I will be waiting

Изуку больше не улыбался. Кацуки это замечал. Он видел, как с каждым днëм улыбка Мидории гаснет. Он улыбался так же ярко, как и, кажется, всегда, и, возможно, люди, не знавшие его так хорошо, и не заметили бы ничего. Но Кацуки знал. Видел это, когда Мидория подолгу зависал в своих мыслях, смотрел бесчисленные, вечные минуты в одну точку, совершенно не двигаясь. Без бормотания. В полной тишине и с мëртвым взглядом. Это уже настораживало, привлекало внимание не в лучшем смысле и раздражало. Придурок явно думал о чëм-то плохом, о жертвенности, спасении всех и вся, даже если на кону собственная жизнь. О буквальном самоубийстве во благо мира. Бакуго догадывался о мыслях, которые ютились, вились, гнездились в голове у Изуку, но ничего с этим не делал. Идиот. А затем этот придурок оставил всем письма и ушëл. Убежал. Трусливо и незаметно. Ускользнул прямо из-под их взглядов, неуловимо, и ничего с этим уже нельзя было сделать. Бакуго злился. Очень. Он был тем, кто подбил одноклассников на поиски, он был тем, кто подгонял их, кричал на них, чтобы они торопились. А стоило ещë и сложить два плюс два, чтобы понять, что Мидория не один, как страх, злость, беспокойство (за этих двух безмозглых идиотов и задротов) и ненависть (на всех остальных ублюдков и чуть-чуть на себя) заполнили его всего. Конечно, с ним был Всемогущий, упорхнувший из Юэй в тот же день, что и его протеже. Нельзя этих придурков оставлять вдвоём, нельзя. Этот дуэт слишком убийственный, причëм не для злодеев, а для них же самих. Один другого краше и безрассуднее. Тем не менее. Они его нашли. Грязного, исхудавшего, пыльного. Изуку не был грозен из-за адреналина, нет. В их дуэте обычно на адреналине был Бакуго, швыряясь взрывами точно в цель, преследуя еë, не чувствуя боли, безумно колотящегося сердца и кипящей крови. Догнать, поймать, убить, ранить, нужно, необходимо, жизненно важно достичь цели. Бакуго был страшен в боях. Но Деку. Нет, Деку был в разы страшнее. Сейчас Изуку не был на адреналине. За маской, служившей жалким подобием Изукувской яркой, солнечной улыбки, наверняка точно был пустой взгляд и замершее, почти застывшее, лицо. Кацуки это чувствал всем телом. Нужно не подать виду, нельзя показывать страх, нельзя показать неуязвимость, Деку еë почувствует. Ему нужно догнать, поймать, задеть, спасти, спрятать, залечить. Ему нужен Деку. Эта мысль внезапно ударила в голову, заставляя руки дрогнуть, прошибая всë тело высоковольтными разрядами, словно его ударил с разворота Каминари своей причудой. Деку. Это его Деку. Его Изуку. Он ему нужен. И это взаимно, тождественно, это работает в обе стороны. Поэтому Кацуки снова на адреналине, пытается достать Изуку, который даже не пытался сражаться. Он убегал. Прятался. Выныривал из-под десяток рук, показывал свою мощь даже не на всю. Он был на автопилоте. Вот их дуэт, вот каким он будет с этого дня — возбуждëнный от боя Бакуго и сосредоточенный, буквально на автопилоте, Изуку. И Бакуго весь трясся, чуть ли не чесал руки от желания наконец достичь его, обнять, прижать к себе. Извиниться. Кацуки это сделал. Не важно, сколько человек за этим наблюдает, хоть вся Япония, хоть весь ëбаный мир и галактика. Плевать. Кацуки это сделал. Правильно. Без криков и ругательств, без двояких формулировок, так, как должен. Так, как Изуку, его Изуку, заслуживает. В общежитии, однако, Кацуки понимает, что мало что изменилось. Изуку ходит, явно вспоминая все прошедшие за то время дни, вспоминая всë то дерьмо, что повидал, всех ублюдков, с которыми сражался. Его улыбка потухла окончательно. Заметили перемены многие, но не многие смогли понять точно, что именно не так. Первым всë понял Бакуго, не упускавший Изуку из вида ни на шаг. Затем Тодороки, старавшийся подсунуть Мидории больше еды, потому что на него просто смотреть больно. Мидория сильно сбросил в весе, словно всë то время питался раз в несколько дней, отдавая все силы на внезапно усилившуюся причуду и бои со злодеями. Тëмные круги под глазами никак не проходили, будто бы он пытался обойти по их величине Шинсо. Его руки часто тряслись, он не мог расслабиться, даже когда его окружали одноклассники. Он, действительно как зайчик, — сидел на краю дивана или кресла, озирался, прислушивался к любому шороху. Он был готов в любую секунду вскочить и убежать, унестись прочь, забрать с собой все угрозы, направить на себя внимание всех ублюдков мира, лишь бы его класс, лишь бы его друзей, не трогали. И Бакуго снова ничего с этим не сделал. Не смог. Идиот. Кацуки не возражал, когда на «смену присмотра за Изуку» вступал Шото. Они с половинчатым словно понимали друг друга без слов, и этот уровень взаимопонимания порою раздражал до предела. Следующим, вопреки всем ожиданиям, всë поняли Цую и Токоями. Их поддержка была такой же молчаливой — подать пледы и подушку, наложить порцию побольше, заставить надеть наушники с музыкой «Мидория, я нашëл новую группу в интернете, она вроде классная, но Цую не оценила. Послушай, пожалуйста, и скажи, что думаешь. Если что, это плейлист на сорок пять песен, каждая из которых длится от пяти минут», чтобы перестать дëргаться на каждый шорох. И Бакуго был благодарен. Зацикливать на себе всë внимание Мидории — эгоистично, мерзко, отвратительно. Сейчас ему нужно общество дорогих ему людей, ради которых он готов буквально на всë, и отдых от этого общества в то же время. Он стал чаще сбегать, якобы, чтобы поспать. И ему это позволяли. Просто периодически кто-то из этой четвëрки «понимашек» тихо подкрадывлся к его двери, заглядывал аккуратно, почти бесшумно, в комнату, чтобы убедиться, что с ним всë в порядке, его не украли и не убили те ублюдки, и он не сбежал снова, трусливо поджав хвост. Бакуго знал, что Изуку всë слышал. Глупо предполагать, что он в этом состоянии зайца не будет реагировать на шаги в коридоре, не будет напрягаться от любой помехи для слуха. Конечно он знал. Но Тодороки, Цую и Токоями ничего не сказал. Как и молчал Изуку. — Ой, перестань. Я устал. Бакуго замирает за диваном, на котором сидит Изуку, и вскидывает бровь. Это что-то новенькое. В гостинной никого нет, время давно за полночь, они абсолютно одни, однако Мидория не обратил на него никакого внимания. А ещë Бакуго молчал. Они не проронил ни слова. Ни единого. За всë то время, что он стоял за стойкой и пил воду, наблюдая за изумрудной макушкой, он и писку не подал, что уж говорить о кашле, зевках и прочих громких звуков. Нет, это действительно что-то новенькое. — Я ведь говорил, что разберусь с этим. Ничего страшного. А вот это уже напрягает. Неужели они все упустили то, что у Изуку поехала крыша? Почему никто из них, даже Кацуки, не заметил, что Изуку теперь чем-то страдает? Нет, безусловно, они все понимали, что подобное так легко не отпустит, он ведь не на каникулах был и не брал длительный отпуск для восстановления моральных сил и душевного спокойствия, нет. Что-то должно было быть не так в этой зелëной голове. Но чтобы настолько? Это какая-то форма шизофрении? Может, одна из побочек ПТСР? Кацуки читал об этом, но пункта «говорить с самим собой», хоть убей, не помнит. Может, невнимательно читал? Что вообще происходит? — Что? Да ну бред. Не шутите так, пожалуйста. Кацуки буквально чувствует, как Мидория закатывает глаза. А потом он поворачивается. Изумруды глаз красиво обрамлены синяками под глазами, волосы, обычно торчавшие кудрями в разные стороны, сейчас, после душа, чуть приглажены. Как тогда. Как в ту ночь. Кацуки словно в замедленной съёмке наблюдает, как эти изумруды с каждой секундой становятся всë больше и больше. Вместо привычного румянца на щеках от смущения — бледная, почти белая кожа, сливающаяся с футболкой такого же цвета. Локоть, который Деку закинул на спинку дивана, когда поворачивался, медленно слезает с неë, бессильно падая на подушки, плечи напрягаются. Весь Изуку не натянутая от страха и напряжения струна, нет. Он снова кролик. Заяц. Он снова готов в любую секунду убежать, спрятаться, укрыться, юркнуть прочь прямо из-под рук. — Каччан, — тихо. Почти шëпот, почти просто движение губ, но Кацуки его слышит. Его разум, тело, всë его нутро напрягается, чтобы не упустить ни единого звука. Он скучал. Он невыносимо скучал. И если остаток жизни ему придëтся провести с Изуку, который мало того, что будет бормотать себе под нос, так ещё и болтать чëрт пойми с кем, то он согласен. Лишь бы рядом, лишь бы больше не отпускал, не убегал. Не бросал. — Деку, какого хрена? — тихо. Не шëпот и не рык. Не молчаливое шевеление губами, но и не крик. Тихий, вкрадчивый вопрос почти спокойным тоном, словно Бакудо действительно интересно. Так, как правильно, так, как нужно. Так, как заслуживает Изуку. — Как давно ты здесь? — Мидория, кажется, напрягается ещë больше, хотя физически это не должно быть возможно. Он смотрит, не мигая, сверлит взглядом, пожирает его душу, даже не пытаясь. Он снова словно бы в своëм режиме автопилота. Тело здесь, но его тепло, блеск его глаз, его улыбка — они давно покинули его. Неясно, то ли ушли на преждевременную пенсию, то ли погибли вовсе. Кацуки надеется, что ни один из этих вариантов не является правдой. — Минут как десять. Хотел воды попить, но задержался, — Бакуго медленно, аккуратно, словно боясь спугнуть голубя на улице, подходит к Изуку, обогнув диван, — Изуку? Мидория опустил голову, закусывая губы, закрывая глаза, не реагируя больше ни на что. Боже, ну что за дитë малое. Кацуки медленно тянет свою руку и касается ею, почти мокрой и влажной от пота, локтя Изуку. Он медленно скользит вниз пальцами, так нежно, как только умеет, так ласково, как его никогда и никто не учил, так, как делают только в фильмах, которые он всей душой ненавидит, и берëт парня за ладонь, поднимая с дивана. Они не говорят ни слова. Изуку переодически содрагается всем телом, даже головой, его перетряхивает, словно тело пытается то ли разорваться, то ли пережить удар током, и Кацуки догадывается, знает, что это не от холода. Тики. Это логично, это объяснимо. И Кацуки это уже видел. В первый раз это случилось на кухне, при всех. Изуку смеялся над чем-то вместе со всеми, и это случилось. Его тело словно током прошибло, и он на секунду затих, но стоило этому мгновению пройти, как он продолжил смеяться, как ни в чëм не бывало. Однако уже спустя через какое-то жалкое количество времени, когда Мидория понял, что на него странно, долго, изучающе смотрят, он стыдливо опустил голову и начал извиняться. Изуку знает, что со стороны это выглядит... Неприятно и отталкивающе. Затем тики стали навещать его чаще. И чаще. Почти шесть и больше раз на день. Это раздражало, но ребята уже не смотрели на него так странно. И Мидория не знал, ненавидеть себя ещë больше за то, что вообще позволил этим нервным тикам стать нормой, или быть благодарным друзьям за то, что они это приняли без вопросов. Но вот разговоры с самим собой Бакуго всë ещë не может понять. Что такого должно было произойти, чтобы травмировать парня так сильно? Может, это причуда? Кто-то наложил на него долгодействующую причуду? Нет, невозможно. У всех подобных причуд есть лимит, максимум — пять или семь дней, а к настоящему моменту прошло явно больше. Они, так и держась за руки, молча заходят в комнату Бакуго. Он ничего не говорит, когда укладывает Мидорию к себе в кровать. Ничего не говорит, когда накрывает его одеялом. Молчит, когда ставит стул рядом с ложе и садится на него, смотря в стену, поверх головы Мидории. Смотреть ему в глаза страшно, и Бакуго не покажет этого страха, он не даст слабину. Сейчас нужно быть сильным ради этого изумрудного бедствия, ради его личного смертностоного пожара, ради того, за кого ему умереть будет не жалко абсолютно и он пожертвует собой, не думая ни секунды. Он не говорит ни слова. Говорит Изуку. — Каччан? — Изуку, тебе нужно поспать. Я знаю, что тебя мучают кошмары. Меня тоже. Это нормально, — а про себя добавляет, что нормально это настолько, насколько возможно в этой ситуации. Уточнять не обязательно, и они оба это знают, — я был бы рад, если ты сможешь рассказать мне что за херня происходит. Я догадывался, что ты вернëшься, что мы тебя вернëм, явно не такого же, каким ты был раньше, — нужно избегать слово «нормальный», нужно избегать слово «больной». Да что же такое, здесь ни одно слово, ни одна фраза толком не подходит. Это сводит с ума, — я имею в виду... Блять, ебучий рот, я просто... Сука, я ебу Али-Бабу, как же это... Ладно, слушай. Я переживаю за тебя, задрот. Мы все переживаем. И если есть что-то, чем ты хочешь поделиться, я рядом. Я от тебя не отделаюсь, ты от меня не отделаешься, попробуй только. Ты теперь будешь рядом со мной, в поле моего зрения, чтобы я мог... Чтобы мы могли... Блядский хуй, я... — Каччан, — Мидория смотрит на него. Он наконец смотрит. Не в своëм автопилотном режиме, не пустым взглядом мимо, он смотрит. Так доверительно, так открыто, так благодарно, что у Кацуки дух захватывает, а слова вылетают из головы. Ещë секунда, и Бакуго задохнëтся в этом зелëном кошмаре, и даже не пожалеет, — Каччан, ложись со мной, прошу тебя. Изуку не надо просить. Никогда. Ему достаточно посмотреть, шевельнуть небрежно рукой, шепнуть, да что угодно сделать, и Кацуки из кожи вон вылезет, но выполнит желание задрота. Без задней мысли. Без выгоды для себя. Без ожиданий. Лишь бы этот идиот, лишь бы его идиот, был счастлив. И Бакуго это делает. Встаëт со стула и медленно ложится на кровать, лицом к Изуку, протягивая руки, чтобы притянуть его к себе. Он обнимает Мидорию так нежно, как может, так ласково, как его никогда не учили. Никто, кроме Изуку. И Кацуки готов, Кацуки показывает, что он прилежный ученик, что он помнит тепло, подаренное ему Изуку, и он может, хочет подарить его в ответ. Кацуки обнимает мягко, аккуратно, гладит руками широкими спину, зарывается носом крепко в макушку, прижимает голову к своей груди. Это не как в детстве. Это ни на что не похоже. Это объятие — что-то новое. Изуку прижимается носом к его плечу, и Кацуки чувствует, как оно намокает. Спина под руками дрожит, плечи вздрагивают, снизу слышится редкое шмыгание, но ничего больше. Словно Изуку разучился плакать и понятия не имеет, как это делается правильно. Его слëзы не были откровением, это не было неожиданным проявлением чувств, передышкой, избавлением от боли. Это было, как... Кацуки не может привести ни одного примера, кроме как дрочки. Грубой, ненужной, сухой, в которой и сам хозяин тела, кажется, не нуждается, а делает, потому что надо. Вот так ощущались слëзы Деку, от которых он избавился так же быстро, как они и появились. Он лежал в объятиях Бакуго, медленно открывая и закрывая глаза, размеренно дыша и хмурясь. Опять голоса? Пока что рано спрашивать. Но в то же время Бакуго не хочет тянуть, он устал от неведения. Ему всегда льстило, что абсолютно всë о жизни Изуку он узнавал первым, и ему абсолютно не хочется, чтобы это изменилось. Он спросит завтра, решает Кацуки, продолжая гладить Мидорию по спине и макушке, снова и снова зарываясь носом в его кудри. Никто не узнает, что Изуку нет в комнате — всё равно сегодня очередь Бакуго заходить к нему. *** — Тики появились не так давно, как ты думаешь, если быть честным, — медленно начинает Изуку, сидя на кровати в позе лотоса и смотря на сложенные в замочек между ногами руки, — кажется, второй день, как вы меня вернули в Юэй? Я подумал, мне холодно, поэтому накинул толстовку, но ничего не изменилось. Я понял всë к середине третьего дня. Да, именно. Мне это не сильно мешает, так что какая разница? В бою мне это тоже не вредит. Обычно они приходят тогда, когда я максимально их не жду. Во время тренировок и занятий они меня не... Не знаю, как сказать. Не отвлекают? Вроде как. Кацуки сидит напротив на деревянном стуле, вытянув одну ногу вперëд и сложив руки на груди. Он и не думал, что Мидория сам решит всë рассказать спросонья, но против не был, и сейчас внимательно слушает каждое его слово. — Я имею в виду, что это не чувствуется, как табун мурашек, удар или что-то такое. Оно просто происходит, никак не влияя на меня. Я даже не уверен, что это нервные тики, но, пока мне это не мешает, какая разница? Изуку мялся, явно стеснялся и стыдился. Кацуки пришлось подавить своë мгновенное желание сесть на кровать рядом с ним, обнять, утешить, сказать, что ему необязательно всë рассказывать сейчас, что он может подождать, и будет ждать столько, сколько потребуется. Но Кацуки сидел дальше. Он подтянул ногу к себе и упëрся локтями в колени, сжимая руки в замочек, прямо как Изуку, внимательно наблюдая за парнем на кровати. За Изуку хотелось наблюдать, на него хотелось смотреть. Словно без его лица, его веснушек, его изумрудных глаз, голоса мир треснет напополам, надломится, исчезнет из карты солнечной системы. Словно до того, как Кацуки увидел его лицо снова, всë складывалось хуже некуда, а теперь одно только его присутствие скрашивает весь окружающий мир, наделяет смыслом его жизнь. — Голоса, на самом деле, это... Ну, тут всë гораздо проще. Я ведь перенял эту причуду у Всемогущего, верно? Как ты думаешь, смог бы я ею овладеть на таком уровне? Разве тебе не кажется странным, что по силе я мог бы его превзойти через лет десять? Разве у Всемогущего были эти... — Изуку выпускает из ладони чëрные полосы, и они странно шевелятся в воздухе, привлекают к себе внимание, и Кацуки смотрит, — были эти путы? Была такая скорость? Бакуго понимает, что сейчас Деку далеко не размышляет. Он знает ответ, и для него он ясен и прост, как день. Изуку сейчас, смотря прямо в глаза Кацуки, даëт ему намëки, подсказки, помогает прийти к ответу самостоятельно. И Кацуки старается. Деку прав, у Всемогущего нет всех этих сил, и... О, да ну блядский. Неужели всë так просто? — Я ебал, а мне сосали, да неужели всë было вот так очевидно? Почему ещë никто не додумался? — Я не знаю, Каччан. Их было несколько человек. Первым был Яоичи — младший брат Все за одного. Он передал эту причуду Кудо, парню, который спас его из ада, в который его насильно вволок старший брат. И так по цепочке. Всемогущий стал Восьмым обладателем этой причуды. Я — девятый, как ни странно. — Подожди. Какие причуды тебе передались? — Кацуки слушает. Внимательно. Он смотрит на парня во все глаза, пытается запомнить каждую интонацию, шорох, каждое движение глаз, и Изуку внезапно комфортно под таким вниманием Каччана. Он заметно расслабляется и улыбается. — Левитация, он же Полëт, Дымовая завеса, Чёрный хлыст, Предчувствие опасности, Фа Цзинь и Скорость. По рассказам Кудо, скорость самая сложная, потому что... — Изуку осëкся, словно вслушиваясь во что-то, но почти сразу продолжил, — потому что я к ней ещë недостаточно готов. — Шесть причуд? — Да. — Из восьми? — Кацуки сщурился, смотря на парня перед собой. Паззл складывается хорошо, а Кацуки очень любит, когда у него получается решить очередную головоломку. — Да, — Изуку так же спокойно кивает, не обращая ни на что внимания. — Я тебя понял. И эти голоса. Эти.. Семь, да? Семь людей. Они что, наблюдают за нами сейчас? Они наблюдают за тобой постоянно? Даже когда ты в туалете? Изуку внезапно краснеет, прячет взгляд в сцепленных руках и что-то бормочет под нос. Как же Кацуки скучал. — Нет, они... Ну, ты их никогда не увидишь и не услышишь, так как они исключительно в моей голове, и они пропадают, когда сами того захотят или когда я попрошу, — Изуку снова вслушался во что-то и втянул воздух сквозь зубы, — очень вежливо прошу их спрятаться обратно. Но да, во время боëв, например, они мне помогают. Всë остальное время, когда я не уверен, что я один, я им не отвечаю. А ещë они любят поболтать ночью о всякой чепухе, — Изуку внезапно вскидывает брови и резко поворачивается влево, выглядя то ли виновато, то ли обиженно, — нет, Банджо, это правда! Кудо, скажи ему, а. Изуку внезапно напрягается и смотрит на Кацуки. Снова с этой виной в глазах. И Бакуго просто плохо на это смотреть. — Даже блять не думай испытывать за подобное передо мной стыд или вину, ты меня понял? Я заставил всех идти на твои поиски не ради этого, — Бакуго наконец срывается и обнимает парня. Крепко принимает к себе, будто изголодался, будто ему недостаточно. — Спасибо, Каччан, — тихо говорит Изуку, притягивая к себе парня в ответ. Он аккуратно двигается влево, освобождая для Кацуки место на кровати, и им приходится ненадолго разорвать объятия, что Бакуго мог банально сесть, не ударившись обо что-либо. Когда Кацуки наконец устраивается поудобнее, Изуку прокашливается и прикрывает глаза, краснея всем лицом до, кажется, кончиков пальцев, — Банджо, перестань, — тихо проговорил Мидория, не привыкший обращаться к предыдущим владельцам причуды при ком-то. Особенно перед Кацуки, — пожалуйста, оставьте нас хоть ненадолго. Яоичи, пожалуйста, скажи Кудо и Банджо, — на какое-то время парень затих, стараясь ни на что не смотреть, но затем, когда прошло секунд, наверное, двадцать, Изуку загорелся румянцем ещë сильнее, прикрывая лицо ладонями, — да понял я, уйдите уже, Всемогущего ради. Кацуки улыбался. Непривычно для себя, тепло и мягко, улыбался, наблюдая за Изуку. В таких ситуациях обычно.. А что вообще обычно желают в таких ситуациях? Испытываю стыд? Страх? Вину? Кацуки чувствует что-то тëплое, горячее, окутывающее приятно, словно одеялом. Кацуки чувствует... Любовь. Вот, что это за чувство. — Они ушли, Каччан. Прости за это, мне всë ещë неприятно говорить с ними при ком-то, я надеюсь, это не слишком странно выглядит? Они часто несут какую-то чушь, и я... — Ты красивый. Ты стал гораздо сильнее. Мы всем классом еле поймали тебя, больше словами, чем силой. А ты ведь... Ты поддавался ведь. Не бил в полную силу. Больше уворачивался, чем нападал, и я просто. Блять, — Кацуки отрывает себя на полуслове, — я так тобой горжусь и восхищаюсь. Я не знаю, смогу ли я, но я хочу добиться таких же успехов. Хочу поровняться с тобой, обойти тебя. Ты стал сильнее, Деку. Ты стал сильнее, Изуку. — Я люблю тебя. Фраза прилетела резко, словно необдуманно, но Изуку не выглядел смущëнным. Он смотрел в упор, словно тоже пытался запомнить каждую чёрту лица Бакуго, проводил параллели с прошлым, пытался вычеслить изменения. Изуку не выглядел так, словно ляпнул что-то глупое. Не извинялся. Он просто смотрел. — Я люблю тебя, — повторяет Деку, кивнув головой, словно подтверждая свои же слова, — ты меня вдохновляешь, ты помогаешь мне развиваться. Ты красивый, целеустремленный, ты человек слова, и я, я так тобой восхищаюсь, я тоже хочу быть на твоëм уровне, хочу одолеть тебя, превзойти, но быть рядом. Я даже не догадывался, как сильно скучал по тебе, Каччан. Изуку смотрит долго, но не выжидающе. Ему не неловко, не стыдно, он просто.. Что? Рассказал о своих чувствах? Господи, этот задрот... Бакуго неожиданно для себя краснеет и тянется рукой к макушке парня, поглаживая его кудри. — Придурок. Мама не учила не вываливать такое так резко? — Кудо ночью посоветовал признаться тебе. Пока не поздно, — тихо закончил парень, виновато опуская взгляд. Кацуки закатывает глаза и резко тянет парня к себе за макушку, на которой всë ещë покоилась его рука. Нос Мидории резко и больно ударяется о ключицу Бакуго, но ни один из них не обращает на это внимания. — Придурок. После войны куплю тебе кольцо, и даже не думай от него отказаться. — Никогда в жизни не подумал бы от подобного отказаться, Каччан, — улыбается в ключицу Изуку, млея от массажа головы и взаимных чувств, — я люблю тебя, Каччан.