Питер. Дождь. Порча

      Дождь хлестал по грязным окнам старого питерского дома так, будто хотел смыть его с лица города. Ангелина Юрьевна Изосимова, не обращая внимания на потоки воды, стекавшие с ее кожаной куртки, с силой толкнула тяжелую дубовую дверь. Колокольчик над ней взвыл не то от ветра, не то от ее настроения.       Контора самого известного колдуна страны, Максима Николаевича Левина, оказалась не похожа на ожидаемое логово мистика. Никаких черепов, хрустальных шаров и занавесок из бус. Просторный лофт с высокими потолками, голый кирпич, полки до самого верха, забитые книгами в кожаных и деревянных переплетах, и холодный запах старой бумаги, металла и… чего-то еще, электрического, озонного. В центре стоял огромный стол, заваленный чертежами, странными приборами и чашками с давно остывшим чаем.       За этим столом сидел он. Не старец с бородой до пояса, а мужчина лет сорока, в простой темной водолазке, закатав рукава. У него были острые, умные глаза и руки, покрытые тонкими, почти незаметными шрамами – следы не от ножа, а от иных, более странных воздействий. – Ну, что, уже заждался клиентов? – раздался ее хриплый голос, заглушая шум дождя. Ангелина бросила куртку на старинное кожаное кресло, оставив мокрые следы. – Или только на вид такой занятой, а сам сидишь, в потолок слюни пускаешь?       Максим медленно поднял на нее взгляд. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой ухмылке. – Ангелина Юрьевна, – произнес он спокойно, без тени удивления. Его голос был низким, бархатным, и в нем явственно звучал сарказм. – Рад, что вы, наконец, соизволили. Я уже начал волноваться, что порча съест вас по дороге, и мне не придется слушать этот пленительный лепет. – Ой, иди ты, – огрызнулась она, подходя к столу и упираясь в него руками. Она была красива – яркая, с острым подбородком, ясными зелеными глазами и с темной стрижкой, которая сейчас липла ко лбу. Красива и вся источала дерзость, как перегар. – Ты же колдун, самый-распресамый. Должен был знать, что я приду. Разве нет? – Знал, – просто ответил Левин, откидываясь на спинку стула, сложив руки на груди. – Но этикет никто не отменял. Даже в ожидании неминуемого визита… особо одарённой особы. Так на чем там остановились? На вас что-то навели. Что-то тяжелое, липкое, противное. Вы это чувствуете в затылке, под лопатками, будто мокрый мешок с песком таскаете. Удачи нет, дела горят, здоровье шалит, а по ночам… – По ночам я вижу одно и то же, – резко перебила она его, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, кроме злости. Страх. Сдавленный, зажатый в кулак, но страх. – Одно и то же, блять, место. И запах. Запах гнилых яблок и… железа. И чей-то шепот. Я его не разбираю, но я просыпаюсь и блевать хочу. Уже три недели.       Она выложила это как обвинение. Ему. Миру. Судьбе.       Левин слушал молча, его насмешливый взгляд стал пристальным, аналитическим. Он смотрел не на нее, а сквозь нее, будто разглядывая невидимые нити, опутавшие ее ауру. – Классика, но с изюминкой, – наконец произнес он. – Порча на подклад. Не просто наслана, а «закопана». Кто-то очень хотел, чтобы вы медленно и верно сгорели. Интересно, чем вы так угораздили? – Это мое дело, – процедила она. – Ты сможешь снять? – Сниму. Завтра к полудню от этого останется только неприятное воспоминание.       Она выдохнула, не ожидая такой легкости. Но тут же насторожилась. Все знали: Левин никогда не работал просто так. Его плата была… эксклюзивной. – Хорошо, – сказала она, сузив глаза. – Что ты возьмешь? Деньги? У меня есть. Много.       Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное, волнующее. – Деньги? Милая Ангелина, у меня их достаточно. Я беру то, что интересно. То, что имеет ценность. Иногда – фамильную безделушку. Иногда – обещание. Иногда – память о каком-то дне. У всех по-разному. – И что же ты хочешь от меня? – спросила она, чувствуя, как подступает знакомое раздражение, смешанное с любопытством.       Он встал, неспешно обошел стол и остановился напротив нее, слишком близко. Она почувствовала исходящее от него тепло и тот самый озонный запах – запах живой магии, силы, контроля. – Вы мне понравились, – тихо сказал он, и его глаза заиграли колким, вызывающим огоньком. – С первого вашего «пошел нахуй», которое вы мысленно прокричали, еще поднимаясь по лестнице. Вы – как острый, едкий спирт. Я сниму с вас эту дрянь. А взамен вы… потрахаетесь со мной.       В воздухе повисла гробовая тишина, нарушаемая только завыванием ветра. Ангелина ощутила, как по ее щекам разливается жар. Не от стыда. От бешенства. И от чего-то еще стремительного.  Она бы скорее умерла, чем призналась бы, что он чертовски привлекателен. Привлекателен этой уверенностью, силой, этим наглым, всепонимающим взглядом. Но ее гордость, ее броня из дерзости и мата, взревела внутри. – Ты ахуел, что ли?! – вырвалось у нее, громко, резко, заполняя все пространство лофта. – Не буду я с тобой трахаться! Рука в помощь! Ищи дурочек в другом месте, шаманилище хуево!       Она видела, как его усмешка стала шире, почти доброй. Он не обиделся. Он ждал этой реакции. – Ах вот как, – протянул он, делая шаг назад, будто давая ей пространство для маневра, которого ей так хотелось. – Ну нет, так нет. Тогда, увы, и помогать не буду. Не мой клиент.       Ее глаза расширились от неверия. Он отказывался? Из-за этого? – Да пошел ты! – закричала она, хватая свою мокрую куртку. Сердце бешено колотилось где-то в горле. – Иди к черту со своей помощью! Сгнию, но к тебе больше не приду! – Как знаете, – равнодушно бросил он ей вслед, уже возвращаясь к столу. – Дверь закройте. Сквозняк.       Ангелина вылетела на лестничную клетку, с силой хлопнув дубовой дверью. Колокольчик взвыл еще пронзительнее. Она спускалась по ступенькам, трясясь от ярости и непонятного, обидного унижения. А в ушах стоял его спокойный, насмешливый голос: «Вы мне понравились».       «Ублюдок, – думала она, выбегая под ледяной дождь. – Самодовольный, наглый ублюдок».       Но где-то глубоко внутри, под слоями гнева и бравады, теплилась крошечная, опасная искра. Искра интереса. И она знала – это только начало. Потому что порча никуда не делась. А в голове уже звучал шепот среди запаха гнилых яблок и железа. И единственным якорем, единственным светом в этом липком кошмаре сейчас было… его лицо с ухмылкой.       Он это знал. Она это поняла. Игра была только в самом разгаре.

***

      Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов адского времени, которое для Ангелины растянулось в липкую, дурно пахнущую вечность.       Первые сутки она еще держалась на чистой злости. «Нашел дуру, этот выскочка-колдун! Обойдусь!» Она пыталась работать – ее маленький, но дерзкий PR-агентский бизнес трещал по швам. Клиенты отменяли контракты по абсурдным причинам, почта глючила, удаляя важные письма, а новый потенциальный заказчик, симпатичный мужчина лет пятидесяти, на встрече внезапно завел разговор о «вещих снах» своей покойной бабушки и начал нервно креститься, глядя на нее.       На вторые сутки ее накрыла волна физической слабости. Та самая, про которую говорил Левин – мокрый мешок с песком на плечах. Она чувствовала себя разбитой, просыпаясь. Кофе горчил, еда казалась безвкусной. А в затылке пульсировала тупая, ноющая боль, будто кто-то тупым сверлом ввинчивался в ее череп.       На третьи сутки пришли кошмары. Тот же сад. Вернее, то, что от него осталось: голые, скрюченные яблони с черными, гниющими плодами. Запах сладковатой гнили и железа – теперь он преследовал ее не только во сне, но и наяву, мерещился в лифте, в машине, в собственной спальне. А шепот… шепот стал громче. Она по-прежнему не различала слов, но в его интонации теперь слышалась похотливая, мерзкая насмешка. А потом пришли сны другого рода.       На четвертую ночь она впервые проснулась не от ужаса, а от волны острого, болезненного, унизительного возбуждения. Тело было покрыто испариной, сердце колотилось, между ног – пульсирующая, неудовлетворенная пустота. Она помнила обрывки: чьи-то руки, холодные, но вызывающие жгучую ответную реакцию в ее коже. Шепот, но уже не из сада, а прямо в ухо, низкий, бархатный, соблазняющий. И тень. Тень над ней, в ней, вокруг нее. Без лица, без формы, просто сгусток тьмы и обещания. Инкуб.       Она встала под ледяной душ, материлась, тряслась от отвращения к самой себе. «Это не я. Это оно. Эта порча». Но границы между «оно» и ее собственными подавленными желаниями, ее одиночеством, ее потребностью в остром, грубом контакте – стирались с каждым часом.       На пятую ночь сон был четче. Руки уже обрели форму – длинные пальцы, острые ногти, которые оставляли на ее бедрах не боль, а пылающие следы. Шепот звал ее по имени. «Ангелина…» Голос был знакомым. Очень знакомым. В нем слышались отголоски бархатного сарказма, но лишенные насмешки, наполненные только голодом. Она сопротивлялась во сне, кричала, но ее тело отвечало, выгибалось, требовало больше.       На шестой день она была тенью самой себя. Зеркало показывало бледное лицо с синяками под глазами и лихорадочным блеском в зрачках. Руки дрожали. Порча делала свое дело – высасывала из нее жизненные силы, подменяя их навязчивым, грязным желанием. Она не могла сосредоточиться. Каждый шорох, каждый скрип дверцы шкафа заставлял ее вздрагивать, ожидая… чего? Появления этой тени? Прикосновения тех рук? Она ловила себя на том, что машинально проводит ладонью по шее, по животу, ища следы, которых не было. Но они чувствовались.       Ей не просто снился инкуб. Она чувствовала его. Холодное, невесомое, но неумолимое давление на грудь. Язык, которого не было, но который исследовал каждый изгиб ее уха. И она… отвечала. Во сне. Безудержно, отчаянно, стыд забыт, гордость растоптана животной потребностью. Она проснулась на пике, с подавленным стоном, в мокрой от пота и своего же позора постели. Тело горело, требовало завершения, а душа выла от унижения.       На седьмое утро Ангелина Юрьевна, всегда наглая, дерзкая, острая на язык, сидела на краю кровати и тихо плакала. Не рыдала — слезы текли сами по себе, беззвучно, смывая остатки макияжа и достоинства. Она была разбита. Порча не просто вредила ей — она перекраивала ее изнутри, подменяя ее личность набором страхов и постыдных фантомных чувств.       Она посмотрела на телефон. Прошла неделя. Семь дней ада.       Вспомнилось его лицо. Острые серые глаза. Ухмылка. «Вы мне понравились». Тогда эти слова казались наглостью. Теперь они звучали в ее измученном мозгу как… признание. Как единственная честная вещь за эту неделю. Он видел ее насквозь. Видел и ту самую «остроту», и ту грязь, что на нее навели. И предложил сделку. Циничную, похабную, но прямую. В отличие от этой извилистой, ползучей, разъедающей душу мерзости — порчи.       Она ненавидела его в этот момент. Ненавидела за то, что он был прав. За то, что он стал центром ее бреда. За то, что единственный выход, лежал через его порог и его условия.       Рыдания стихли. Осталась пустота и холодная, ясная решимость. Решимость загнанного в угол зверя.       Она поднялась, пошла в ванную. Посмотрела в зеркало на свое изможденное отражение. – Ну что, ублюдок, – прохрипела она своему отражению, а может быть, тому, кто наслал на нее этот кошмар. – Довольный? Довел все же.        Она приняла душ, долгий и жесткий, как будто могла смыть с кожи призрачные прикосновения. Надела простую, чистую одежду – черные джинсы, свитер, куртку. Без вызова. Без бравады.       Перед тем как выйти, она снова взглянула в телефон. Потом набрала номер, который, как она знала, не был сохранен, но врезался в память с того единственного визита.       Ангелина закрыла глаза. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Гордость, ее последний бастион, сдалась с тихим стоном. Звонок был взят со второго гудка. – Левин, я еду, – произнесла она, и ее голос, обычно такой резкий, звучал хрипло и безжизненно. – Жди.       Дождь, начавшийся неделю назад, казалось, никогда не прекращался. Он был теперь частью пейзажа ее личного ада – монотонный стук по крыше, стекающие по стеклу грязные ручьи, за которыми мир превращался в размытое акварельное пятно. Ангелина сидела в своей машине, не заводя двигатель. Руки сжимали руль так, что кости белели сквозь кожу.       Она едет. Эти два слова звенели в голове, как приговор. И с каждым ударом сердца вопрос выстукивал по черепу настойчивее дождя: А может, не стоит?       Мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы.       Мысль первая, от гордости: Ты чего, совсем ахуела, Изосимова? Отказалась тогда – и правильно сделала! Сейчас приползешь, и этот зазнайка будет корчить из себя спасителя. Смотреть сверху вниз. Ты станешь его должницей. Навсегда. Лучше сдохни, но не давай ему этой власти.       Она представила его ухмылку. Ту самую, с легкой, всепонимающей насмешкой. Как он скажет: «Ну что, Ангелина Юрьевна, передумали?» Ее бы от одной этой фразы передернуло от ярости.       Мысль вторая, от страха: А если это не поможет? Что, если он шарлатан? Самый известный – не значит, самый сильный. Что, если он только усугубит? Влезет в твою голову, в твое… тело… и оставит там что-то еще более липкое и мерзкое, чем эта порча?       Она вспомнила холодные прикосновения во сне. Шепот. Чувство полной потери контроля. Левин был рискованным выходом, но выходом в знакомый, осязаемый мир. Мир циничной, но понятной сделки. Инкуб в ее снах был непознаваемым злом, абсолютным, всепоглощающим. Страх перед Левиным был человеческим страхом – перед унижением, перед потерей лица. Страх перед порчей, был животным, первобытным ужасом исчезновения самой себя.       Мысль третья, от стыда: Ты едешь, чтобы отдаться ему. Чтобы он тебя трахнул. Это и есть цена. Ты не едешь за помощью – ты едешь продать себя. Как последняя шлюха.       Жар прокатился по ее лицу, несмотря на холод в салоне. Да, именно так это выглядело. Циничный обмен: ее тело за его магию. Но в этом была чудовищная, извращенная логика. Порча напала на нее через самое грязное, самое интимное – через сны, через подмену желаний. Борьба должна была идти на том же поле. Левин, со своим похабным предложением, интуитивно предлагал именно это – выжечь огнем грубого, реального, человеческого секса наваждение, сотканное из снов и страхов. Это была алхимия низшего порядка, но, возможно, единственно действенная против подобной скверны.       Мысль четвертая, от усталости: А может, просто сдаться? Завести мотор, но повернуть не к его дому, а куда-нибудь за город. К реке. И просто… перестать бороться. Устала. Так устала.       Эта мысль была самой опасной. Она звучала не как отчаяние, а как соблазнительный шепот покоя. Отключиться. Перестать чувствовать этот гнет, этот стыд, это неутоленное желание. Но где-то в глубине, под всеми слоями боли, теплилась искра той самой старой, злобной, цепкой Изосимовой. Той, что дралась за каждый свой проект, за каждую копейку, за право ходить по земле, как ей хочется, и материться, когда взбрело в голову. Эта искра слабо тлела, но не гасла. И она ненавидела саму идею капитуляции.       Она взглянула на свое отражение в зеркале заднего вида. Замызганное, бледное, с потухшими глазами. Это была не она. Это была оболочка, которую оккупировали.       Внезапно, как вспышка, перед глазами встало не лицо Левина, а его руки. Те самые, в тонких шрамах. Руки, знающие дело. В них была не грубая сила, а точность. Контроль.       Он возьмет то, что захочет, но он снимет эту дрянь, – пронеслось в голове уже не мыслью, а неким глубинным знанием, пробившимся сквозь чад страхов. Он справится. Потому что он – Левин. И потому что ты ему «понравилась». А значит, ты для него – сложная, интересная работа, а не просто расходный материал.       Это было холодное утешение, но оно оказалось крепче всех остальных эмоций.       Ангелина глубоко, с присвистом вдохнула, словно перед прыжком с большой высоты. Пальцы ослабили хватку на руле. Она повернула ключ зажигания. Двигатель заурчал низко и ровно, заглушая на секунду стук дождя.       «Нет, – сказала она вслух, глядя прямо перед собой в размытое стекло. – Стоит. Потому что иначе – конец. А я, блять, еще не кончилась».       Она включила передачу, вывернула руль и выехала со двора, направляясь в ту часть города, где в старом лофте за дубовой дверью ждало ее циничное спасение. Сомнения не исчезли. Они плотным, тяжелым грузом лежали в груди. Но теперь это был груз, который она везла к месту назначения. Чтобы сбросить его там, на того, кто имел наглость за него попросить такую безумную цену.

***

      Левин положил трубку, и в лофте на несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая только мерным тиканьем десятков старинных часов на полках. Он не откинулся на спинку кресла. Не вздохнул с облегчением или торжеством. Он просто сидел, уставившись в пространство перед собой, но его взгляд был сфокусирован не на книгах или приборах, а где-то внутри, на только что услышанном.       Потом уголки его губ медленно, неумолимо поползли вверх. Не в широкую улыбку, а в ту самую ухмылку, острую и всепонимающую. – Я знал, зайка, – произнес он вслух, и его низкий голос прозвучал в пустом помещении тепло и почти… ласково. – Я знал, что ты вернешься.       Он повернул кресло, чтобы смотреть на окно, за которым хлестал все тот же бесконечный дождь. Ее голос. Боже, ее голос. Он был похож на надтреснутый фарфор, на ржавый гвоздь – все острое, хриплое, лишенное прежней металлической брони. Но даже в этом «Я еду. Жди», прозвучавшем как приговор самой себе, слышалась та самая, несгибаемая сталь. Она не просила. Она констатировала. И в этом было все ее очарование.       Максим позволил себе расслабиться и погрузиться в размышления о ней. О ней, а не о порче, которую предстояло снимать. Порча была работой, пусть и интересной технической задачей. А она… Она была ахуенной.       Наглой до мозга костей. Такая вломится в твое пространство, мокрая и злая, посмотрит на тебя свысока, хотя сама по уши в дерьме.        Дерзкой так, что аж искры из глаз. Не «извините, потревожила», а «ты чего уставился, делом займись». И материлась… Материлась она как художник, вкладывая в каждое «блять» и «нахрен» такой спектр эмоций, что иному оратору не добиться за час речи.       И сексуальной. О, да. Не той прилизанной, глянцевой сексуальностью. А опасной, колючей, непредсказуемой. Как бродячая кошка, которую нельзя погладить, не рискуя остаться без пальцев. В каждом ее жесте, в каждом вызове в ее зеленых глазах читался вызов не только его профессионализму, но и ему как мужчине. Она будто проверяла на прочность все и сразу.       «Все, как я люблю, – подумал он, и ухмылка стала еще шире. – Неудобная, сложная, яркая. Нескучная».       Большинство клиентов приходили к нему сломленными, заискивающими или напуганными. Они были… бледными. Ангелина же была ядовито-яркой даже в своем падении. Даже сейчас, надломленная, она не скулила. Она буравила тишину своим хриплым голосом, заявляя о своем решении. И в этом решении – приехать, согласиться на его условия – была не капитуляция, а новый, отчаянно дерзкий шаг.       Он представил, как она сейчас едет сквозь дождь. Стиснув зубы, проклиная его, себя, весь мир. Наверное, борется с последними остатками гордости. И проигрывает. И ненавидит себя за это. От этой мысли по его спине пробежал странный, щекочущий холодок. Не жалость. Адреналин. Предвкушение.       Он встал, прошелся к окну. Снять порчу будет не самым простым делом – подклад был сделан с душой, с ненавистью. Но техническая сторона его волновала меньше всего. Его занимала она. Как она будет себя вести после? Сгорят ли ее колючки, или она снова начнет огрызаться, отыгрываясь за пережитый опыт? Будет ли в ее глазах благодарность или еще большая ненависть?       Левин знал одно: скучно не будет. А для него, прожившего несколько жизней и видевшего все, что только можно, отсутствие скуки было самой ценной валютой. – Ну что ж, Ангелина Юрьевна, – прошептал он в запотевшее стекло, за которым плясали отражения огней города. – Добро пожаловать в самое пекло. Посмотрим, из какого ты металла на самом деле.       Он отвернулся от окна и, уже с деловым видом, пошел готовить вещи, необходимые для снятия порчи. В его движениях была непривычная легкость, а в серых глазах – живой, почти мальчишеский огонек охотника, нашедшего, наконец, достойную дичь.

***

      Ангелина ворвалась в лофт Левина, не стуча, с таким грохотом, будто хотела сорвать дверь с петель. Колокольчик захлебнулся в отчаянном звоне.       Она стояла посреди просторного помещения, сбрасывая на пол промокшую до нитки куртку. Вода с нее текла на полированный бетон. Она была зла, дерзка и заряжена на взрыв, как бомба с ржавым предохранителем. – Ну что, сидишь тут, ждешь, как манны небесной? – выпалила она, упирая руки в бедра. Ее глаза горели лихорадочным огнем, но это был огонь ярости, а не страха. Ярость была последним щитом. – Давай уже, шевели своей шаманской жопой, у меня дел по горло!       Максим не торопился. Он стоял у своего рабочего стола, перебирая какие-то сушеные травы в фарфоровой ступке. Пест в его руках двигался с нарочитой, медитативной медлительностью. Тук. Тук. Тук.       Он поднял на нее взгляд, и в его серых глазах заплясали знакомые искры насмешки. – Терпение, зайка, – произнес он, и это ласковое прозвище прозвучало как плевок в ее сторону. – Ингредиенты не любят суеты. Особенно когда клиент прибыл в таком… влажном и взволнованном состоянии. – Не называй меня так, идиот, – прошипела она, делая шаг вперед. Пол под ней был мокрый от ее же одежды. – Я тебе не зайка. Я – Ангелина Изосимова, и мне нужно, чтобы ты сейчас же снял с меня эту хуйню! – Конечно, конечно, котик, – продолжал он тем же медовым, ехидным тоном, откладывая пест. Он начал медленно раскладывать на столе тонкие серебряные ножички, кусочки мела, свечи. Каждое движение было выверенным, театрально неторопливым. – Все будет. Но сначала… давай уточним условия. А то вдруг ты забыла.       Она почувствовала, как по спине бежит холодок. Она надеялась. Глупо, наивно, но надеялась. – Что ты возьмешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. В нем все еще звучал вызов, но уже приглушенный. – Деньги? У меня есть… Или что-то еще. Что угодно. Только не… – она не договорила, сглотнув.       Левин медленно, словно дикий зверь, вышел из-за стола. Он подходил к ней не по прямой, а слегка по дуге, заставляя ее инстинктивно развернуться к нему всем телом. Он рассмеялся. Громко, открыто, и этот смех прозвучал в тишине лофта оглушительно. – О, Ангелинушка… – протянул он, уже оказавшись в шаге от нее. Она не отступила, подняв подбородок. Он наклонился, его лицо оказалось так близко, что она почувствовала тепло его кожи и уловила легкий запах кожи, трав и чего-то неизведанного – его магии. Его пальцы медленно, почти невесомо потянулись к ее лицу.       Она застыла, ожидая грубости. Но он лишь взял прядь ее мокрых волос, выбившуюся из-за уха, и начал накручивать ее на свой палец. Это было нежно. Невыносимо нагло и нежно одновременно. – Я не меняю своих решений, – прошептал он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был пронзительным, рентгеновским. – Так что готовься к жаркой и долгой ночи. Мы еще даже не начали, а ты уже вся дрожишь.       Она вспыхнула. Не от смущения, а от бешенства. От того, что он видит ее дрожь, которую она приписывала холоду и злости. – Почему блять нельзя взять что-то другое?! – выкрикнула она, выдергивая прядь волос из его пальцев. Ее голос сорвался. – Я тебе что, последняя дура на районе? Найди себе другую игрушку!       Он откинул голову и снова рассмеялся, но на этот раз смех был тише, интимнее, словно он разделял с ней какую-то постыдную шутку. – Ох, киса, киса… – покачал он головой, все еще ухмыляясь. Он сделал еще полшага, сократив дистанцию до минимума. Теперь их тела почти соприкасались. – Хватит. Сними с себя эту маску злобной фурии. Она тебе не к лицу. Совсем.       Она хотела что-то крикнуть, но слова застряли в горле. Он видел. Видел сквозь все ее крики и мат. – Я же вижу, чего ты хочешь, – продолжил он, и его голос опустился до бархатного, доверительного шепота. Он не касался ее больше, но его присутствие было осязаемым, как давление перед грозой. – И дело не только в том, чтобы избавиться от этой дряни. Ты хочешь этого с того момента, как впервые послала меня к чертям. И во всех этих снах… ты искала не инкуба. Ты искала меня. Просто боялась себе в этом признаться.       Ее сердце заколотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Это была правда. Голая, неприкрытая, унизительная правда. И от того, что он произнес ее вслух так спокойно, так уверенно, весь ее гнев схлынул, оставив лишь дрожь и оголенные нервы.       Она стояла перед ним, мокрая, раздавленная, побежденная. И он смотрел на нее не с жалостью, не с торжеством, а с тем же самым вызывающим, голодным интересом, что и в первый день. Как на сложную, хитрую, но невероятно ценную добычу.       Вместо ответа она лишь выдохнула, и из ее глаз, против ее воли, покатились две горячие, яростные слезы. Слезы бессилия, стыда и странного, невероятного облегчения от того, что притворяться больше не нужно.

***

      Кладбище под ночным дождем было местом из ее кошмаров, только хуже, потому что реальное. Мокрые плиты, черные силуэты деревьев, воющие в ветру, и он – Максим, невозмутимый, как скала, расставляющий серебряные чаши и чертящий на сырой земле мелом сложные, переплетающиеся символы, которые тут же размывало водой, но он проводил линии снова, не обращая внимания.       Они приехали на разных машинах. Она на своей, яростно вцепившись в руль, он – на своем внедорожнике, будто ехал на пикник. Молчание между ними было гулким, наполненным стуком дождя по крышам и тревожным ожиданием.       Ритуал был странным, лишенным театральности. Никаких заклинаний на латыни. Он сосредоточенно шептал что-то себе под нос, похожее то ли на счет, то ли на инструкцию. Перекладывал из чаши в чашу горсть земли с могилы, смешивал ее с пеплом сожженной травы, вливал что-то темное и густое из флакона. Потом взял ее руку – его пальцы были удивительно горячими на ее ледяной коже – и острым серебряным ножичком, быстрым и точным движением, сделал мелкий надрез на подушечке ее пальца. Она аж всхлипнула от неожиданности. Капля крови упала в чашу со смесью.       И тут же земля под их ногами, казалось, дрогнула. Не по-настоящему, а словно в воздухе лопнул огромный мыльный пузырь – тихо, но с ощутимой волной давления. Ангелина почувствовала, как что-то тяжелое и липкое, та самая гниющая сущность, что жила в ней неделю, вырвалось наружу. И на смену пришла странная, звенящая пустота и волна тошноты. Ее вырвало тут же, на мокрую траву у края ритуального круга, судорожно и мучительно.       Она стояла, согнувшись, опираясь руками о колени, трясясь. Дождь хлестал по спине, смывая позор. – Ну что, дорогая, как себя чувствуешь? – его голос прозвучал совсем рядом, без ехидцы, почти нейтрально. – Нормально, – выдохнула она зло, вытирая рот рукой. Голова кружилась, в ушах звенело. Но тот давящий кошмар, тот «мешок с песком» – исчез. Осталась только физическая слабость и противный привкус во рту.       Не глядя на него, она, спотыкаясь, пошла к своей машине. Ноги не слушались, земля уходила из-под ног. Но она дошла, завела двигатель и, не дожидаясь его, рванула с места, поднимая фонтан грязной воды.       До его лофта она ехала на автопилоте. В голове была пустота. Она забыла там свою сумку. Необходимая формальность – забрать и уехать. Навсегда.       Когда она поднялась, дверь в лофт была приоткрыта. Он уже вернулся. Стоял у стола, переоделся в сухой темный свитер, в руке – чашка дымящегося чая. Смотрел на нее все с той же невыносимой, всепонимающей усмешкой.       Молча, стараясь не встречаться с ним взглядом, она прошла к креслу, где лежала ее сумка. Взяла ее. Развернулась к выходу.       И тут он оказался рядом. Быстро, бесшумно, как тень. Его руки обхватили ее талию, притянули к себе спиной. Она вскрикнула от неожиданности. – А куда это мы побежали? – прошептал он ей в самое ухо. Его губы почти касались мочки. Дыхание было горячим. – Ничего не забыла, киса?       По ее спине пробежали предательские мурашки. Она затряслась мелкой, непроизвольной дрожью, которую уже не могла списать на холод. Он это почувствовал – его руки стали крепче. Он ухмыльнулся, она почувствовала движение его щеки у своего виска. – У тебя что, фетиш на животных? Киса, зайка, что дальше? Отпусти! Сука, блять, отпусти! – закричала она, пытаясь вырваться, ударяя локтями ему в грудь. Но он держал ее легко и железно, как в ловушке. – Тише, тише, – сказал он, и в его голосе зазвучала твердая нота. – С моей стороны договор выполнен. Порчи как не бывало. Чувствуешь? А как насчет твоей части?       Она яростно дернулась, пытаясь выскользнуть. В ответ он шлепнул ее по попе – не больно, но громко, властно, утверждая свое право на нее. Этот звук оглушительно прозвучал в тишине лофта. – Убери руки, идиот! – прошипела она, замирая, ее лицо пылало огнем от стыда и… чего-то еще. – Нет уж, зайка, – он повернул ее в своих объятиях, чтобы смотреть ей в лицо. Его глаза были темными, серьезными, без тени насмешки. Только решимость. – На этом кону мы не торгуемся. Ты получила свое. Теперь моя очередь. К тому же это еще быстрее поможет навсегда избавиться от инкуба.        Она еще пыталась вырываться, но это уже было для вида – театр, в который верила только она сама. Ее тело, освобожденное от чужеродной скверны, но наэлектризованное его близостью и собственным подавленным желанием, отвечало ему вопреки ее воле. Дрожь в ногах стала сильнее.       Максим действовал с методичной, безжалостной эффективностью. Его пальцы нашли молнию на ее джинсах, резко дернули вниз. Ткань, промокшая от дождя и тяжелая, сползла с ее бедер на пол. Она ахнула, пытаясь прикрыться руками, но он поймал ее запястья, заломил за спину, прижимая ее к себе так, что она чувствовала каждую складку его одежды, каждую мышцу. Ее свитер полетел следом, затем хлипкий лифчик. Холод воздуха лофта обжег кожу, но тут же его ладони, горячие и шершавые, прошлись по ее бокам, по животу, поднялись к груди, и холод сменился огнем. – Максим Николаевич, отпустите меня, – выдохнула она, и голос ее прозвучал хрипло и неубедительно даже для ее собственных ушей. Это была последняя формальность, последний оплот гордости.       Он рассмеялся прямо над ее губой, и в этом смехе не было ехидства, а было что-то дикое, победное. – Ох, как мы заговорили, Ангелина Юрьевна! Оказывается, умеем вежливо, – проворчал он, и его губы опустились на ее шею, не целуя, а скорее кусая, оставляя горячие, влажные следы. Его пальцы продолжали исследовать ее тело, как будто проверяя на прочность, находя все чувствительные точки, которые она сама старалась забыть. Каждое прикосновение было вызовом, каждое – разжигало в ней костер, который она так отчаянно пыталась потушить.       И когда она уже почти обмякла в его руках, потерявшись в этом противоречивом вихре сопротивления и нарастающего возбуждения, он резко развернул ее, прижал грудью к холодной кирпичной стене. Она вскрикнула от неожиданности и резкого контакта с шершавой поверхностью. – Отнекиваешься, да?, – его голос, низкий и насмешливый, прозвучал у самого уха, пока его руки крепко держали ее за бедра, – А сама вся горишь. Тело врать не умеет.        И он вошел в нее. Резко, без предупреждения, полностью заполняя собой. Воздух вырвался из ее легких громким, сдавленным стоном. Больно не было – ее тело, предательски готовое, приняло его легко. Но это было ошеломляюще. Грубо, властно, без капли нежности.       Он не дал ей опомниться, начав двигаться с жестокой, неумолимой ритмичностью. Это было не соитие, а завоевание, утверждение власти, физическое продолжение их словесной перепалки. Каждый толчок вдавливал ее в стену, выбивая из груди новый стон. Она пыталась что-то сказать, протестовать, но из горла вырывались только прерывистые вздохи и хриплые звуки удовольствия, которые она отчаянно пыталась подавить. – Тебе нравится? – прошипел он, не сбавляя темпа, его дыхание стало тяжелее. – Н-нет… – выдохнула она, уцепившись пальцами за неровности кирпича. Внутри все кричало «да», но гордость, та самая, что довела ее до этого момента, сжимала горло.       Он внезапно замедлил движения, почти остановился, оставляя ее в мучительной, пульсирующей пустоте. – Не ври, зая, – его голос стал опасным, тихим. – Спрошу еще раз. Нравится?       Одна его рука отпустила ее бедро, скользнула вперед, по ее животу, и опустилась ниже. Его пальцы, точные и безжалостные, нашли ее клитор. Не лаская, а утверждая свое право, он начал ритмично, в такт своему дыханию, воздействовать на самую чувствительную точку.       Взрывное, сокрушительное удовольствие накрыло ее с головой. Все барьеры, вся ложь рухнули в одно мгновение. Она выгнулась дугой, впиваясь в стену, и дикий, хриплый крик вырвался из ее груди, заглушая все вокруг: – Да! Черт возьми, да! Нравится! Не останавливайся, пожалуйста!       Последнее слово – «пожалуйста» – сорвалось с ее губ само собой, мольбой, полной капитуляции и признания. И это, казалось, стало для него сигналом. Его движение внутри нее стало еще глубже, еще неумолимее, рука у клитора не сбавляла натиска. Он снова засмеялся, но теперь этот смех звучал как одобрение, как награда за ее честность. – Вот и умница, – прохрипел он, и его губы снова прижались к ее шее, уже не кусая, а целуя, пока волны наслаждения смывали последние остатки ее сопротивления, превращая их яростное противостояние в не менее яростное, но теперь – единое целое.       Одной сильной рукой он развернул ее к себе, оторвав от стены. В его глазах бушевала буря – торжество, власть и неукротимая страсть. Он подхватил ее под колено, закинув ее ногу себе на талию. И снова вошел. Резко, глубоко, заставляя ее вскрикнуть уже не от неожиданности, а от переполняющего, почти болезненного наслаждения.       Он трахал ее так, стоя, поддерживая ее вес, и каждый толчок сотрясал ее до костей. Она обвила руками его шею, уже не сопротивляясь, а цепляясь, как утопающая, ее пальцы впились в ткань его свитера. Казалось, еще немного, и она потеряет сознание от этого натиска.       Но он решил иначе. Через несколько минут таких яростных движений он вдруг с легкостью подхватил ее на руки и, не выходя из нее, перенес к своему рабочему столу. Смахнул на пол чертежи и приборы одним движением руки и уложил ее на спину на прохладное дерево. Позиция сменилась, но интенсивность – нет. Он встал между ее широко разведенных ног и снова двигался, будто вбивая ее в стол. Попутно его ладонь, широкая и горячая, со звонким шлепком опускалась на ее бедро, на ягодицу, утверждая ритм и его полное право на происходящее.       Она извивалась под ним, ее тело выгибалось дугой, слезы непроизвольного, запредельного удовольствия катились из глаз и смешивались с потом на висках. Все внутри сжалось в тугой, невыносимо сладкий узел. Она уже не могла думать, не могла притворяться. – Я… я больше не могу… – вырвался у нее прерывистый, хриплый шепот. Она смотрела на него снизу вверх, глазами, полными мольбы и полной капитуляции. – Я сейчас уже… Максим, пожалуйста… кончай…       Ее руки бесцельно скользили по поверхности стола, не находя опоры. Он наклонился над ней, его лицо было близко, дыхание горячее. – Быстро ты, Ангел, – прошептал он, но в его голосе не было упрека, а было какое-то дикое одобрение. И тогда его свободная рука легла ей на горло. Не душа, нет. Просто утверждая власть. Чувствуя под пальцами бешеный пульс, видя, как ее глаза закатываются от этого последнего, унизительно возбуждающего акта доминирования.       Этого оказалось достаточно. Контроль лопнул. Волна оргазма накрыла ее с такой сокрушительной силой, что мир на секунду пропал. Она закричала, ее тело затряслось в судорогах наслаждения, совершенно неконтролируемых, отдающихся эхом в каждом мускуле. Он наблюдал за этим, не останавливаясь, его взгляд был пьянящим смесью торжества и какого-то почти нежного одобрения. И через несколько своих собственных, глубоких, властных толчков он последовал за ней, с тихим, хриплым стоном обрываясь в ней.       Тишина, наступившая после, была оглушительной. Он вышел из нее, отпустил ее шею. Она лежала на столе неподвижно, как разбитая кукла, грудь высоко и часто вздымалась. Встать не было ни малейших сил. Да и мысли не было. В голове был только белый шум и гул в ушах.       Он отошел, через минуту вернулся с мягким пледом в руках. Аккуратно, почти что бережно, снял ее со стола и усадил в глубокое кожаное кресло, укутав пледом. Она сидела, не в силах пошевелиться. – Ну что, хорошо? – его голос прозвучал тихо, без обычной насмешки. Он присел на корточки рядом, его пальцы легонько, почти нежно, погладили ее бедро поверх пледа.       Она не ответила. Не могла. Он и не настаивал, просто сидел рядом, давая ей прийти в себя. Его присутствие, обычно такое давящее, сейчас было… просто фактом. Спокойным и непреложным.       Когда ее дыхание выровнялось, а дрожь в ногах утихла, он помог ей одеться. Медленно, молча, застегивая молнию на джинсах, натягивая свитер. Все как в тумане.       Она дошла до двери, опираясь на косяк. Рука уже лежала на ручке. И тут она обернулась. Ее лицо было бледным, усталым, но очищенным от той лихорадочной мути, что была в нем неделю. И на ее губах дрогнула слабая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. – Мне понравилось, – тихо сказала она. Прямо, без вызова, без бравады. Просто констатация. – Спасибо. За всё.       И, не дожидаясь ответа, вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Левин остался стоять посреди лофта, глядя на захлопнувшуюся дверь. На его лице не было ухмылки. Было что-то более сложное, задумчивое. И в тишине комнаты его собственный голос прозвучал непривычно тихо: «И мне, зайка. И мне».       Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гулкий лофт снова поглотила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и завыванием ветра с дождем за окном. Максим Николаевич не двинулся с места, глядя на ту дверь, через которую только что ушла она.       Ее слова – «Мне понравилось» – висели в воздухе, теплые и острые, как только что остывшее лезвие. И эта улыбка. Слабая, искренняя, безоружная. После всего этого буйства, после ее криков, мата и отчаянной борьбы – эта тихая благодарность ударила его сильнее любого вызова.       Он медленно подошел к своему рабочему столу, на котором еще оставались следы их безумства – сдвинутые бумаги, пятно от пота на дереве. Он провел ладонью по прохладной поверхности и сел на край, глядя в темное окно, где отражалось его собственное лицо.       Он закрыл глаза, и перед ним всплыло ее лицо в момент полной капитуляции. Запрокинутое, с мокрыми от слез ресницами, с полуоткрытыми губами, из которых вырывался тот самый хриплый, сдавленный стон. Не фальшивый, не наигранный, а вырванный у нее силой его собственного тела и ее же, наконец-то отпущенного, желания.       Эти стоны, – мысленно повторил он, и по его спине пробежала волна возбуждения, отголосок только что пережитого. – Самые честные стоны на свете.       Он вспомнил, как она выкрикнула: «Не останавливайся, пожалуйста!» Это «пожалуйста» было сладчайшей музыкой. В нем была мольба, отчаяние, полное признание его власти и собственной слабости. Это было лучше, чем любое «да», любое пассивное согласие. Это была просьба, вырванная у самой себя в момент наивысшего наслаждения.       Боже. Самое лучшее, что я слышал за последние несколько лет.       Он снова открыл глаза, уставившись в свое отражение. В нем не было обычной насмешки. Была какая-то странная, глубокая задумчивость.       Она была чертовски хороша. Не просто тело, хотя и тело… Боже, это тело, которое сопротивлялось, извивалось, отвечало ему с такой же яростью. Но дело было не только в этом. Она была хороша своей оголенной правдой. Своей злостью, которая была всего лишь обратной стороной страха. Своей дерзостью, за которой пряталась ранимая, дикая гордость. И вот этой последней, тихой улыбкой, в которой не осталось ни капли фальши.       Она прошла через его магию, через его власть, через его грубость – и не сломалась. Не стала заискивающей. Не стала его вещью. Она просто сказала «спасибо» и ушла, оставив его здесь, с этими странно щемящими чувствами.       Он привык брать. Брать плату, брать то, что ему было интересно. Он привык, что после таких «сделок» люди либо боятся его, либо пытаются привязаться, увидев в нем спасителя. Ангелина же просто… взяла то, что ей было нужно и честно заплатила. Без лишних слов. Почти.        И в этом была ее главная, самая сокрушительная наглость. Она поступила с ним на равных. Как с равным партнером по опасной, но обоюдной игре.       Левин вдруг громко рассмеялся в тишине лофта. Звук был грубым, раскатистым, полным какого-то дикого восхищения. – Ну ты даешь, Изосимова, – произнес он вслух, глядя на дверь. – Ну ты даешь.       Он встал, потянулся, чувствуя приятную усталость в мышцах. Работа была сделана. Порча снята. Плата получена. Все чисто.       Но где-то в глубине, под ребрами, зашевелилось что-то новое. Не просто интерес. Не просто предвкушение новой сложной задачи.       Что-то вроде… уважения. И дикого, неуемного желания увидеть ее снова. Не как клиентку. Просто… увидеть. И услышать снова эти ее стоны и это тихое «спасибо».       Он погасил свет в лофте и остался стоять в темноте, слушая дождь. На его лице вновь появилась ухмылка. Но на этот раз она была другой. Медленной, заинтересованной, почти что нежной.