восемьдесят девять раз...

С точки зрения рационального Илья никак не мог объяснить, в какой момент празднование злополучного дня святого Валентина превратилось для него в сущий кошмар. С одной стороны, все было достаточно очевидно — гиперэмоцональные одноклассницы ежегодно засыпали его рюкзак безделушками из красной и розовой бумаги, а потом хищно следили за тем, как это обилие разноцветной макулатуры сыпется ему на коленки при попытке достать учебник математики. Девочки помладше выбирали кощунства послабее и как бы невзначай вылавливали Илью в коридоре (хотя Кира всегда утверждает, что перед первым уроком они маленькой Золотой ордой толпятся около расписания старшеклассников). Они задаривали Муромова всевозможным обилием шоколадных изделий и исчезали в школьном небытие до следующей совместной физкультуры. Илью бесил не сам факт наличия этих персонажей, а планомерный ужас, который накатывал на него в течение дня из-за постоянного внимания извне. К этому великолепию сталкерских ноток к тому же непременно добавлялся Артем Мещеряков со своей извечной завистью к женскому вниманию (за что он неоднократно получал по шапке), который буквально прыгал вокруг Ильи с необыкновенным азартом человека в состоянии гипомании и орал мимо нот песню про Илью-Илью-Илюшу. Он же, как правило, подливал масло в огонь и как-то даже раздавал семиклассницам юз Ильи за символические пятьдесят рублей. Ха-ха-ха. Кира утверждала, что у Ильи развился синдром главного героя, но психоэмоциональное состояние Муромова так не считало, а потому стремилось всячески оградить своего хозяина от всевозможных потрясений и панических атак. Илья наперед просчитывал предстоящие ужасы, а потому как нельзя внимательно подбирал гардероб для появления в стенах высокопубертатной школы. В этом году он планировал притаиться среди восьмиклассников, поэтому оформил самый безразмерный и загадочный вид с помощью мешковатых вещей и потертых джинсов. План был вечен и прост как рублевая монета: отсидеть физику, улизнуть в лабораторную на перемену, вернуться на математику, улизнуть в лабораторную на перемену, и так далее по кругу семь уроков подряд. Осечек эта схема не давала, поэтому Муромов пришел на физику, отсидел положенные сорок пять минут формул и расчетов, а со звонком посильнее натянул на себя капюшон толстовки и со скоростью космической инфляции смотался в штаб-квартиру биологички. Дома и стены помогают, поэтому посиделки с престарелыми сушками и неприлично крепким черным чаем даже подняли Илье настроение. Все это время он протупил в бесконечном ворохе святовалентинских фоток, где кто-то клеил букеты из лент, кто-то их же получал, кто-то слезно молил об отношениях, а кто-то гадал на Таро подружкам и утверждал, что цель женщины — красота, а не семья. В общем параде вакханалии Муромов проскипал десять виртуальных валентинок от одноклассниц, щедро одарив их одними только реакциями на сообщения (в прошлый раз Кира обозвала это решение тупейшим). С треклятым звонком пришло время возвращаться в кабинет. Напоследок, окинув кабинет грустнейшим взглядом шрековского кота, Илья снова накинул на себя капюшон и двинулся на математику. На пути — а это, между прочим, всего лишь семь метров по косой школьного фойе — ему встретились три девчонки, которые торопливо напихали ему в руки разноцветные открытки самых разных форм и размеров и так же быстро скрылись с места преступления. Тяжело вздохнув, Илья хорошенько утрамбовал все это добро в карманах и наконец-таки попал на математику. Как и ожидалось, на столе царил полный бедлам. Любой экоактивист, который бы увидел этот ужас, непременно скончался бы прямо на месте преступления. Навскидку открыток было не меньше одиннадцати — и это только то, что Илья смог посчитать благодаря детским курсам мнемонической арифметики. К горлу ожидаемо подкатил тошнотворный комок. Похоронив внутри себя трагический всхлип, Муромов уселся за парту и принялся за раскопки собственной тетради. На пальцах противно отпечатывалась помада, которой девочки помечали свои открытки; на одном из сердечек был настолько густой слой краски, что Илья умудрился вляпаться и в него, да еще и рукавом толстовки. Бедолага одной только спиной чувствовал злорадство Мещерякова, поэтому старался не подавать вида и с предельным интересом (насколько это было возможно для человека, в топе любимых вещей которого первое место занимала кинетическая физика, а второе — картошка фри с сырным соусом) разглядывал пожелания и рисунки с котиками. В процессе археологической операции Илья насчитал около двадцати двух открыток. Уже было обрадовавшись успешно найденной тетради, Муромов уцепился взглядом за двадцать третью валентинку, которая прежде мимикрировала под окружение. Немудрено — ее создательница страдала либо чрезвычайным уровнем пофигизма, либо обожала вульгарную эклектику, в чем Илья, конечно же, сильно сомневался: косое-кривое сердце, больше похожее на подделку его анатомической, а не праздничной версии, было вырезано из клетчатой бумаги; его обрамлял ярко-красный маркерный кант, который поплыл из-за спиртовых чернил, а внутри него разместился перекошенный смайлик с глазами-сердечками. Подпись под ним гласила следующее:

«разукрась мной серый Питер <3»

Сомневаться в авторе данного послания не приходилось — разгневанный взгляд Муромова сразу же уперся в Арта. Тот конспектировал что-то с доски со своим самым тупым выражением лица. Обычно, когда Мещеряков делал какие-то гадости, он занимал позицию в первых рядах и чуть ли не с попкорном выжидал кульминацию своего прикола. На сей раз происходящее на столе Ильи его мало интересовало, и это, признаться, сбило сыщика-любовника со следа. Строчка, указанная на так называемой валентинке, ссылала, очевидно, на одну конкретную песню, которую Муромову приходилось выслушивать именно в исполнении Арта вот уже два года. Тот в силу своего чудовищного интеллекта больше предпочитал другие строчки, но Илья плюс-минус помнил весь текст. Других кандидатов на роль юмора столь высокого формата не было: Кире бы не хватило на это совести, Филу — фантазии, Вику… с Виком они, вообще-то, поддерживали нормальные отношения, и он бы в принципе не стал такое делать. Муромов решил, что дознание важнее математики, поэтому захлопнул тетрадку и принялся изучать почерк с дотошностью бибисишного Шерлока. К несчастью для дедукции Ильи, его фанатка оставила свое послание печатными буквами, то есть выйти на почерк было практически нереально. Полчаса тщетных разгадываний привели к нулевым результатам, поэтому Муромов принял решение обращаться к гуру расследований — то есть к женщине — на перемене. Кира щебетала что-то другой однокласснице, когда подошел Илья с видом самого последнего шкодника и ткнул валентинкой ей в руку. Одноклассница, с любопытством поглядев сначала на Сменкину, а потом — на Муромова, удалилась в дальний конец кабинета. — Что за записки? — требовательно поинтересовалась Кира, разглядывая принесенный экспонат. — Твоя популярность в этом году идет на рекорд, в курсе? Восьмиклассницы интересовались у Арта, не встречаемся ли мы с тобой. Он был в бешенстве. Илья тактично пропустил это мимо ушей и, когда Сменкина развернула валентинку и принялась читать ее содержимое, трагично простонал: — Кира, кто мог это написать? Из глубочайшего уважения к чувствам верующих (говорили же, что ей совести не хватит такое написать) Кира попыталась сдержать смех, но, очевидно, не смогла, поэтому громко хихикнула в раскрытую ладошку. — На Арта не похоже, если ты об этом, — экспертно заявила она. — Он бы написал про восемьдесят девять раз в позе… ну, ты понял. А это — не его стиль. Вообще. — А почерк чей? — жалобно взмолился Илья. Кира вопросительно вскинула бровь: — А тебе, собственно, зачем? Выбираешь девушку по самой остроумной валентинке? О таких конкурсах заранее объявлять надо, девчонкам нужна подготовка… Муромов был готов падать на колени. Любопытство — не порок, но множилось в нем с каждой секундой. — Ну Ки-и-ира, ну предположи хотя бы… Мне для дела… Ну пожалуйста… Сменкина и так, и эдак провертела бумажку по всем плоскостям и системам координат, подвела ее на свет, посветила фонариком, вгляделась в почерк и наконец — Илья уже сложил руки в молитвенном жесте — произнесла: — Это Фил написал. Мещерякова ставлю. Илья, успевший исключить белобрысого из личного хит-парада, вытаращился на нее: — Черных? — Ну не Киркоров же. Я его загогулины с началки помню, — для достоверности Кира помахала открыткой в воздухе. — Да ладно почерк, а дизайн валентинки? Ни одна уважающая себя девушка вот так не сделает. Извини, если обломала тебе конкурс по поиску романтической партнерши. Впрочем, теперь у тебя есть шанс... на партнера. Вот от кого от кого, а от Фила я такого не ожидала. Вот он, эффект фанфиков в прямом эфире... В голове Муромова с треском крутились шестеренки. Даже если Фил не вслушивался в песнопения Арта, он был самым заядлым фанатом стримов в целом и Твича в частности, где эта песня и получила свое целевое распространение. Внимание Черных обычно проходило мимо Ильи, поэтому вывод Киры несколько сбил его с логики. Это с чего бы это Филу чертить сентиментальные послания? До следующего этапа дознания пришлось ждать еще один урок. Илья не мог не признать, что происходящее начало его подзадоривать, да еще как — в мандраже от предстоящего ивента у него потряхивало коленки, а на лицо лезла коварная лыба. Муромов то и дело поглядывал на Черных, но у того все было еще более стабильно, чем у Мещерякова: материал урока русского вызывал у бедолаги ухудшение синдрома дефицита внимания и гиперактивности, поэтому он то листал видео, то играл в тетрис. Классика. За пять минут до звонка Илья отважился на сообщение:

/перемена. 1 этаж. за столовой./

Послышалась легкая вибрация филовского телефона. С хищническим вниманием Муромов изо всех сил вглядывался в его лицо. Фил взял телефон в руки, бегло прошелся по уведомлению и смахнул его, даже не посмотрев на Илью в ответ. Тот, само собой, оскорбился из-за такого финта ушами. Вот Мещеряков бы… Со звонком Илья демонстративно встал из-за парты и неторопливо направился к выходу из кабинета. Он шел до столовой самой дальней лестницей, потому что не хотел сбивать свой воинственный настрой очередным приступом тревожности из-за школьных фанаток, поэтому оказался на месте чуть позже Фила. Тот, завидев рыжеволосого следователя, приветственно помахал рукой, словно этой клетчатой истории и не было. — Чего хотел? — весело поинтересовался он. — Четырнадцатое февраля, самый темный угол школы… Интересный у тебя вкус на свидания, Муромов. Прямо в стиле тру-крайма. Илья несколько раз прогнал выводы Киры у себя в голове, но до сих пор не мог считать их на сто процентов достоверными, поэтому он решил подойти к вопросу несколько издалека: — Как ты относишься к Дню святого Валентина? Фил покосился на Илью. В его глазах читался невысказанный вопрос. «Думай-думай», — злорадно пронеслось в голове Муромова. — Нейтрально отношусь, — Черных пожал плечами. — Меня, в отличие от некоторых, не задаривают с ног до головы, поэтому без фанатизма. Мой максимум — подъесть конфеты от фанатов Киры, которых Мещеряков попустил. Ну, теперь еще твое таинственное свидание. Я как бы жду пояснений. «Косит под дурака, — злорадно пронеслось в голове Ильи. К этому тут же добавилось тревожное: — Или не косит. Может, это правда не его рук дело?» — Видишь ли, — начал Муромов, — давече… Фил тихо прыснул. У дознавателя вспыхнули щеки. — В общем, — голос Ильи от накатившего смущения быстро стал бубнежеподобным, — я нашел у себя валентинку. Ненормальную. Тупую. В смысле ту, что очень похожа на твой стиль. Морда на ней милая, а вырезана плохо. Ну, ты понял. Я считаю, что это ты ее сделал, поэтому хотел спросить, в чем заключается причина такого, э-э… специфичного музыкального выбора. Фил молча посмотрел Илье прямо в глаза. Муромову нестерпимо захотелось исчезнуть — всю его уверенность и готовность к дебатам смыло без следа. Атмосфера их встречи была, мягко говоря, псевдоэротической: Илья выбрал школьный закуток площадью метр на метр, куда обычно никто не суется из-за пугающего полумрака и множества подсобных помещений (дети в их школе курят исключительно в туалете). Внешне картинка выглядела так, будто он действительно хочет пырнуть Черных в живот ржавым канцелярским ножом из кабинета изобразительных искусств. — Ну, — после мхатовской паузы начал Черных, — это правда моя валентинка. Молодец, пять. «Еще бы. Как сказала Кира — девочки на такое не способны.» — Песня — потому что ты Илья. Тут тоже все тупее некуда. «Еще бы. Как сказал я — стримы на Твиче к хорошему не приводят». — Так вот. Раскрасишь мной Питер? Илья подавился воздухом. Фил со страшным отрывом переигрывал его в загадки. Какое, нафиг, раскрасишь? Какой, нахрен, Питер? — Что, прости? — Питер. Санкт-Петербург. Петербург. Ленинград. Северная столица. — Да я… — начал было Илья, но Фил, вероятно, осознал уровень безнадеги и махнул рукой: — Объясним абстрактное попроще. И, неловким движением руки (все-таки метр на метр) прижав Илью к стене коридора, поцеловал его. А потом поцеловал еще раз, потому что Муромов, крепко-накрепко сжав его предплечье, подался навстречу, чтобы явственно ответить на вопрос про Питер.