С Днём Святого Валентина, Пингвин

      Четырнадцатое февраля оказалось дрянным днем.       Нил понял это ровно в тот момент, когда Эндрю, стоя посреди их гостиной в Колумбии, лениво обвел взглядом упаковку дешевого шоколада в форме сердца, которую Нил предусмотрительно спрятал за спину.       — Сладости, – констатировал Эндрю тоном, каким обычно говорят о трупах.       — Это не мне, – соврал Нил.       Эндрю моргнул. Один раз. Медленно.       — Кому?       Нил вздохнул и выложил шоколад на журнальный столик поверх стопки старых газет. Он понятия не имел, зачем вообще купил эту дрянь. Наверное, потому что в супермаркете у кассы стояли коробки, а кассирша с розовыми косичками так улыбалась, словно от количества проданного сахара зависела ее жизнь. Нил дрогнул. Это была слабость.       — Элисон говорила, что в такой день принято дарить… ну, это.       — Ты слушаешь Элисон.       — Иногда.       Эндрю скептически приподнял бровь. Нил пожал плечами.       — Ладно. Забудь. Просто съедим это. Ты любишь молочный.       — Я люблю апельсиновую газировку, — поправил Эндрю. — Шоколад — это липкая гадость, от которой вяжет рот.       — Значит, будешь смотреть, как ем я.       Эндрю не ответил. Вместо этого он подошел к вешалке у двери, снял свою неизменную ветровку и натянул ее поверх футболки. На улице было холодно, но Эндрю, кажется, вообще не чувствовал температуры иначе, как через сигаретный дым.       — Одевайся, — бросил он через плечо.       — Куда?       — В люди.       Это прозвучало как угроза.

***

      Торговый центр оказался именно таким, каким Нил его и ожидал: переполненным, шумным и пахнущим попкорном с нотками дешевых духов. Красные и розовые сердечки висели под потолком, создавая иллюзию того, что кто-то очень старательно пытался замаскировать серость февраля.       Нил шел чуть позади Эндрю, привычно сканируя толпу. Людей было слишком много. Дети орали, парочки держались за руки, продавцы в киосках зазывали купить «последний шанс на любовь».       Эндрю, как и следовало ожидать, надел наушники.       Нил видел это уже сотню раз: мир для Эндрю Миньярда превращался в фильм без звука, когда провода от айпода тянулись к карману его джинсов. Белый кабель вился по шее, и Эндрю шел сквозь толпу с таким видом, будто ее не существовало. Люди расступались. Не потому, что он был страшным или агрессивным, а потому что от него исходила вибрация «не тронь меня», которую считывали даже самые тупые представители вида Homo Sapiens.       Нил не мешал. Он просто держался рядом, иногда касаясь локтем локтя Эндрю, чтобы тот знал: он рядом.       Они бесцельно прошли мимо фуд-корта, миновали отдел с электроникой и вышли в галерею с сувенирами. Там стоял огромный стенд с мягкими игрушками. Розовые зайцы, красные мишки, кучка облезлых единорогов и – совершенно нелепый, выбивающийся из всей этой вульгарной эстетики — – пингвин.       Огромный. Наполовину с Нила ростом. Дурацкий. С синей спиной, белым пузом и круглыми глазами-бусинками, в которых застыло выражение вечного философского спокойствия.       Нил фыркнул.       — Смотри, — он ткнул локтем в бок Эндрю. — Твой брат-близнец.       Эндрю даже не повернул головы.       — Остроумно.       — Серьезно, — Нил не унимался. — Посмотри на это лицо. Оно такое же… никакое. Если посадить его в машину, он будет молчать лучше тебя.       Эндрю остановился.       Он медленно повернул голову, снял один наушник и уставился на пингвина. Тот таращился в ответ своими черными бусинами. Между ними словно пробежала искра взаимопонимания.       — Заткнись, — сказал Эндрю пингвину.       Пингвин молчал. Эндрю, кажется, остался доволен.       — Видишь? — Нил уже почти смеялся. — Идеально. Надо купить.       — Не надо. — Надо. Будет третьим в нашей семье. Будешь с ним в домино резаться, когда я на выездах.       Эндрю снова надел наушник и пошел дальше, даже не взглянув на ценник. Нил хмыкнул и поплелся за ним, мысленно попрощавшись с пингвином.       Они прошли еще метров двадцать, когда Нил заметил, что Эндрю остановился у ларька с апельсиновым фрешем. Ну, технически, там продавали соки, но Эндрю смотрел именно на апельсины. Нил встал рядом, ожидая.       Прошло три минуты.       — Эндрю?       Молчание.       — Эндрю, ты в порядке?       — Жди здесь.       Эндрю развернулся и быстрым шагом ушел обратно, в сторону галереи с игрушками. Нил моргнул. В голове пронеслась тысяча мыслей: от «он забыл зажигалку» до «там кто-то слишком пристально на меня смотрел, и Эндрю пошел разбираться».       Нил дернулся было следом, но потом вспомнил слова «жди здесь» и замер. Если Эндрю сказал ждать, значит, жди. Это был не приказ. Это было условие.       Нил прислонился к стене и принялся наблюдать за людьми.       Эндрю вернулся через семь минут.       В руках он нес того самого пингвина. Огромного, дурацкого, с черными глазами-пуговицами. Игрушка была зажата под мышкой, и Эндрю тащил ее с таким видом, будто это боевое оружие, конфискованное у противника.       Нил открыл рот.       И закрыл.       Снова открыл.       — Ты…       — Заткнись.       — Купил пингвина.       — Я уже сказал заткнуться.       Нил не заткнулся. Вместо этого он расплылся в той самой улыбке, которую Эндрю называл «лисьей» — хитрой, довольной и совершенно неконтролируемой.       — Эндрю Миньярд купил плюшевую игрушку.       — В нее можно стрелять.       — Что?       — Если достанет своим философским видом, — Эндрю сунул пингвина Нилу в руки. — Буду использовать как мишень на заднем дворе.       Пингвин оказался мягким. Неожиданно мягким. Нил прижал его к груди и почувствовал, как внутри разливается что-то теплое и совершенно неуместное для бывшего беглеца, который должен ненавидеть любые привязанности.       — Спасибо, – сказал Нил тихо.       Эндрю уже снова надел наушники и шел к выходу, но на долю секунды замедлил шаг. Ровно настолько, чтобы Нил понял: «спасибо» принято.

***

      Дома Нил водрузил пингвина на их кровать.       Эндрю, проходя мимо, бросил короткий взгляд, но ничего не сказал. Он вообще ничего не говорил до самого вечера: сидел на подоконнике, курил в форточку и листал какую-то старую книгу.       Нил читал на диване, то и дело поглядывая на пингвина. Тот сидел на подушке Эндрю, подперев собой стену, и действительно смотрел с таким видом, будто знал все тайны мироздания, но делиться ими не собирался.       — Как его назовем? — спросил Нил в тишину.       — Никак.       — У него должно быть имя.       — У него есть имя. Пингвин.       — Это вид, а не имя.       — Значит, Пингвин.       — Ладно, — Нил вздохнул. — Будь по-твоему, Пингвин.       Эндрю не ответил. Он докурил, затушил окурок в жестянку из-под колы и, спрыгнув с подоконника, направился в ванную.       Нил остался наедине с Пингвином.       — Он странный, — доверительно сообщил он игрушке. — Но ты уже понял.       Пингвин молчал. Нил протянул руку и сжал его ласту. Набивка была приятной на ощупь.

***

      Ночью Нил проснулся от того, что кровать качнулась.       Он не открывал глаз – он вообще редко открывал глаза резко, привычка, въевшаяся в кости за годы побегов. Вместо этого он прислушался.       Дыхание Эндрю. Ровное. Но не сонное – бодрствующее.       Нил чуть приоткрыл веки.       В комнате было темно, только уличные фонари пробивались сквозь щели в жалюзи, рисуя полосы на стене. Эндрю сидел на кровати, поджав одну ногу, и смотрел на Пингвина.       Серьезно. Просто смотрел.       Нил затаил дыхание.       Эндрю протянул руку и очень осторожно, кончиками пальцев, поправил пингвину голову, которая завалилась набок. Потом помолчал еще секунду и вдруг резко дернул игрушку к себе, прижимая к груди.       Пингвин исчез в объятиях Эндрю.       Нил замер, боясь дышать. Он видел затылок Эндрю, взлохмаченные светлые волосы, линию плеч. И то, как Эндрю зарылся носом в мягкое белое пузо игрушки.       Так вот ты какой, Эндрю, — подумал Нил.       Он не подал виду, что проснулся. Он просто позволил себе еще немного полежать, вслушиваясь в тишину и чувствуя, как медленно расслабляется позади него Эндрю, прижимая к себе дурацкого пингвина.

***

      Утром Нил проснулся первым.       Пингвин лежал на своем месте, на подушке Эндрю, глядя в потолок с неизменным философским спокойствием. Сам Эндрю спал на боку, поджав руки под подушку, и выглядел почти безмятежным.       Нил улыбнулся.       Он тихо встал, прошел на кухню, сварил кофе и достал из холодильника апельсиновый сок. Налил две кружки. Поставил на столик у кровати.       Эндрю открыл глаза ровно в тот момент, когда Нил опустился на край кровати.       — Доброе утро, — сказал Нил.       Эндрю моргнул. Перевел взгляд на пингвина. Потом снова на Нила.       — Я ничего не помню, — заявил он ровным голосом.       — Я тоже.       Эндрю кивнул, принимая правила игры. Он сел, взял кружку с соком и сделал глоток.       Нил посмотрел на пингвина.       — Знаешь, — сказал он задумчиво. — Кажется, Пингвин — хорошее имя. Пусть так и будет.       Эндрю хмыкнул в кружку.       Пингвин молчал, но в его черных бусинах, кажется, читалось одобрение.       — С праздником, Эндрю, — тихо сказал Нил.       Эндрю поставил кружку, перегнулся через Пингвина и коротко, сухо коснулся губами виска Нила. Секунда — и он уже снова пил сок, глядя в окно.       Нил улыбнулся в свою кружку.       Пингвин остался на кровати. Третьим лишним. Самым главным свидетелем их тихой, негромкой любви, которая не нуждалась ни в открытках, ни в шоколаде, ни в громких словах.       Только в пингвинах.       Которые умеют молчать.