой, уткнувшийся в ткань между лопаток.       — Третий ящик стола.       — Ты растягивал себя в душе?       — Ким Сынмин!       — Отвечай, хён.       — Да, — Чанбин выдохнул это слово так, будто признавался в преступлении. Будто снимал с себя последнюю защиту и отдавал ключи в руки тому, кто мог разобрать его на части.       Сынмин замер. Ладони на груди Чанбина вдруг стали слишком чувствительными — он ощущал каждый удар сердца сквозь влажную ткань, каждый микроскопический спазм мышц, каждую секунду этого оглушительного, невозможного момента.       — Да, — повторил Чанбин тише. — Я растягивал себя в душе.       Сынмин моргнул. Внутри что-то рухнуло и заново собралось — в другой конфигурации, по другим законам физики. Как будто где-то в параллельной реальности родилась новая Вселенная, отголоски которой долетели до них, до Сынмина.       — Думал обо мне?       Чанбин не ответил. Его руки легли поверх ладоней Сынмина — не чтобы убрать, а чтобы придержать. Зафиксировать на месте.       — Это риторический вопрос, — сказал Чанбин в пространство перед собой. — Ты и так знаешь ответ.       Сынмин знал. Он всегда знал, просто не разрешал себе в это верить.       Он медленно развернул Чанбина к себе. Тот позволил — двигался послушно, почти покорно, хотя во взгляде горело что-то опасное, загнанное в клетку. Сынмин видел это пламя раньше — в темноте бэкстейджев, в отражении стеклянных дверей лифта, в коротких взглядах через зеркало танцевального зала. Никогда — направленным прямо на себя. Без фильтров. Без поправки на «он младший» и «мы коллеги» и «этого не может быть, потому что не может быть никогда».       — Третий ящик стола, — повторил Сынмин. Не спросил. Проговорил вслух, закрепляя реальность.       Чанбин сглотнул.       — Да.       — Ты часто?..       — Не твоё дело.       — Моё, — Сынмин шагнул ближе. Между ними не осталось воздуха. Только тонкая прослойка влажного тепла от тела Чанбина, только запах его геля для душа, смешанный с чем-то родным, неуловимым. — Потому что сейчас я тебя трахну.       Сынмин сказал это так буднично, так обыденно, будто предлагал заказать еду или подвинуться в кадре для группового фото. Чанбин смотрел на него и чувствовал, как внутри ломается последний предохранитель.       — Ты не… — начал Чанбин, но голос предательски сел.       — Не что? — Сынмин наклонил голову. Его пальцы всё ещё лежали на груди Чанбина, но теперь не двигались — просто грели кожу через ткань. — Не трахну? Я же сказал — сейчас.       Слово повторилось, упало между ними тяжёлым камнем. Чанбин никогда не слышал его из уст Сынмина — такого спокойного, почти ласкового, словно самое естественное, что может случиться в этой комнате в десять вечера под шум кондиционера и далёкий смех соседей этажом выше.       — Ты больной, Сынмин?       — Нет, я просто очень давно тебя хочу, хён.       — Сумасшедший, — повторил Чанбин, но в голосе не было отказа. Было что-то другое. Сдавленное. То, как произносят имя бога, когда уже не молятся, но ещё помнят, как складывать пальцы для крестного знамения.       Сынмин улыбнулся — медленно, уголками губ. Эта улыбка не имела ничего общего с той, что он дарил камерам или фанатам. Она была опасной. Принадлежащей только им двоим.       — Тебе понравится, — сказал он. — Если захочешь.       Чанбин смотрел на него. Секунду. Две. Три.       Потом его руки — те самые, которые минуту назад лежали поверх ладоней Сынмина мёртвым грузом — вдруг ожили. Рванули вперёд, вцепились в края чужой футболки, той самой, выцветшей, пахнущей его кондиционером, и дёрнули на себя.       Сынмин врезался в него грудью. Чанбин поймал его жёстко, без подготовки, будто падающего — хотя падал здесь он сам. Пальцы впились в ткань на спине, сминая, притягивая ещё ближе, хотя ближе уже некуда.       — Ты, — выдохнул Чанбин куда-то в ключицу. Голос сломанный, хриплый, чужой. — Ты хоть понимаешь, сколько я…       Он не договорил — Сынмин не дал. Он снова поцеловал его — но теперь иначе. Не агрессивно, не требовательно. Медленно. Почти невесомо. Губами провёл по нижней губе, собирая остатки дыхания, прикусил — ещё легче, чем в первый раз, почти дразня. Чанбин выдохнул ему в рот что-то неразборчивое, и его пальцы на спине Сынмина разжались, снова сжались, будто не знали, куда себя деть.       Сынмин отстранился ровно настолько, чтобы видеть глаза.       — Сколько — что? — спросил он. — Сколько ты сдерживался? Сколько ночей провёл в душе, думая обо мне? Сколько раз хотел послать всё к чёрту и просто сделать это?       Каждое слово ложилось на кожу Чанбина, как удар. Он не отводил взгляда. Не мог.       — Да, — сказал он. Одно слово. В нём поместились месяцы. Годы. Все взгляды в зеркало после того, как Сынмин выходил из душевой. Все ночи, когда Чанбин работал до утра без сна, потому что боялся закрыть глаза. — Да. Ты доволен?       Сынмин не ответил. Вместо ответа он взял лицо Чанбина в ладони — аккуратно, почти благоговейно, будто тот был сделан из чего-то хрупкого, что нельзя уронить. Большими пальцами провёл по скулам, остановился на висках, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — слишком быстрый, слишком громкий.       — Я никогда не буду доволен, — сказал он тихо. — Пока не получу всё.       Чанбин сглотнул.       — Чего ты хочешь?       — Тебя. Всего.       Сынмин говорил это так просто, будто заказывал кофе. Будто не было между ними месяцев напряжения, этих взглядов украдкой, этих касаний, которые ничего не значили — но значили всё.       Чанбин закрыл глаза.       На секунду Сынмину показалось, что он сейчас оттолкнёт его. Скажет, что это ошибка. Что они оба пожалеют. Что завтра у них съёмки, и интервью, и график, в котором нет места для такого. Чанбин молчал. Глаза закрыты, ресницы дрожат, дыхание рваное — Сынмин чувствовал это каждой клеткой, потому что между ними не осталось расстояния. Совсем.       — Открой глаза, — попросил Сынмин.       Чанбин не открыл.       — Со Чанбин.       Никакой реакции.       Сынмин выдохнул — и вдруг сделал то, чего Чанбин точно не ожидал. Он отошёл. Разорвал контакт. Отступил на шаг, потом на второй, оставляя между ними пустоту, которая мгновенно заполнилась холодом.       Чанбин распахнул глаза. В них было что-то, от чего у Сынмина внутри перевернулось — потерянность. Растерянность. «Ты уходишь?» Сынмин улыбнулся — той самой улыбкой, опасной, принадлежащей только им.       — Раздевайся, — сказал он.       — Что?       — Ты слышал, хён. Раздевайся и ложись на кровать. На живот.       Чанбин замер. В его взгляде мелькнуло что-то — не сопротивление, нет. Удивление. И тень того самого предвкушения, которое Сынмин так долго учился распознавать.       — Ты командуешь?       — А ты хочешь, чтобы я спрашивал?       Пауза. Тишина. Где-то за стеной включили музыку — далёкую, приглушённую, чужую.       Чанбин медленно стянул футболку через голову. Бросил на пол. Остался в спортивных штанах, и Сынмин видел, как под тканью угадывается напряжение — каждый мускул, каждая линия.       — Штаны тоже, — сказал Сынмин. Голос ровный. Спокойный. Как будто он делал это тысячу раз.       Чанбин посмотрел на него долгим взглядом. Потом стянул и штаны, оставшись полностью обнажённым посреди комнаты, и это было так оглушительно интимно, что у Сынмина на секунду перехватило дыхание. Он видел Чанбина без одежды и раньше — в душевых после тренировок, в раздевалках, в тесных коридорах, где все переодеваются, не стесняясь друг друга. Но это было другое. Совсем другое. Сейчас Чанбин стоял перед ним не как коллега, не как участник группы, не как старший. Как мужчина, который ждал.       — На кровать, — повторил Сынмин. Голос чуть сел — самую малость, но Чанбин уловил.       Чанбин лёг. На живот, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Широкие плечи, плавная линия позвоночника, талия, которая всегда казалась Сынмину несправедливо узкой. И ниже — ягодицы, которые он разглядывал столько раз украдкой, сколько не признался бы даже под пытками.       Сынмин подошёл к столу. Третий ящик. Внутри — несколько тюбиков, пара флаконов, что-то ещё, на что он даже не взглянул. Взял первый попавшийся. Вернулся к кровати. Сел рядом. Провёл ладонью по спине Чанбина — от лопаток до поясницы. Чанбин вздрогнул. Выдохнул в локоть что-то неразборчивое.       — Ты делал это в душе, — сказал Сынмин. Не спросил. Просто проговорил вслух. — А теперь я хочу посмотреть.       Чанбин дёрнулся, попытался перевернуться, но Сынмин надавил ладонью на поясницу — мягко, но достаточно, чтобы тот замер.       — Нет. Не смотри на меня. Просто делай то, что делал там.       — Сынмин…       — Ты сам дал мне смазку, — перебил Сынмин. — Ты сам признался. Теперь делай.       Тишина. Долгая, тягучая. Потом Чанбин медленно потянулся рукой назад, взял тюбик, который Сынмин положил рядом. Щелчок открывающейся крышки прозвучал оглушительно громко.       Сынмин смотрел. Он смотрел, как Чанбин выдавливает смазку на пальцы. Как его рука тянется назад, как напрягаются мышцы спины, как Чанбин утыкается лицом в локоть глубже, прячась, хотя прятаться было уже некуда.       Первый звук — тихий, сдавленный выдох. Чанбин не двигался несколько секунд, просто привыкая к ощущению заполненности. Потом пальцы начали двигаться — медленно, осторожно. Сынмин завороженно следил за ритмичными движениями его запястья, за тем, как напрягаются бёдра в такт каждому толчку. Это было зрелище невыносимой красоты и интимности. Чанбин, всегда такой собранный, такой уверенный в себе, сейчас лежал перед ним, раскрывая себя самыми стыдными движениями.       — Не останавливайся, — прошептал Сынмин, хотя Чанбин и не думал останавливаться. Его дыхание сбилось, в груди зарождался низкий, вибрирующий звук, который он пытался заглушить, закусывая локоть.       Сынмин наклонился ниже. Он поправил влажную прядь волос на виске Чанбина и поцеловал его в позвонок — там, где шея переходит в спину. Чанбин вздрогнул всем телом, и его пальцы на мгновение замерли.       — Не смей, — выдохнул Чанбин хрипло, но это прозвучало как мольба. — Не смей смотреть.       — Я буду делать, что хочу, — ответил Сынмин, проводя губами дальше, вниз по позвоночнику. Каждое прикосновение губ отзывалось дрожью на коже Чанбина. — А ты делай, что должен, хён.       Чанбин застонал — глухо, отчаянно, уткнувшись лицом в простыню. Звук был приглушённым, но Сынмин услышал в нём всё: и долгие месяцы отрицания, и это бесконечное «нельзя», которое сейчас разбивалось вдребезги.       Сынмин выпрямился. Его руки легли на ягодицы Чанбина, разводя их в стороны, чтобы видеть лучше. Чтобы видеть всё: как собственные пальцы Чанбина двигаются внутри, блестя от смазки, как мышцы сжимаются вокруг них, как нежная кожа краснеет от трения.       — Красиво, — выдохнул Сынмин. Это не было комментарием. Это было признание. — Ты даже это делаешь красиво, хён.       Чанбин замер. Его пальцы остановились глубоко внутри. Он приподнял голову, повернул её в сторону, открывая Сынмину профиль — влажный висок, прикушенную губу, бешеный блеск в глазах.       — Ты… издеваешься? — голос сел окончательно, сорванный, чужой.       — Никогда не был серьёзнее.       Сынмин осторожно провёл двумя пальцами по припухшему входу. Чанбин всхлипнул, почувствовав прикосновение прохладных пальцев.       — Хочешь, чтобы я помог тебе, хён?       — Ты… — Чанбин не договорил. Горло перехватило спазмом, когда пальцы Сынмина скользнули по чувствительной коже, очерчивая круг, но не проникая внутрь. Просто касаясь. Дразня.       — Что? — Сынмин наклонился ниже, почти касаясь губами поясницы. Его пальцы продолжали легкие, мучительные движения по краю, заставляя Чанбина выгибаться в попытке поймать хоть какое-то проникновение. — Хочешь, чтобы я вошёл? Или хочешь, чтобы я смотрел, как ты делаешь это сам?       — Блять, — Чанбин выдохнул матом. Коротко, сдавленно, в простыню. — Сынмин…       — Я здесь.       Пальцы Сынмина наконец сжались вокруг запястья Чанбина — там, где его собственная рука продолжала двигаться в медленном, мучительном ритме. Он не убирал её. Наоборот — направил. Заставил ускориться.       — Быстрее, — приказал Сынмин тихим, ровным тоном. — Ты так делал в душе? Торопился, да? Боялся, что кто-то войдёт?       Чанбин замотал головой, но пальцы послушались. Движения стали резче, глубже.       — Нет? — Сынмин сжал его запястье сильнее, почти останавливая. — Тогда как? Медленно? Со смазкой, которую купил три месяца назад и прятал от всех в столе?       — Откуда ты… — Чанбин приподнял голову, пытаясь повернуться, но Сынмин надавил ладонью на затылок, утыкая лицом в постель.       — Я всё про тебя знаю, хён, — сказал он просто. — Всё. Давно.       Пальцы снова пришли в движение — теперь уже совместное. Рука Чанбина под направляющей рукой Сынмина двигалась внутри него самого, а Сынмин наблюдал, заворожённый этим зрелищем: как Чанбин раскрывает себя, как подчиняется чужому ритму, как ломается его самоконтроль.       — Ещё, — выдохнул Сынмин. — Добавь ещё палец.       — Я не… — Чанбин задохнулся на полуслове.       — Добавь. Я хочу видеть, как ты берёшь себя тремя пальцами.       Чанбин замер на секунду. А потом подчинился. Медленно, мучительно медленно, он ввёл третий палец. Из горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. Сынмин чувствовал, как дрожат мышцы его спины, как напряжена каждая линия тела.       — Хорошо, — сказал Сынмин. — Замри.       Чанбин замер. Три пальца глубоко внутри, рука Сынмина поверх его запястья, удерживающая в этом положении.       Сынмин потянулся к тюбику, лежащему рядом. Выдавил смазку себе на пальцы — щедро, не жалея. Чанбин закусил губу, слушая хлюпающие липкие звуки за спиной. Он чуть не подавился воздухом, когда два пальца начали медленно проникать в него рядом с его пальцами.       Тесно. Горячо. Невозможно.       Чанбин выгнулся, пытаясь то ли уйти от этого переполняющего ощущения, то ли насадиться глубже. Сынмин не дал ему выбора. Его пальцы двигались медленно, вжимаясь в чувствительную плоть, скользя рядом с пальцами самого Чанбина, раздвигая, растягивая, заставляя привыкать к вдвое большей заполненности.       — Сынмин!       — Тс-с, — выдохнул Сынмин ему в позвоночник. — Терпи. Ты хотел этого. Ты ждал этого.       — Я… — Чанбин не мог выговорить ни слова. Только хриплое дыхание, только дрожь, только то, как его пальцы бессознательно согнулись внутри, встречая сопротивление пальцев Сынмина.       — Не сжимайся, — Сынмин шлёпнул его по ягодице — не больно, скорее для привлечения внимания. — Расслабься. Дыши.       — Ты… издеваешься? — Чанбин повернул голову, открывая залитый потом висок, бешеные глаза, прикушенную до крови губу. — Как я должен… расслабиться, когда…       Он не договорил. Сынмин пошевелил пальцами внутри — совсем чуть-чуть, на миллиметр, но Чанбина выгнуло так, будто его ударило током.              — Когда что? — ласково спросил Сынмин. — Когда я трогаю тебя там, где ты трогаешь себя сам? Когда я чувствую, как твои пальцы дрожат внутри тебя?       Чанбин застонал — громко, уже не сдерживаясь. В голосе, в этом низком вибрирующем звуке, было всё: стыд, желание, долгие месяцы отрицания и эта секундная, оглушительная капитуляция. Сынмин замер, вслушиваясь в этот звук. Впустил его в себя, позволил ему разлиться под кожей, задеть те струны, о существовании которых раньше только догадывался. Губы сами собой растянулись в довольной, почти хищной улыбке, которую Чанбин, к счастью, не мог видеть.       — Ну вот, — выдохнул Сынмин ему в лопатку, целуя влажную от пота кожу. — Вот теперь я слышу тебя по-настоящему.       Он медленно, мучительно медленно вытащил свои пальцы, оставляя Чанбина на грани, дрожащего и пустого. Чанбин выдохнул с хрипом, его собственные пальцы соскользнули наружу. Рука безвольно упала на кровать.       — Нет, — вырвалось у Чанбина раньше, чем он успел подумать. В голосе — отчаяние и мольба. Он приподнял бедра, слепо потянувшись за уходящим теплом, за заполненностью, которую Сынмин только что дал и тут же отнял.       — Тс-с, — Сынмин накрыл его спину своим телом, прижимаясь грудью к мокрой коже. Он почти нависал сверху, шепча на ухо:       — Лежи смирно. Я просто хочу на тебя посмотреть. Хочу запомнить тебя таким.       Он сел на пятки, окидывая Чанбина долгим, изучающим взглядом. Тот лежал, уткнувшись лицом в подушку, но Сынмин видел, как ходят желваки на его скулах, как вздымаются лопатки при каждом рваном вдохе, как мелко дрожат мышцы на бёдрах. Идеальный, выверенный до миллиметра Чанбин, который контролировал себя и пространство вокруг, сейчас был полностью, абсолютно открыт. Сынмин провел ладонями по ягодицам, разводя их в стороны. Чанбин дернулся, но не протестовал.       Кожа вокруг входа была красной, припухшей, блестящей от смазки. Отверстие пульсировало, сжимаясь и разжимаясь в такт бешеному сердцебиению. Сынмин смотрел на это завороженно, чувствуя, как тяжелеет низ живота от осознания: это он сделал с ним. Это он довел его до такого состояния.       Сынмин смотрел. Слишком долго. Слишком пристально. Чанбин под этим взглядом превращался в оголённый нерв — каждое движение воздуха, каждый шорох простыни отдавались дрожью где-то глубоко внутри, там, где его собственные пальцы только что творили эту влажную, горячую магию.       — Если ты не сделаешь что-нибудь прямо сейчас, — голос Чанбина донесся глухой, сдавленный подушкой, пропитанный чем-то средним между угрозой и мольбой, — я тебя убью. А потом воскрешу и убью снова.       Сынмин усмехнулся. Усмешка вышла тихой, почти неслышной, но Чанбин, кажется, почувствовал ее кожей — потому что дернулся, попытался перевернуться. Сынмин снова надавил ладонью на поясницу, фиксируя на месте.       — Лежать, — сказал он. Все так же ровно. Все так же спокойно. — Я еще не насмотрелся.       — Да пошёл ты, — выдохнул Чанбин, но покорно замер. Только кулаки сжались по бокам от в какой-то момент заботливо подложенной подушки, только дыхание стало еще более рваным, сбитым.       Сынмин наклонился. Провел языком по ложбинке позвоночника — от копчика до середины спины, медленно, смакуя солоноватый привкус пота. Чанбин дернулся так, будто его ударило током. Простыня под ним скомкалась в отчаянной хватке.       — Ты… — выдох он не договорил. Слова застряли где-то в горле, превратившись в хриплый стон, когда Сынмин повторил движение. Теперь — ниже. Там, где кожа особенно нежная, где каждый позвонок хочется пересчитать губами.       Сынмин целовал его спину так, будто учил наизусть. Медленно. Вдумчиво. Отмечая, как Чанбин вздрагивает, когда язык касается особенно чувствительных мест. Как его пальцы комкают простыню. Как бедра безвольно приподнимаются в поисках хоть какого-то контакта, хоть какой-то заполненности.       — Красивый хён, — выдохнул Сынмин куда-то в ямочку над копчиком. — Ты даже не представляешь, какой ты красивый сейчас.       Чанбин застонал в подушку. Громко. Отчаянно. Без стыда.       Сынмин выпрямился. Его руки легли на ягодицы Чанбина — сжали, развели в стороны, открывая взгляду все то, что минуты назад сжималось вокруг его пальцев. Вход пульсировал, влажный, раскрытый, готовый.       — Смотри на меня, — сказал Сынмин.       Чанбин повернул голову. Щека вмялась в подушку, глаза блестели, губы были прикушены до красноты. Он смотрел снизу вверх, и в этом взгляде Сынмин увидел все: ярость, отчаяние, желание и что-то еще, чему он пока боялся дать имя.       Сынмин снова ввёл в него пальцы — три, одним движением на всю длину. Чанбин задохнулся. Его тело выгнулось дугой, но Сынмин не дал ему упасть обратно — придержал свободной рукой, прижимая к себе, пока пальцы внутри продолжали медленное, мучительное движение.       — Смотри на меня, — повторил Сынмин. Голос сел, потерял контрольную ровность. — Не отворачивайся. Я хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь на моих пальцах.       — Я не… — Чанбин сглотнул, кадык дернулся. — Я не могу, когда ты смотришь.       — Можешь. Ты всё можешь, хён. Ты просто никогда не пробовал.       Сынмин согнул пальцы внутри, нащупывая ту точку, которую Чанбин явно знал слишком хорошо — потому что его глаза закатились, а из горла вырвался звук, которого Сынмин не слышал никогда. Не стон даже — всхлип. Сорванный, отчаянный, невозможный.       — Здесь? — спросил Сынмин, надавливая снова.       Чанбин не ответил. Его рот открылся в беззвучном стоне, пальцы вцепились в предплечье Сынмина так, что завтра там точно будут синяки. Он двигался навстречу каждому толчку — бессознательно, жадно, уже не контролируя ничего.       — Здесь, — ответил Сынмин сам себе. И начал работать пальцами в этом ритме — глубоко, точно, через раз задевая ту самую точку, от которой Чанбина выкручивало наизнанку.       Чанбин ломался у него в руках. Медленно, красиво, необратимо. Слёзы текли по вискам в волосы, рот беззвучно открывался, грудная клетка ходила ходуном. Он пытался что-то сказать — но из горла вырывались только обрывки звуков, не складывающиеся в слова.       — Эй, — Сынмин наклонился, коснулся губами влажного виска. — Я здесь. Я держу тебя, хён.       — Сынмин… — имя вырвалось хрипом, мольбой, последним вдохом перед тем, как тело Чанбина напряглось, выгнулось до предела и замерло на бесконечную секунду.       А потом его накрыло.       Сынмин видел это впервые в жизни — как Чанбина разбирает на части без единого прикосновения к члену. Как его глаза закатываются, как рот открывается в беззвучном крике, как мышцы внутри сжимаются вокруг пальцев в судорожном, пульсирующем ритме. Как он кончает — долго, сотрясаясь каждой клеткой, заливая простыню под собой.       И всё это время Сынмин смотрел ему в глаза. Не отрываясь. Не мигая. Ловя каждую тень, каждую вспышку, каждую секунду этого падения.       Чанбин обмяк. Рухнул в подушки, тяжело дыша, мокрый от пота, дрожащий крупной дрожью. Пальцы Сынмина всё ещё были внутри — он не убирал их, давая привыкнуть к пустоте постепенно.       — Тише, — шепнул Сынмин, целуя его в плечо. — Я здесь. Я никуда не уйду.       Чанбин не отвечал. Только дышал — часто, поверхностно, всё ещё не веря, что это случилось. Что он позволил этому случиться.       Прошла минута. Две.       Сынмин медленно вытащил пальцы. Чанбин вздрогнул от потери, но не открыл глаз. Сынмин лёг рядом, притянул его к себе — развернул, вжал спиной в свою грудь, обхватил руками поперёк живота. Почувствовал, как бешено колотится сердце Чанбина, как дрожь всё ещё пробегает по телу.       — Хён, как ты? — спросил Сынмин в затылок.       Чанбин молчал долго. Потом его рука нашла ладонь Сынмина, сжала — слабо, но намеренно.       — Жив, — выдохнул он. Голос сел окончательно, сорван в хрип. — Кажется.       Сынмин усмехнулся. Прикусил мочку его уха — легонько, почти невесомо.       — Мы ещё не закончили.       Чанбин замер. Повернул голову, встречаясь с ним взглядом через плечо. В глазах — всё ещё мутная пелена только что пережитого, но сквозь неё уже проступало что-то знакомое. Та самая опасная искра, которую Сынмин так любил.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно.       Чанбин смотрел на него долго. Изучал. Взвешивал. Потом вдруг резко развернулся, опрокидывая Сынмина на спину и нависая сверху.       — Тогда заткнись, — сказал он, наклоняясь. — И дай мне отдышаться хотя бы пять минут.       Сынмин улыбнулся — той самой улыбкой, предназначенной только для них двоих.       — Пять минут, — согласился он. — А потом я покажу тебе, что ещё умеют мои пальцы. И не только.       Чанбин выдохнул ему в губы что-то неразборчивое — то ли ругательство, то ли обещание — и поцеловал сам. Впервые за этот вечер. Впервые по своей воле. Сынмин закрыл глаза и позволил себе просто быть. Чанбин целовал так же, как делал всё остальное — основательно, глубоко, с пугающей концентрацией. Сынмин чувствовал себя объектом исследования, захваченной территорией, которую Чанбин теперь методично изучал, не оставляя ни сантиметра без внимания. Язык Чанбина скользнул по нижней губе, прикусил, потянул. Сынмин выдохнул ему в рот что-то одобрительное и запустил пальцы в мокрые волосы на затылке. Чанбин выгнулся на этот жест, будто кошка, будто всё ещё был в том состоянии полураспада, из которого только начал возвращаться.       — Ты пахнешь, — сказал Чанбин, отрываясь от его губ ровно настолько, чтобы проговорить это в пространство между ними.       — Чем?       — Мной.       Сынмин улыбнулся. Провел ладонью по его спине, задерживаясь на каждом позвонке, спускаясь всё ниже, пока пальцы не легли на ягодицу, сжимая, проверяя реакцию. Чанбин дернулся, но не отстранился. Наоборот — подался ближе, давая понять, что готов ко всему, что последует дальше.       — Пять минут прошло, — напомнил Сынмин.       — Я не считал.       — А я считал.       Чанбин посмотрел на него. В этом взгляде смешалось всё: только что пережитое потрясение, привычный контроль, который пытался вернуться на место, и что-то новое, мягкое, чего Сынмин раньше не видел. Доверие? Неужели?       — Что ты хочешь? — спросил Чанбин. Серьёзно, без тени игры.       — Тебя, — ответил Сынмин так же серьёзно. — Я уже говорил. Всего.       — Это не ответ. Что конкретно ты хочешь сделать со мной прямо сейчас?       Сынмин задумался на секунду. Провёл пальцами по его губам, наблюдая, как Чанбин непроизвольно облизывается, касаясь языка кончиками чужих пальцев.       — Хочу, чтобы ты сел на моё лицо, — сказал он буднично. — А потом хочу трахнуть тебя так, чтобы ты забыл своё имя.       Чанбин моргнул. Пару раз. Его щеки вспыхнули — Сынмин видел это даже в полумраке комнаты, даже при тусклом свете настольной лампы, которая всё ещё работала на столе.       — Ты… — начал Чанбин.       — Что? — Сынмин приподнял бровь. — Слишком откровенно? Хён, я только что держал пальцы у тебя внутри, пока ты кончал. Мы уже прошли стадию намёков.       Чанбин закрыл глаза. Выдохнул. Когда открыл их снова, в них горело что-то опасное, то самое, от чего у Сынмина внутри всё переворачивалось.       — Точно, — сказал Чанбин. — Тогда не двигайся, — приказал он, и голос его уже окреп, налился той самой низкой вибрацией, от которой у Сынмина всегда подкашивались колени. — Ты хотел командовать? Теперь моя очередь.       Сынмин лёг на спину и растерянно моргнул, не ожидая такого поворота. Чанбин уже сидел на нём верхом, нависая тяжёлым, горячим телом, и в его глазах плясали бесы. Это был не тот Чанбин, который жалкие минуты назад разваливался на части от одних только пальцев. Это был Чанбин, который перехватил инициативу и не собирался её отдавать.       — Хён? — осторожно позвал Сынмин.       — Молчи, — Чанбин прижал палец к его губам. — Ты своё наговорил. Теперь слушай меня.       Он медленно потянул вниз спортивные штаны Сынмина — те самые, в которых тот пришёл, только примерно подозревая, чем закончится этот вечер. Член уже стоял, и когда Чанбин сжал его в ладони, Сынмин выдохнул сквозь зубы.       — Ты хотел смотреть, как я кончаю? — спросил Чанбин, двигая рукой в медленном, убийственном ритме. — А я хочу посмотреть на тебя. Хочу увидеть.       Сынмин попытался что-то сказать, но Чанбин наклонился и поцеловал его — жадно, требовательно, кусая губы, не давая и слова вставить. Целуя так, будто хотел забрать себе всё дыхание, все мысли, все возражения.       Когда Чанбин отстранился, Сынмин был красный, растрёпанный, с мутными от желания глазами.       — Ложись на край, — сказал Чанбин, поднимаясь. — И смотри на меня. Не отводи взгляд.       Сынмин подчинился. Передвинулся к краю кровати, лёг на спину, глядя, как Чанбин возится с тюбиком смазки. Как выдавливает её на пальцы, как тянется вниз, к себе за спину, как прикусывает губу, вводя первый палец.       — Ох, — выдохнул Чанбин, запрокидывая голову. — Сука…       Сынмин смотрел завороженно. Чанбин трахал себя пальцами, глядя прямо в глаза, и это было в сто раз откровеннее, чем когда он лежал лицом в подушку. Это было нарочно. Вызов. Демонстрация.       — Быстрее, — попросил Сынмин, не в силах сдерживать дрожь в голосе.       — Не указывай, — Чанбин покачал головой, но пальцы внутри задвигались быстрее. Он застонал — низко, гортанно, не скрывая удовольствия. — Я сам решаю, как быстро.       Сынмин закусил костяшки, чтобы не застонать в ответ. Член пульсировал, упираясь в живот, требуя внимания, но Чанбин запретил себя трогать — значит, нельзя. Игра шла по его правилам.       Чанбин добавил третий палец. Его грудь вздымалась, на лбу выступила испарина, глаза блестели в полумраке. Он смотрел на Сынмина неотрывно, ловя каждую реакцию, каждую судорогу чужого тела.       — Видишь? — выдохнул Чанбин. — Видишь, что ты со мной сделал? Я не могу без тебя. Я готовлю себя для тебя.       — Хён… — Сынмин не выдержал. Слово сорвалось с губ мольбой, стоном, признанием.       — Тихо, — Чанбин вытащил пальцы и шагнул ближе. Встал над Сынмином, нависая, глядя сверху вниз. — Ты хотел, чтобы я сел на твоё лицо?       Сынмин кивнул, не в силах говорить.       — Тогда смотри.       Чанбин медленно опустился. Сначала коленями по бокам от головы Сынмина, потом ниже, пока его пах не оказался прямо над раскрытым ртом. Сынмин видел всё: припухший, влажный вход, мышцы, которые всё ещё пульсировали после пальцев, капельки смазки, блестящие на коже. Он почувствовал член Чанбина, слегка коснувшийся его груди, и выдохнул.       — Язык, — приказал Чанбин.       Сынмин послушался. Коснулся языком — осторожно, пробуя на вкус. Чанбин дёрнулся, выдохнул матом. Его пальцы вцепились в изголовье кровати, костяшки побелели.       — Ещё, — выдохнул он. — Сильнее.       Сынмин облизал его — медленно, со вкусом, вбирая в себя запах и вкус Чанбина, смешанный со смазкой и чем-то ещё, глубоким, телесным, настоящим. Чанбин стонал сверху, раскачиваясь, насаживаясь на его язык всё смелее, всё глубже. Сынмин для удобства развёл ладонями ягодицы.       — Да, — выдохнул Чанбин, запрокидывая голову. — Вот так. Боже, Сынмин…       Сынмин чувствовал, как член упирается ему в грудь, как капает смазка на кожу, как всё его тело вибрирует в такт движениям языка. Он хотел большего. Он хотел чувствовать Чанбина полностью, без остатка.       — Хватит, — вдруг сказал Чанбин, отстраняясь. — Хватит, иначе я сейчас кончу, а я не хочу.       — Чего ты хочешь? — спросил Сынмин хрипло.       Чанбин посмотрел на него сверху вниз. Глаза тёмные, опасные, полные голода.       — Трахни меня, — сказал он просто. — По-настоящему. Я хочу чувствовать тебя внутри.       Сынмин перевернул их в одно движение. Чанбин оказался под ним, разведённые бёдра, раскрытое тело, ожидание в каждой линии. Сынмин навис сверху, глядя на это совершенство, на этого мужчину, который наконец перестал убегать.       — Ты уверен? — спросил он на всякий случай. Хотя знал ответ.       — Если ты сейчас спросишь ещё раз, — выдохнул Чанбин, — я передумаю.       Сынмин не стал спрашивать ещё раз.       Он вошёл медленно — настолько медленно, что Чанбину показалось, будто время растянулось в бесконечную резиновую ленту. Сначала только головка, раздвигающая пульсирующее кольцо мышц. Чанбин выдохнул, запрокидывая голову, открывая линию шеи. Пальцы вцепились в простыню по бокам, натягивая ткань в местах хватки до треска.       Сынмин смотрел, как его член исчезает внутри Чанбина. Медленно, сантиметр за сантиметром Как тело Чанбина принимает его, раскрывается, пульсирует вокруг. Как на лбу выступают капли пота, как вздрагивают ресницы, как прикушена губа до белизны.       — Смотри на меня, — попросил Сынмин. Не приказал — попросил. В голосе не осталось ни игры, ни провокации. Только настоящая, обнажённая потребность.       Чанбин открыл глаза. В них плескалось что-то, от чего у Сынмина перехватило дыхание. Не боль, не страдание — уязвимость. Абсолютная, незащищённая, та, которую Чанбин не показывал никому и никогда.       — Я здесь, — выдохнул Чанбин.       Сынмин вошёл до конца. На секунду они оба замерли — так тесно, так глубоко, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Чанбин дышал часто, мелко, его грудная клетка вздымалась под ладонями Сынмина, которые легли на неё сами собой, без команды. Сердце билось где-то под правой рукой — бешено, громко, в унисон с сердцем Сынмина.       — Ты как? — спросил Сынмин, замирая. Давая привыкнуть, давая время, хотя каждая клетка кричала о необходимости движения.       — Если ты сейчас остановишься, — голос Чанбина сорвался в хрип, — я тебя убью.       Сынмин улыбнулся — той самой улыбкой, предназначенной только им двоим и начал двигаться. Сначала медленно, раскачиваясь, выходя почти до конца и снова погружаясь, каждый раз глубже, каждый раз чувствуя, как Чанбин под ним тает, ломается, теряет контроль. Звуки, которые он издавал, были нечленораздельными — стоны, всхлипы, сбитое дыхание, в котором угадывалось имя Сынмина, но не складывалось в целое слово.       — Громче, — попросил Сынмин, наклоняясь к его уху. — Я хочу слышать тебя, хён.       Чанбин застонал в голос — отчаянно, не сдерживаясь. Его руки вцепились в плечи Сынмина, ногти впились в кожу, оставляя красные полосы. Бёдра приподнимались навстречу каждому толчку, требуя больше, глубже, сильнее.       — Да, — выдыхал Чанбин между стонами. — Да, вот так, пожалуйста, Сынмин, ещё…       Сынмин ускорился. Ритм сбился, стал жадным, почти грубым. Он трахал Чанбина так, как хотел все эти месяцы — без оглядки на приличия, на возраст, на статус. Как единственного мужчину, которого хотел до дрожи в коленях, до потери пульса.       Чанбин кончил первым — просто судорога, просто хриплый выдох, просто то, как его тело сжалось вокруг члена Сынмина в последнем, отчаянном спазме. Но Сынмин чувствовал это каждой клеткой — как рушится последняя стена, как Чанбин падает в пропасть и тянет его за собой. Сынмин кончил следом, уткнувшись лицом в изгиб шеи Чанбина, выдыхая его имя в солоноватую от пота кожу. Мир схлопнулся до размеров этой комнаты, этой кровати, этого тела под ним.       Он не помнил, сколько они так пролежали. Может, минуту. Может, час. Время потеряло значение. Первым пошевелился Чанбин. Его пальцы слабо сжались на затылке Сынмина, погладили влажные волосы.       — Тяжело, слезь, — выдохнул он. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот.       Сынмин перекатился на бок, не разрывая контакта до конца — член выскользнул с влажным звуком, и Чанбин вздрогнул от ощущения пустоты. Сынмин тут же притянул его к себе, вжимая спиной в грудь, накрывая ладонью живот, чувствуя, как под пальцами пульсирует уставшее тело.       — Ты как? — спросил Сынмин в затылок.       Чанбин молчал долго. Его дыхание выравнивалось медленно, сбиваясь на каждом выдохе. Рука нашла ладонь Сынмина, сжала — слабо, но намеренно.       — Жив, — ответил он наконец. — Кажется.       Сынмин усмехнулся. Поцеловал его в плечо, в лопатку, в позвонок — куда дотянулись губы.       — Это был не последний раз, — сказал он. Не спросил. Констатировал.       Чанбин повернул голову, встречаясь с ним взглядом через плечо. В глазах — усталость, удовлетворение и что-то новое. То, чего Сынмин раньше не видел. Мягкость? Нежность?       — Ты так уверен? — спросил Чанбин.       — Абсолютно.       Чанбин смотрел на него долго. Изучал. Взвешивал. Потом его губы дрогнули в тени улыбки.       — Наглый щенок, — выдохнул он.       Сынмин довольно улыбнулся и прикусил мочку его уха.       — Зато твой, — поправил он.       Чанбин ничего не ответил. Просто сильнее сжал его пальцы и закрыл глаза.       Где-то в коридоре хлопнула дверь. За стеной заиграла музыка — соседи вернулись с работы и включили телевизор. Обычная жизнь за пределами этой комнаты продолжалась, не замечая, что здесь только что рухнул и заново собрался целый мир. Сынмин слушал, как бьётся сердце Чанбина, чувствовал, как тепло разливается по телу от их соединённых рук, и думал, что ни за что не отпустит это. Никогда.       Чанбин уснул первым — провалился в сон внезапно, прямо посреди ровного дыхания. Сынмин остался с открытыми глазами, глядя в потолок и чувствуя, как в груди разрастается что-то большое, тёплое, пугающее в своей абсолютности.       Он думал: «Я выиграл». Он думал: «Я проиграл». Он думал: «Мне всё равно».       Потому что в этой игре давно не было победителей и проигравших. Были только двое — Сынмин и Чанбин — и эта кровать, и эта ночь, и всё то, что начнётся утром.

***

      Утром Хёнджин с интересом наблюдал за ними. Он вернулся еще около двух часов ночи, когда Сынмин уже спал, а Чанбин возвращался из душа. Хёнджин, конечно, не был дураком. Он заметил всё: сбитое дыхание Чанбина, влажные после душа волосы, слишком поспешное «он уснул, я не стал будить». И главное — запах. Тот самый, который ни с чем не спутаешь, когда возвращаешься домой не один, а с кем-то, кто остался ночевать в кровати твоего соседа.       Но Хёнджин был Хёнджином. Он лишь хмыкнул, бросил: «Я в душ» — и закрыл за собой дверь, оставляя Чанбина одного в гостиной с чашкой остывшего чая и бешено колотящимся сердцем.       Утром всё повторилось.       Хёнджин сидел за кухонным столом, лениво помешивая кофе, когда из комнаты Чанбина вышел заспанный Сынмин в растянутой футболке, которая явно была не его. Волосы торчали в разные стороны, на шее темнело что-то подозрительное, и он, не глядя на Хёнджина, прошлёпал к кофемашине.       — Доброе утро, — пропел Хёнджин слишком жизнерадостно для девяти утра.       Сынмин замер. Медленно обернулся.       — Доброе, — ответил он осторожно.       Хёнджин улыбнулся своей самой невинной улыбкой — той самой, которая обычно означала «я всё знаю и сейчас буду тебя пытать».       — Водички? Кофе? Свежих сплетен?       Сынмин закатил глаза и вернулся к кофемашине.       — Отвали, Хёнджин.       — Да я просто интересуюсь, — Хёнджин подпёр щеку рукой, наблюдая, как Сынмин возится с кофейными капсулами. — Ты что, ночевал у нас? Я тебя вечером не видел.       — Ага, — Сынмин сделал глоток, надеясь, что кофе придаст ему сил для этого разговора. — Засиделись с хёном, я уснул.       — На кровати хёна?       — А где ещё? На полу?       Хёнджин хмыкнул. Его взгляд скользнул по шее Сынмина, задержался на засосе, который тот даже не пытался прикрыть.       — У тебя там… — Хёнджин выразительно покрутил пальцем у своей шеи. — Комары, наверное, зимой? Злые, крупные. Под сто семьдесят ростом примерно, кудрявенькие.       Сынмин машинально дотронулся до шеи и мысленно выругался. Чанбин, блять.       — Хёнджин, — начал он, но договорить не успел.       В кухню вошёл Чанбин. Тоже заспанный, в домашней футболке, с влажными после душа вьющимися волосами — Сынмин машинально отметил, что в этот раз Чанбин принял душ утром, а не ночью. И вспомнил, почему.       Чанбин замер, увидев их двоих за столом. Перевёл взгляд с Хёнджина на Сынмина и обратно.       — Чего не спите? — спросил он хрипло, наливая себе воды.       — Обсуждаем комаров, — жизнерадостно сообщил Хёнджин. — Зимних. Очень кусачих.       Чанбин поперхнулся водой. Сынмин закрыл лицо ладонью.       — Хёнджин, — голос Чанбина обрёл опасные нотки.       — Что? Я просто делюсь наблюдениями! У Сынмина на шее следы укусов, а ты, хён, кашляешь. Может, сквозняк? Проветрить надо?       — Хван Хёнджин, — Чанбин поставил стакан на стол с глухим стуком.       Хёнджин поднял руки в примирительном жесте, но улыбка на его лице стала только шире.       — Всё-всё, молчу. Я вообще ничего не видел и ничего не знаю. Я просто скромный сосед, который любит по утрам пить кофе и ни во что не вмешиваться, - а потом тихо добавил, - Йени понравятся новости.       С этими словами он эффектно вышел из кухни, прихватив кружку, и через секунду из его комнаты донеслась музыка — слишком громкая для девяти утра, слишком нарочитая.       На кухне повисла тишина. Сынмин допил кофе и повернулся к Чанбину. Тот стоял, прислонившись к холодильнику, и смотрел в окно с выражением человека, который только что осознал, что его личная жизнь перестала быть личной.       — Он знает, — сказал Сынмин.       — Он догадывается, — поправил Чанбин. — Это разные вещи.       — Для Хёнджина — одинаковые.       Чанбин вздохнул. Потёр переносицу — жест, который Сынмин выучил за эти месяцы как признак усталости или замешательства.       — Он не будет распускать язык, — сказал Чанбин. — Хёнджин умеет держать рот на замке, когда надо.       — А когда не надо?       Чанбин посмотрел на него. Взгляд был долгим, изучающим. Сынмин вдруг понял, что они стоят на кухне, в утреннем свете, в обычной домашней одежде, и разговаривают о том, что их только что раскрыли. Как будто это нормально. Как будто они — пара, которая решает бытовые вопросы.       От этого осознания внутри разлилось тепло.       — Ты чего улыбаешься? — спросил Чанбин подозрительно.       — Ничего, — Сынмин поставил кружку в раковину и подошёл ближе. Остановился в опасной близости — так, чтобы чувствовать тепло чужого тела, но не касаться. — Просто думаю, что утро могло быть хуже.       Чанбин прищурился.       — Например?       — Например, Хёнджин мог застать нас вчера, когда ты сидел на моём лице.       Чанбин открыл рот. Закрыл. Его щёки вспыхнули таким ярким румянцем, что Сынмин не выдержал и рассмеялся.       — Ты невыносим, — выдохнул Чанбин.       — Знаю.       — Я пожалею об этом.       — Не пожалеешь.       Сынмин шагнул вперёд, сокращая расстояние до нуля. Прижался грудью к груди Чанбина, чувствуя, как тот замер, как его дыхание сбилось. Поднял руку, провёл пальцами по щеке, очерчивая скулу, спускаясь к подбородку.       — Хёнджин в курсе, — сказал он тихо. — И это значит, что нам больше не нужно прятаться.       — Мы и не прятались.       — Прятались. Ты прятался.       Чанбин закрыл глаза. На секунду — короткую, почти незаметную. Когда открыл их снова, в них не было защиты.       — Я не умею по-другому, — признался он. — Я всегда контролирую. Всегда. А с тобой… С тобой я теряю этот контроль. И это пугает меня больше всего.       Сынмин слушал. Смотрел в эти глаза — тёмные, усталые, честные. И чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, что нельзя было сдержать.       — Я не собираюсь тобой управлять, — сказал он. — Я не хочу забирать твой контроль. Я просто хочу быть рядом, когда ты решишь его отпустить.       Чанбин смотрел на него долго. Очень долго.       Потом его руки легли на талию Сынмина, притягивая ещё ближе, и он поцеловал его — медленно, осторожно, будто пробуя на вкус утро и этот разговор, и всё, что между ними было.       — Чёрт бы тебя побрал, Ким Сынмин, — выдохнул Чанбин ему в губы.       — Уже, — ответил Сынмин. — Давно.       Из комнаты Хёнджина всё ещё доносилась музыка. Где-то в коридоре зашумел лифт. Начинался обычный день. Но для них двоих этот день был первым, когда они встретили утро вместе.