Ты меня не поймаешь

Платье лежало на кресле — творение Тиори, лучшего модельера Фонтейна. Шёлк цвета морской волны, серебряная вышивка по лифу, шлейф, струящийся, как вода в каналах. К нему прилагались длинные перчатки из тончайшей лайки, расшитые мелкими жемчужинами, и туфельки на невысоком каблуке — Фурина не любила высокие, они мешали двигаться на сцене. Она провела пальцами по ткани. Прохладная, гладкая, как стекло. Пятьсот лет она выходила на сцену в разных нарядах, но это платье было особенным. Не потому, что его сшила сама Тиори, и не потому, что оно стоило целое состояние. Просто оно могло стать последним. Мысль была холодной и липкой, и Фурина отогнала её, как отгоняют назойливую муху. Она надела платье — осторожно, как доспех перед битвой. Шёлк скользнул по коже, обнял фигуру. Крючки на спине предательски не поддавались. Тиори, как всегда, сделала застёжку слишком тугой — «чтобы ни одна складка не пошла волной», говорила она на каждой примерке. Фурина чертыхнулась сквозь зубы, пытаясь дотянуться, но пальцы соскальзывали. Бесполезно. В дверь постучали — два коротких удара. Она узнала эту манеру: так стучал только один человек во всём Дворце. На миг ее охватила тревога. Ведь если это тот человек о котором она думает, то есть шанс, что она не успеет исполнить арию в последний раз. Но помощь ей в любом случае была необходима. Фурина сделала глубокий вдох. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь. — И если это не тот, кто умеет застёгивать крючки, я буду разочарована. Дверь открылась, и в зеркале она увидела Ризли. Он остановился на пороге, явно не ожидая застать её в столь незавершённом туалете. — Прошу прощения. — Он сделал шаг назад. — Я не хотел мешать. Зайду позже. — Нет-нет, стойте. — Она махнула рукой. — Вы посланы мне судьбой. Или, по крайней мере, хорошим чувством времени. Помогите мне с этой проклятой застёжкой. Тиори, дай ей здоровья, считает, что актрисы должны страдать. Он помедлил секунду, но всё-таки подошёл. В зеркале Фурина видела, как он остановился у неё за спиной, оценивая масштаб бедствия. Его пальцы коснулись первого крючка — движения были точными, уверенными. Не как у человека, который впервые имеет дело с женским платьем, а как у того, кто привык работать с мелкими деталями. Но и эти же пальцы могли сомкнуться на ее шее, нажать на курок револьвера или всадить нож под сердце. — Вы удивительно ловко управляетесь с крючками, — заметила она. — Признайтесь, Герцог, вы втайне подрабатываете горничной? — Только по четвергам, — ответил он, не отрываясь от застёжки. — В остальные дни я управляю тюрьмой. — И как, сложнее, чем женское платье? — Примерно одинаково. И там и там главное — не пропустить ни одной детали, иначе всё развалится. Фурина усмехнулась, тревога начинала отступать. Ризли вообще редко шутил — во всяком случае, в её присутствии. Возможно, он был в хорошем расположении духа. Или просто пытался её отвлечь. Она была благодарна за это: напряжение последних дней скручивало внутренности в тугой узел, и любая передышка была на вес золота. — Вы пришли по делу? — спросила она, когда он добрался до середины спины. — Или просто решили проведать старую актрису? — Вы не старая. И да, по делу. Клоринда просила уточнить кое-какие детали по охране на балу. Она сейчас занята — проверяет посты в театре, — поэтому послала меня. — И вы, вместо того чтобы послать записку, пришли лично? Как галантно. — Я решил, что это хороший повод размять ноги. — Он застегнул очередной крючок. — К тому же, есть разговор, который лучше вести с глазу на глаз. Фурина напряглась. — Звучит зловеще. — Ничего зловещего. Просто Клоринда попросила меня присмотреть за вами на балу. После исчезновения Ламбера и угроз Лорана вы — главная мишень. Я буду рядом, если что-то случится. — Вы теперь мой телохранитель? — На время бала — да. — Он встретил её взгляд в зеркале. — Вам не нравится? — Мне не нравится быть мишенью. — Она чуть помолчала. — Но я ценю вашу заботу. И заботу Клоринды. Просто я не привыкла, чтобы меня охраняли. Пятьсот лет я сама о себе заботилась. — Пятьсот лет вы были Архонтом. Теперь вы — человек. А людей нужно защищать. — Вы говорите как солдат. — Я и есть солдат. В некотором роде. Он застегнул последний крючок и отступил на шаг. Фурина повернулась, провела ладонями по лифу. Платье сидело идеально — как вторая кожа. — Спасибо. — Она посмотрела на него. — Так что за детали по охране? — Рассадка гостей. Клоринда хочет убедиться, что в вашей ложе не будет посторонних. Только те, кого вы одобрите лично. Она просила список. — Список короткий. Навия, Клоринда, вы... — она задумалась, — и, пожалуй, Невиллет, если он сможет вырваться из президиума. — Он постарается. — Ризли взял со столика фуражку. — Я передам Клоринде. — Постойте. — Фурина остановила его жестом. — Раз уж вы здесь и спасли меня от унижения перед зеркалом, скажите честно: как вам платье? Ризли посмотрел на неё. Потом на платье. Потом снова на неё. В его взгляде не было ни лести, ни оценивающего прищура — просто спокойное внимание. — Оно прекрасно, — сказал он. — Тиори превзошла себя. Но дело не в платье. — А в чём? — В том, кто его носит. Вы можете выйти в мешковине, и зал всё равно будет аплодировать. Потому что вы — это вы. Не актриса, не бывший Архонт, а та девушка, которая пятьсот лет держала этот город на своих плечах. И продолжает держать. Фурина моргнула. Комплимент был неожиданным — и, кажется, искренним. Она не знала, что ответить. За пять веков она слышала тысячи комплиментов, но этот прозвучал иначе. Без притворства. Без расчёта. — Вы сегодня на удивление любезны, Герцог. С чего бы? — Просто хорошее настроение. — Он чуть улыбнулся. — К тому же я редко вижу вас перед выходом. Обычно вы уже на сцене, и я смотрю из зала. А здесь, в гардеробной, вы... настоящая. — Настоящая? — Она приподняла бровь. — Что вы имеете в виду? — На сцене вы играете роль. Даже когда выходите как Фурина, это всё равно роль — роль бывшего Архонта, роль актрисы, роль публичной фигуры. А здесь, перед зеркалом, когда вы чертыхаетесь из-за крючков и спорите с портнихой, вы — просто вы. Без маски. Фурина не нашлась с ответом. Он был прав. Пятьсот лет она носила маски. И теперь, когда одна из них чуть сползла, это заметил именно он. Человек, которого она знала меньше года и с которым её связывали скорее деловые отношения, чем дружба. И всё же он увидел то, что она прятала от всех. — Значит, на балу вы будете моей тенью? — спросила она, возвращая разговор в более безопасное русло. — Скорее, ангелом-хранителем. — Он надел фуражку. — Я буду рядом, но не буду мешать. Если кто-то попытается к вам приблизиться, я это увижу. Если попытается напасть — остановлю. Всё остальное — как обычно. — А если нападёт тот, кому я доверяю? Ризли посмотрел на неё долгим взглядом. — Тогда вам придётся положиться на моё чутьё. Я обещаю, что не подведу. Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Фурина осталась одна. Она повернулась к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Девушка в зеркале была в роскошном платье, но без маски. Впервые за долгое время. Мысли начали кружиться в голове. Одна сменяла другую. Еще вчера она обвиняла Ризли в причастности к убийствам, но сегодня. Сегодня он показался другим, живым, настоящим. Может это была маска? Все в этом мире носят маски. "Может, Навия права и у меня уже паранойя? Я допустила его в ложу, хотя могла не называть его имя. Но с другой стороны — это вызвало бы вопросы." --- Невиллет стоял перед зеркалом в своих покоях — высоким, в резной раме из тёмного дерева, — и пытался застегнуть манжеты. Пальцы не слушались. Они скользили по гладким пуговицам, срывались, и он ловил себя на том, что уже в третий раз принимается за одно и то же простое движение, которое обычно выполнял машинально, не глядя. Сегодня оно требовало усилий. Сегодня всё требовало усилий. Он поднял глаза и встретился взглядом со своим отражением. Из зеркала на него смотрел человек с серым лицом и тёмными кругами под глазами — такие бывают у заключённых, которые слишком долго ждут приговора. Он почти не узнавал себя. За последние недели он похудел — сюртук сидел свободнее, чем обычно, — а морщины у переносицы, которые раньше разглаживались во сне, теперь, казалось, впечатались в кожу навсегда. Он выглядел как человек, который носит в себе что-то тяжёлое и не может выпустить. Тревога не уходила. Она не была острой, как в ночь после визита Лорана, — нет, теперь она стала хронической, фоновой, как гул далёкого водопада. Он привык к ней, как привыкают к боли в суставе, и уже не замечал, что она с ним постоянно. Замечал только в такие моменты, как сейчас, когда простейшее действие — застегнуть пуговицу — вдруг становилось испытанием. До бала оставалось два дня. Два дня до момента, когда всё решится. В Золотом зале соберутся три сотни гостей, и среди них — каждый, кто был ему дорог. Фурина выйдет на сцену и споёт свою арию — он знал, что она будет великолепна, даже если это станет её последним выходом. Клоринда займёт пост у восточного крыла, положив руку на револьвер. Навия будет стоять у колонны в партере, сканируя толпу своим цепким взглядом. Ризли... Он будет рядом, но одновременно далеко. Невиллет снова опустил взгляд на манжеты. Одна пуговица всё ещё болталась незастёгнутой. Он попытался снова — и опять промахнулся. Пальцы дрожали — не от страха, а от истощения. Он не спал нормально уже неделю. Два-три часа за ночь, урывками, и то только когда Ризли заставлял его лечь и держал за руку, пока он не проваливался в забытьё. — Ты опять застыл. Голос Ризли раздался от двери. Невиллет не слышал, как он вошёл, — впрочем, Ризли вообще умел двигаться бесшумно, когда хотел. Герцог смотрел на него с тем выражением, которое Невиллет про себя называл «терпеливая тревога»: брови чуть сведены, губы плотно сжаты, но в глазах — не упрёк, а забота, которую он не умел выражать словами. — Я просто задумался. — Ты думаешь уже третий день подряд. Это начинает меня пугать. Ризли бросил сюртук на кресло у двери и подошёл. Не обогнул, не остановился на расстоянии — подошёл вплотную, как подходил только когда они были одни. Его руки легли на плечи Невиллета, скользнули вниз по предплечьям, обхватили за талию — движение медленное, тягучее, словно он не просто обнимал, а обволакивал теплом. Он прижался грудью к его спине и опустил подбородок на плечо. Невиллет почувствовал его дыхание на своей щеке — ровное, спокойное. Ризли дышал так, будто хотел передать ему частицу своего спокойствия через воздух. — Расскажи мне, — сказал он тихо. Невиллет закрыл глаза. Веки были тяжёлыми, как будто к ним подвесили гири. В темноте под веками тревога стала чуть тише — не ушла, но отступила на периферию. Тепло тела Ризли просачивалось сквозь ткань сюртука, и он чувствовал, как напряжённые мышцы спины понемногу отпускает. Не до конца, но достаточно, чтобы он смог дышать глубже. — Я боюсь, — сказал он. — Не за себя. За тебя, за Фурину, за Клоринду, за Навию. За всех, кто будет в этом зале. Лоран где-то рядом. Он был в театре, он был в моём кабинете. Он играет с нами. И я не знаю, где он ударит. Он говорил, не открывая глаз, и каждое слово давалось с трудом — как будто он вытаскивал их из вязкой трясины. Ризли слушал, не перебивая. Его руки лежали на животе Невиллета, большие пальцы вычерчивали медленные круги по ткани сюртука — жест, который он перенял у него же, сам того не замечая. Так Невиллет гладил его по спине, когда Ризли снились кошмары о трюме. — У него есть план, — сказал Ризли. — У нас тоже есть план. И наш план лучше, потому что мы действуем вместе. Невиллет открыл глаза. В зеркале он увидел их двоих. Ризли, прижавшийся к нему со спины, — высокий, широкоплечий. И себя — бледного, с залёгшими тенями под глазами, но уже не такого напряжённого. Их отражения сливались в одно целое. Две головы на разных уровнях, две пары плеч, два человека, которые за последние месяцы стали друг для друга больше, чем союзниками. — А если наш план — это то, на что он и рассчитывает? — спросил Невиллет, глядя на Ризли через зеркало. — Что, если он хочет, чтобы мы собрали всех в одном месте? Чтобы мы думали, что контролируем ситуацию, а на самом деле играем по его правилам? Ризли помолчал. Невиллет чувствовал, как его грудная клетка поднимается и опускается в такт дыханию — медленно, размеренно. Потом руки Ризли чуть сжались, притягивая его ближе. — Тогда мы изменим правила, — сказал он. — Мы не можем отменить бал. Но мы можем быть готовы к любому сценарию. Клоринда расставила людей. Я буду рядом с Фуриной — она попросила меня присмотреть за ней. Навия будет среди гостей. Ты будешь на виду. Если Лоран попытается нанести удар, он наткнётся на нас всех. — Ты будешь рядом с Фуриной? — Невиллет чуть нахмурился. — Почему ты? — Потому что я могу быстро отреагировать. И потому что я не верю, что Лоран нападёт на неё напрямую. Я буду рядом и смогу заметить это раньше, чем кто-либо другой. Невиллет повернулся в его руках — медленно, не разрывая объятия. Теперь они стояли лицом к лицу. Он поднял глаза и встретился взглядом с Ризли. Тот смотрел на него — без страха, без сомнения. В его серых глазах было что-то, что Невиллет редко видел у других людей: спокойная, непоколебимая уверенность. Не в себе — в них. В том, что они справятся. — Будь осторожен, — сказал Невиллет. Голос прозвучал глухо. — Ты тоже. Ризли поднял руку и коснулся его щеки. Кончики пальцев прошлись по скуле, спустились к подбородку, остановились. Жест был интимным, принадлежащим только им. Он наклонился и поцеловал Невиллета в висок — туда, где пульсировала жилка и где тревога, казалось, свила себе гнездо. — Мы справимся, — прошептал он. Невиллет не ответил. Он положил руки на плечи Ризли, чувствуя под ладонями твёрдые мышцы и тепло тела, голова же покоялась на его груди. Они стояли так минуту — двое перед зеркалом, которое отражало их как единое целое. Тишина в комнате была не гнетущей, а уютной — такой, какая бывает только когда двое знают друг друга достаточно, чтобы не нуждаться в словах. Потом Ризли чуть отстранился и посмотрел на манжеты Невиллета. — Ты так и не застегнул их, — заметил он. — Не смог. Пальцы не слушаются. — Давай я. Ризли взял его за запястье — бережно, как берут хрупкую вещь. Его пальцы ловко справились с пуговицей за пару секунд. Закончив, он не отпустил руки Невиллета — просто держал их в своих, поглаживая костяшки большими пальцами. — Тебе нужно поесть, — сказал он. — И поспать. Хотя бы пару часов. — Я не усну. — Уснёшь. Я буду рядом. Невиллет посмотрел на их переплетённые пальцы. На свои руки — руки Судьи, которые подписывали приговоры, — и на руки Ризли, которые держали его сейчас с той же уверенностью, с какой держали оружие. Он вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком — не от страха, а от благодарности. За то, что этот человек был здесь. За то, что не уходил, даже когда было трудно. Он потянул Невиллета за руку, уводя его от зеркала. Их отражения на мгновение задержались в стекле — две фигуры, которые отдалялись, но оставались вместе, — а потом растаяли, уступив место пустой комнате, залитой мягким светом канделябров. --- — Мне нужно с тобой поговорить. Навия закрыла дверь штаба и прислонилась к ней спиной. Клоринда сидела за столом, разбирая сводки наблюдения, и при звуке её голоса подняла голову. Что-то в тоне подруги заставило её отложить бумаги — не бросить, а именно отложить, аккуратно, как откладывают дело, требующее полного внимания. — О Ризли? — спросила она. — И о нём тоже. — Навия прошла к столу, но садиться не стала. Остановилась напротив, упёрлась ладонями в столешницу. В свете единственной лампы её лицо казалось бледнее обычного. — Фурина вчера высказала мне то, о чём я сама думаю эти два дня. Она считает, что Герцог что-то скрывает. И я не могу её винить. Слишком много странностей. Клоринда откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы левой руки, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались. — Я слушаю. — Его алиби. — Навия выпрямилась и начала расхаживать по комнате — привычка, которая появлялась у неё, когда она выстраивала логическую цепочку. — Первые пять убийств — Дюбуа, Лефевр, Моро, Дюваль, Бертран. В ночь каждого из них Ризли, согласно журналам, находился в Крепости. Подтверждают это надзиратели, которые от него зависят, и заключённые, которые его боятся. Ни одного независимого свидетеля. Это удобно. Слишком удобно. — Я знаю эту песню. — Клоринда покачала головой. — Ты уже говорила мне об этом. И я отвечу то же, что и в прошлый раз: на убийство Леклерк у него алиби, которое не зависит от надзирателей. Мы все были в том особняке — я, ты, Невиллет, Фурина. Мы устроили засаду, но убийца всё равно проник внутрь. Ризли всё время был у меня на глазах. Он не мог этого сделать. — Он не мог, — согласилась Навия. — А Невиллет? Клоринда замерла. Карандаш, который она снова взяла со стола, хрустнул в пальцах — она сжала его сильнее, чем собиралась. — Ты хочешь сказать... — Я хочу сказать, что мы должны рассмотреть все варианты. — Навия остановилась у карты, висевшей на стене, ткнула пальцем в красную булавку, обозначавшую Дворец Мермония. — Посмотри на Судью, Клоринда. Посмотри на него не как на начальника, не как на друга, не как на человека, которому мы обязаны подчиняться. Посмотри на него как на подозреваемого. — Невиллет не может быть подозреваемым, — твёрдо сказала Клоринда. — Он Верховный Судья. Он посвятил жизнь закону. Если ты начнёшь копать под него... — Я не копаю. Я анализирую факты. — Навия обернулась через плечо. — Факт первый: его поведение. Ты видела его сегодня утром. Он не спит уже которую ночь, он стал резким, он вздрагивает от каждого стука. Мы объясняем это тревогой за близких, страхом перед Лораном. Но что, если это не тревога, а страх разоблачения? Что, если он знает, что на балу что-то вскроется, и боится этого? Он никогда не показывал эмоций. А тут такое. — Это не доказательство, это домысел. — Факт второй: он затягивает расследование. — Навия начала загибать пальцы. — Дело попечителей не сдвинулось с мёртвой точки, хотя у нас есть связи, есть улики, есть показания Дюпона, есть списки Лорана. Ты сама говорила: Невиллет приказал приостановить несколько допросов. Он не дал хода запросу в Ли Юэ. Почему? — Он объяснил это тем, что обвинение должно быть безупречным, — медленно произнесла Клоринда. — Что любая ошибка позволит убийце уйти. — Удобное объяснение. Но что, если он не хочет, чтобы убийцу нашли? Что, если он знает, кто это, и покрывает его? Или — что, если он сам и есть убийца? Клоринда встала из-за стола. Её лицо оставалось спокойным, но глаза сузились — признак того, что она всерьёз обдумывает услышанное. — Если ты обвиняешь Верховного Судью в шести убийствах, у тебя должен быть мотив. — У меня нет мотива, — призналась Навия. — Но у меня есть возможности. Факт третий: доступ. Невиллет был на каждом месте преступления. Он возглавлял осмотр, он изымал улики, он опрашивал свидетелей. Он мог уничтожить любую зацепку, подменить любой протокол. Никто не проверяет Судью. Никто не задаёт ему вопросов. Если бы он захотел направить нас по ложному следу, мы бы этого даже не заметили. Она повернулась к Клоринде и посмотрела ей прямо в глаза. — Факт четвёртый: алиби. На убийство Леклерк у него, как и у Ризли, алиби — он был с нами в особняке. Но на Лекока — нет. Когда тело выловили из канала, Невиллет был в Дворце, мадам Клер это подтвердила. Но Лекока убили раньше, а потом бросили в воду. Где был Судья в ночь перед обнаружением? Он работал в кабинете. Один. Никто не может подтвердить, что он не выходил. А Барнье? Его убили после того, как мы сняли показания. Невиллет знал о них. Знал, что Барнье может связать Лорана с похищением. Что, если Судья решил убрать свидетеля, пока тот не сказал лишнего? Клоринда молчала. Она стояла у стола, опустив голову, и карандаш в её пальцах медленно вращался — единственное движение в застывшей комнате. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — спросила она наконец. — Если ты права, то человек, который возглавляет всё расследование, — и есть убийца. Тот самый, кого мы ищем. — Я не говорю, что я права. Я говорю, что мы не можем исключать эту возможность. — Навия подошла ближе. — Посмотри на это с другой стороны. Если мы исключим Невиллета из списка подозреваемых только потому, что он наш друг и начальник, мы можем пропустить настоящего преступника. А если он и есть преступник, то на балу у него будут развязаны руки. Он будет в президиуме, над всеми, и ни один жандарм не посмеет его остановить. Ему будет достаточно выстрелить и человек мёртв. Клоринда подняла глаза. В них не было ни страха, ни гнева — только холодный, расчётливый анализ. — Я знаю Ризли много лет, — сказала она. — Он мой друг. Я не верю, что он способен на убийство невинных. Но Невиллет... — она замялась. — Его поведение в последнее время трудно объяснить одной усталостью. Я тоже это замечала. Просто не хотела признавать. — Значит, мы должны следить за обоими, — сказала Навия. — На балу я возьму на себя Невиллета. Ты — Ризли. Если кто-то из них сделает подозрительное движение, мы это увидим. — Согласна. — Клоринда кивнула. — И ещё: я попросила Ризли присмотреть за Фуриной во время бала. Он согласился. Это даст нам возможность наблюдать за ним, не вызывая подозрений. Он будет думать, что охраняет её, а на самом деле будет под нашим наблюдением. — Хорошо. Тогда расставим позиции. — Навия взяла со стола схему театра и развернула её. — Я буду в партере, у колонны, откуда видно и сцену, и президиум. Ты — у восточного крыла. Фурина на сцене, Ризли рядом с ней, Невиллет — в президиуме. Если кто-то попытается нанести удар, мы окажемся между ним и целью. — До бала два дня, — сказала Клоринда. — Будем готовы. Она взяла карандаш — тот самый, что сломала, — и аккуратно положила его в ящик стола. Навия свернула схему и убрала в карман. Две девушки обменялись короткими взглядами — не тревожными, а сосредоточенными. Они знали, что делают. И знали, что права на ошибку у них нет. --- Оперный театр Эпиклез встретил их тишиной — той особенной, какая бывает в пустых залах, где каждый звук множится и отражается от стен, создавая иллюзию, будто в темноте кто-то дышит. Гирлянды из живых роз свисали с балконов, источая приторный аромат, который смешивался с запахом свечного воска и старого бархата. Люстры не горели — только редкие масляные лампы на стенах отбрасывали дрожащие жёлтые круги, и тени от кресел партера казались скорчившимися фигурами, застывшими в немом ожидании. Невиллет остановился в центре зала. Его каблуки цокнули по паркету, и звук разнёсся под сводами, вернувшись троекратным эхом — цок, цок, цок, — как будто кто-то невидимый передразнивал его. — Пусто, — сказал Ризли. Его голос прозвучал глухо, безжизненно, поглощённый бархатом портьер. — Пусто, — повторил Невиллет на выдохе. Слово повисло в воздухе, и ему вдруг показалось, что тишина после него стала ещё глубже. Он отогнал это ощущение — глупости, нервы. Просто нервы. Они обошли периметр. Клоринда проверяла посты у восточного крыла — её шаги ещё слышались где-то вдалеке, размеренные и уверенные, — а они двинулись вдоль рядов, заглядывая в каждый тёмный угол. Служебные входы были заперты. Окна закрыты. Всё на месте. — Осталась ложа Фурины, — сказала Клоринда, появляясь из бокового прохода. — Я проверю восточное крыло, встретимся у главного входа. Она ушла, и её шаги затихли в лабиринте коридоров. Невиллет и Ризли остались вдвоём в огромном пустом зале. Они поднялись по лестнице на второй ярус. Ступени скрипели под ногами — не просто скрипели, а пели, и каждый звук отдавался в позвоночнике неприятной дрожью. Ризли шёл первым, держа лампу на вытянутой руке. Свет плясал по стенам, и тени метались, как живые, заставляя оба сердца биться быстрее, чем хотелось бы. В ложе номер семь, обитой бархатом цвета красного вина, было тихо. Слишком тихо. Воздух здесь был холоднее, чем в коридоре — холод просачивался сквозь щели в стенах и оседал на коже липкой изморозью. Невиллет шагнул внутрь — и замер. На бархатном подлокотнике кресла лежал конверт. Белый, без подписи. Идеально ровный.. Как будто его положили сюда секунду назад. Ризли взял его — медленно, словно ожидая ловушки, — и развернул. Внутри оказался лист бумаги. Синие чернила, каллиграфический почерк. Несколько строк. « Я сделал Вам предложение, вы отказались от него, бал состоится. И я буду там. Ждать в самом тёмном углу театра с заряженным пистолетом. Л.» Невиллет сжал лист в пальцах. Бумага была холодной. Ризли взял записку, пробежал глазами. Лицо его осталось бесстрастным, но пальцы, державшие лист, побелели. — Он был здесь, — сказал Ризли. — Только что. В этот момент в зале, под сводами, раздался звук. Одинокая нота — низкая, вибрирующая, — вырвалась из темноты и поплыла под куполом. За ней вторая. Третья. Механический рояль на сцене, который настраивали для бала, вдруг сам собой заиграл первые аккорды арии «Прощание Архонта». Мелодия была чистой и жуткой в своей неуместности, искажённой эхом пустого зала. Невиллет бросился к барьеру ложи. Из-за темноты нечего не было видно. За роялем — никого. Клавиши будто двигались сами, опускались и поднимались в безумном ритме, как будто невидимые пальцы терзали их. Свет единственной лампы над сценой замерцал, тени заплясали по стенам, и на мгновение ему показалось, что в креслах партера кто-то сидит — неподвижные фигуры, застывшие в ожидании. Ризли уже бежал к лестнице, перепрыгивая через ступени. Невиллет — за ним. Его сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Когда они ворвались в зал, музыка оборвалась на полуноте — резко, как будто кто-то захлопнул крышку рояля. Тишина навалилась оглушающей волной. Только лёгкий запах — сладковатый, древесный — витал в воздухе. Сигары из Ли Юэ. На клавиатуре рояля лежала ещё одна записка, придавленная подсвечником. Всего два слова: «Я буду ждать Вас». И в этот момент где-то на балконе, над их головами, раздался звук — медленные, размеренные шаги. Кто-то шёл вдоль ряда пустых лож. Шаги затихли. А потом — тихий, едва различимый смех, который эхом прокатился под куполом и растворился, оставив после себя только холод и густую, удушающую тьму.