Silver in the Strobe

      Музыка била по рёбрам, как второе сердце. Тяжёлые биты отдавались в позвоночнике и черепе вибрациями, заставляющими двигаться ровно в такт. Яркие неоновые огни разрывали тёмное пространство, лишь на секунды подсвечивая лица неконтролируемой толпы. Алкоголь уже не просто согревал и снимал напряжение, а пробуждал те самые уголки сознания, что в повседневной жизни заперты на десятки замков. Не подмешали ли в последний шот чего-то не из меню?              Тело двигалось слишком плавно и вызывающе, обращая на себя заинтересованные взгляды. Попыток было достаточно, чтобы привлечь внимание. Но выбрал он именно его. Сначала — только взгляды. Следили сквозь беснующийся хаос вокруг. Не моргая, провоцируя скольжением пальцев по открытой шее. Затем шаг за шагом они стали приближаться друг к другу. Столкнувшись почти вплотную, — не сговариваясь, не находя общих тем для разговоров. Только имена. И то, возможно, не настоящие. К чёрту это, на утро забудется.              Он был высоким и худощавым, со светлыми растрёпанными волосами и животным игривым оскалом. Чёрный обтягивающий лонгслив в мелкую сетку, широким воротом обнажающий шею и ключицы, — специально. Свободные лакированные штаны, отражающие огни стробоскопов и скрывающие продолжение выделяющейся фигуры, — намеренно. Плетёная серебряная цепочка с непонятным символом из скандинавского фольклора — текила выбила из головы вообще все знания по мифологиям. Широкие солнечные очки на половину лица — хорошее прикрытие, чтобы скрыть расширенные зрачки. Только нахуя, если здесь каждый второй такой же?              Уверенные движения с примесью доминирования и открытого предложения на телесный контакт. Хотя, нет. Он уже двигался так, будто разрешение не нужно. Вот такого адреналина мозг истерически просил после офисных собраний и сдохших нервов. Хотелось просто напиться и забыть о бытовухе, которая превращала жизнь в едкое месиво.               Никаких физических прикосновений поначалу — как намеренное подогревание и без того горящего тела. Игриво-случайное сталкивание локтей и бёдер — может, вообще кто-то из толпы в момент кутежа толкнул. Хорошее оправдание, чтобы наконец скользнуть раскрытой ладонью по груди. Снизу-вверх, по стопорящей полосе из пуговиц рубашки. Задерживаясь на прилично расстёгнутой второй. Опуская ладонь на одну ниже и цепляясь за неё, вытаскивая из петли. Приглашение принято и подписано, без сопротивления.              Руки с ремня двигаются дальше — по бутафорским пулям для снайперской винтовки к выгибающейся навстречу пояснице. Нарочно притягивают к себе. Теперь бёдрами — только друг о друга. Без чужих. Улыбка напротив становится ещё более коварной и самодовольной. Сетчатые рукава, натянутые до самых пальцев, скользят по напряжённым предплечьям. Стробоскопы рвут движения на кадры, как сломанная плёнка.              Прикосновений было слишком много — случайных и требующих. Но он замечал и концентрировался только на ладонях, что уверенно скользнули под край атласной рубашки и легли на талию. Пальцы сжали косые мышцы живота — настойчиво. Вжимая в себя так, чтобы мыслей не осталось. Только он. Склоняясь ниже, чтобы дыхание с запахом агавы, водки и мятной жвачки смешалось. Сознание уплывало по течению электронной музыки и жара.              Неон двоился. Заебало. Очки остервенелым движением снимаются с лица и отправляются на вымазанные гелем волосы. Тёмные глаза напротив — мутные, блестящие. Совершенно не пытаются скрыть возбуждение, и без того читаемое через ткань. Лбом ко лбу, как последняя преграда жизни трезвенника. Ой, да кому ты пиздишь, когда ведёшь носом по линии чужой скулы.              Воздуха не хватало, будто кто-то держит за горло. А нет, горячая ладонь действительно лежала на шее. Не позволяла отпрянуть. Держала крепко. Большим пальцем скользила под линией челюсти. Без паузы. Без разрешения. Новое телесное знакомство через доверительное прикосновение. Последний блеск софита по лицу напротив, перед тем как оно склонилось ближе. Давай без этой робости, романтику надо включать под другую музыку — не под эти бешеные биты.              Губы сталкиваются уверенно — даже напористо. Сминают в поцелуе — чуть сладком от послевкусия жвачки, чуть горьком от текилы. Слюна, как и дыхание, — одна на двоих. Пьяно, горячо и требовательно. Изучая рот так глубоко, что стонать физически невозможно, — звуки пропадают в чужом горле. Пальцы забираются под сетчатую ткань, царапают короткими ногтями. Оставляют собственные полосы — не только от острых головок пуль. Тянут к себе. Ещё и ещё. Не давая шанса оттолкнуть. Не поднимаясь выше по спине. Выше — это про чувства. Сейчас не до этого. Только так — по-звериному, требующе, голодно.              Поцелуй быстро перестаёт быть таковым. Это уже не про влажные податливые губы. Это про то, кто кого сдвинет первым от этой сраной танцевальной площадки. Зубы цепляются — челюсти задевают друг друга. Слишком резко. Слишком близко. Без осторожности. Это не про игру. В глотке пульсирует от пряного клубного воздуха и дыма. При каждом разрыве хочется снова прильнуть целоваться. Рот буквально горит от этого.              Настырный рывок бёдрами в бёдра, за ремень на джинсах. Глаза напротив хищно сверкают — довольные от того, как собственная майка сжата в чужом кулаке. Мало? Пиздецки мало. Сетчатая ткань жалобно скрипит — не страшно, новая дырка будет акцентом.              Мир переворачивается. Без предупреждения. Но не так, когда поскальзываешься. Удар лопатками о бетонную колонну — глухой, короткий, его всё равно не слышно под грохот музыки. Воздух вышибает. Уж лучше бы сам его высосал из лёгких. Губы прямо искажаются вызовом и приглашением. Прижимает его всем весом. Грудью в грудь. Бёдрами в бёдра. Коленом между ног, не давая пространства. Линия проведена — они оба за ней.              — Тише, — хрип в губы. Не утешение. Не просьба. Это звучит властно, почти как угроза.              Усмешка в ответ. Ему действительно смешно. От наивности жертвы, что на мгновение почувствовала власть. От долгожданной близости, которая не такая, как со случайными встречными. Чувствуется не просто наркотическая похоть. Не просто алкогольное желание. Здесь больше. Попытка склонить на колени. Как мило.              Толчок предплечьем в ключицы. Жёстко. С закушенной нижней губой от захлестнувшего адреналина. При этом, обязательно смотреть прямо в глаза, чтобы не упустить ни одной эмоции. Проскальзывающее недоумение от смены местами и ролями.              Он выше, потому ему проще. Наваливается сверху. Перекрывает осточертевшие неоновые огни, резкие вспышки. Обрывает воздух и чужие взгляды, оставляя это всё только для себя. Перечерчивает выход и попытку отступления. Так, на всякий случай. Ладонь на шее — живая фиксация. Вместо ошейника, который пришёлся бы на эту кожу идеально. Большой палец давит под челюстью, заставляя поднять голову.              — Не командуй, — на выдохе.              Поцелуй скользит следом за словами. Грубый — он не накрывает, не нежничает. Врывается в чужой рот. Кусая за нижнюю, ставя самую видимую метку. Вжимаясь всем корпусом, вталкивая его сильнее в бетон за спиной. Единственная опора, которую хочется сломать. Чтобы положить это тело горизонтально и смотреть, как оно содрогается от прикосновений. От этого представления ведёт ещё больше.              Они уже давно не танцуют — нахер, время развлечений для офисников закончилось. Здесь только неконтролируемое желание и похоть, пробивающиеся сквозь движения и взгляды. Сквозь близость и жар. Они отрываются друг от друга только тогда, когда мозг — ещё секунда — и свернётся в липкий клубок. Глаза тёмные, расширенные. Как перед вторым раундом. Ещё бы. Тут как бы в клочья не разорвать.              Толпа толкается — алкоголь и наркотики раскрываются сильнее в организмах, не способных унять давление химикатов. Кто-то врезается в колону — совсем близко, отвлекая от искусанных губ. Как будто намеренно попытались их разорвать, отвлечь друг от друга. За такое хочется въебать в самую морду, чтобы отомстить за нарушение пространства. Шипение и попытка рывка прижатого тела вызывает очередную ухмылку. Тоже недоволен. Пантера показывает свои клыки. Наслаждение.              — Пойдём отсюда, — не громче музыки, но в самое сознание.              Это не успокаивает. Наоборот. Заставляет схватить за кисть руки. Нащупать пальцы и переплести их. Крепче, чем нужно. Чтобы снова их не разъединили, а то кому-то точно прилетит кулаком в ебало. Чужие пальцы крутят собственные тяжёлые кольца — это микродвижение кажется интимнее, чем колено между бёдер. Ох, блядь, да что ты творишь.              Свежий воздух совсем не отрезвляет. Щиплет трахею ощущением угарного газа. Заставляет прокашляться, как после камеры концлагеря. Смешно.              Путь не долгий. Спёртый смог ночного клуба ещё преследует. Уши закладывает после дробящих басов. Тело ощущается резиновым, натянутым — напряжённым. Раскалённым. Несколько раз они дёргают друг друга, тесно вжимаясь. Цепляясь за одежду — не в попытке вырваться, а чтобы подпалить. Кислород вообще не помогает. До безумия хочется целоваться и ощущать дрожь под пальцами.              Щелчок дверного замка, как выстрел на старте. Вышибает воздух из лёгких и мутит разум ещё сильнее. Ни секунды на замедление или разрыв. Похуй, если захочется, — познакомятся и поговорят о погоде потом. А сейчас — только ближе, теснее, глубже. Зарываясь пальцами в волосы на затылке, притягивая к себе так, чтобы ремень цеплялся за сетку на майке. Наощупь и наугад следуя за владельцем ночного пристанища, хотя бы в данную секунду позволяя ему вести.              Кто надевает рубашку в клуб? Красиво — да. Функционально — нет. Пальцы лихорадочно пытаются расстегнуть каждую пуговицу, пока они не посыпались на пол от резкого рывка. Пошли вы тоже нахер. Невозможно терпеть, когда свет уличного фонаря откидывает тени на мышцы груди и пресса. Хочется скорее прильнуть губами к горячей коже и вылизывать каждый открытый участок, пока сверху не сорвётся дыхание. Кусать за выпирающие косточки рёбер и ключиц. Шипеть в унисон — удовольствием на боль.              Встать на колени перед обнажённым телом или сразу повалить на кровать — грешником себя почувствуешь в обоих вариантах. Как доказательство выбора — скрип матраца под телами и выбитый из лёгких воздух. Сопротивления ровно столько, что бёдра разводятся с лёгкостью. Блядь, дебильная сетка…              Всё стягивается и летит к чёрту — очки, лонгслив, штаны. Меньше ткани — больше соприкосновений. Кожа к коже. На грани. Плавясь не от тепла — от жара. Желая высосать хрип несдержанности из самих гланд. Просто тереться телами становится невыносимым. Хочется ощутить изнутри. Хочется слышать самые настоящие стоны. Молитву о продолжении.              Попытка отвернуться не увенчалась успехом. Тонкие пальцы непривычно ласково берут за подбородок и разворачивают к себе.              — Не смей, — шёпот, как под толщей воды. Эхо басов и кровь в висках фоновым звуком низкого голоса.              — Ты всё равно нихуя не видишь, — выдавливает в ответ, потому что сопротивление здесь бесполезно вообще.              — Зато ты видишь.              О да, он видел. Он видел, как мутно-жёлтые полосы гладили тело напротив. Видел, как перекатываются мышцы под бледной кожей. Как глаза блестели тьмой в полуночный час. Как кадык голодно дёргался от каждого сглатывания. Видел и хотел ещё больше.              — В тумбочке, — уточнение, как приказ.              Шальная улыбка или звериный оскал. В этом свете и под этим жаром всё однохуйственно. Кроме невыносимых ладоней, что стали двигаться слишком нежно и тягуче. Куда подевалось желание разорвать на куски? Разве не они часом ранее готовы были чуть ли не прикончить друг друга от несдержанности? Это томление заставляло ёрзать на покрывале и непроизвольно пытаться сжать колени. Вокруг тонкой талии.              Безбожно хотелось снова ощутить эти влажные губы на своих. Это было сродни голода до этих поцелуев. До этого языка, вылизывающего весь рот. Созерцание, как зубы оторвали край блестящей фольги, скрутило низ живота. Ещё сильнее, чем до этого. Блядь, это точно издевательство. И походу эта мысль ясно отражалась на лице. Потому что руки снова опустились. Томительно, блядь, медленно. Ведя по своему тонкому телу, как будто говоря «смотри, кто будет овладевать тобою всю ночь». Глаза закатились от этих мыслей. Либо это было виновато безразрывное прикосновение от своего тела к чужому — с бока, на обнимающее колено, вниз по бедру, где кожа полыхает.              Это не первый раз, так почему тогда поведение, как у девственника? Потому что до этого всё было по стандарту — по шаблону. Потому что не накрывали всем телом и не фиксировали руками рядом с головой. Чтобы ловить каждый выдох. Каждый сощуренный взгляд. Каждое вздымление обнажённой груди. До этого всё было по-быстрому — до обыкновенной разрядки возбуждённого тела.              Сейчас же всё отпечатывалось в памяти — насильно. Чтобы случайно во время офисного заседания всплыл образ тёмных глаз напротив и ощущение плотного жара, заполоняющего изнутри. Чтобы фантомное прикосновение ладоней преследовало на протяжении нудных будних. Чтобы хотелось потом снова найти этого дьявола, что смотрел в самую душу.              Столкновение губ — не для заглушения сорванных стонов и хрипов. Чтобы быть ещё теснее. Вообще без остатка. Чтобы отдаваться телом полностью, без миллиметров пространства между влажной кожей. Выгибаясь в пояснице, поддаваясь навстречу толчкам. Руками скользить вдоль выпирающих косточек позвоночника и жать ближе к себе. Да не сдерживайся ты так, словно студентку первый раз в постель уложил. Движения резкие и глубокие, будто поняли телепатический приказ. Или язык по линии подбородка нашептал о грязном.              Спасательная кровать уходит в бок. Рывок меняет местами, и это как новый раунд, перетекающий из первого во второй. Так быстро выдохся и поменялся ролями? Отдал поводья правления? Решил посмотреть и прочувствовать, как сильно тебя хотят? На все вопросы — сразу — нет. Ладони держат за бока всё так же сильно. Направляя движения, не давая даже толком устроиться удобнее. Прохладный воздух скользит между телами, но это только на пару секунд, пока руки не обхватывают плечи напротив. Пока корпусом снова не вжимаются так, словно хотят срастись органами и скелетом. Сплестись рёбрами, чтобы сердца бились одним бешеным ритмом. Как бас в неформальном клубе.              Шея открытая, перед самым лицом. Грех не оставить след-другой, мучая светлую кожу зубами. Рычание в ответ — то ли на эти звериные укусы, то ли на двигающиеся бёдра сверху. Заткнись. Ты сам решил поменяться местами, распластавшись на кровати так, что теперь не знаешь куда деться. Теперь его накрывают, перекрывая кислород мокрыми поцелуями. Теперь его дразнят то глубокими скользящими движениями, то неумолимо медленными задержками. Выбивающими всё человеческое из мозгов.              Попытка ускорить темп, вернуть тот животный режим, услышать интимные шлепки о голую кожу, — почти бесполезно. Кисти рук обхватывают чужие пальцы, сжимают, пытаются убрать от своих боков. Завести бы эти длинные руки над головой, чтобы воочию увидеть тонкое тело в собственной власти… Да хуй там. Размечтался.              — Не трогай, — шипением над ухом.              Потому что на себя дёргают. Сильно. Чтобы удар пришёлся на самую распалённую грудь. Чтобы чужие пальцы зарылись в волосы на затылке и грубо склонили голову. Дыханием опаляя висок. Оставляя короткий поцелуй искушенными губами к скуле. Широко слизывая пот с щеки.              Спину сводит от этого захвата. Сложно самому задавать ритм. Но походу так и было задумано. А короткая передышка отлично замаскировалась под передачу доминирования. Воздуха не хватает от всего. От залома головы. Когда держат с грубостью и наслаждением, но при этом аккуратно. Зная, что не дёрнешься испуганно назад. От того, как ритм сбивается. Как сложно подстроиться под него и отдаваться навстречу. Поэтому приходится почти безучастно принимать всё и позволять выбивать из себя последний дух. От того, как длинные руки крепче обхватывают поперёк тела и жмут к себе. Возвращая в «здесь и сейчас». Как мягкие губы ловят каждый шёпот и вскрик. Без попытки заткнуть. Только впитать в себя. Словить как можно больше признаний и слов «блядь, не останавливайся».              Снова рывок, но на этот раз без капли сопротивления. Тело уже на грани, легко поддаётся на любое резкое передвижение. Бёдра разводятся шире — приглашающе. Позволяя вжиматься в себя так тесно и яростно, что кровать скрипит по полу. Сдержанный стон на каждый толчок, как приближение к разрядке. Ещё немного. Продержись ещё чуть-чуть. Продержится. Вожмёт в кровать, как будто укроет от внешнего мира. До сосуществования двух поддающихся друг к другу тел. До прикосновения лба ко лбу. До сдавленного рычания, чтобы не перебить глухой хрип напротив.              Это что-то запредельное. Выносящее в список греховных запретов. После всей той грубости он трепетно ловит его тело в объятиях. Крепко сжимает, впитывая в себя крупную дрожь. Медленными поцелуями успокаивает в самую шею и лицо, осыпая лёгкими прикосновениями щёки и лоб. Даёт отдышаться, не затыкая рот. Блядь, лучше бы заткнул. Потому что толчки продолжаются до того момента, пока сам не видит вспышки под веками. И теперь уже его момент наслаждаться тем, как лицо напротив искажает гримаса эйфории. Задыхаясь от сбитого дыхания. Тяжело и крепко ведя ладонью вдоль рёбер вверх. Только тогда накрывая губы поцелуем. Как будто это что-то спасительное после этого животного совокупления. Боги, спасибо, что создали человеческий разум таким отбитым.              Между телами влажно. Липко. Горячо. Правильно. Так, как хотелось с самого начала. Так, как читалось в движениях под агрессивные биты. Ладони лениво тянутся по распаренной коже — намеренно царапают, срывая удовлетворительное мычание. Никаких правил «без следов». Никаких «потрахались — разбежались». Тяжело дышать от того, как вжимают в кровать, но и разъединять этого не хочется. Соль пота мешается с остаточным привкусом водки на губах. Текиле подошло бы больше, но она срывает ещё не восстановившееся дыхание.              Чужая ладонь лежит на щеке — холодит. Возвращает в тёмную комнату, располосованную светом одинокого фонаря с улицы. Звериная похоть сошла на нет — момент неозвученной, но материализовавшейся нежности. С каплей задора, которую не удалось выбить нахуй из тела. Голова чуть склоняется, утыкаясь лицом в широкую ладонь. Выдыхая в смазанную линию жизни. Языком проводя по серебру тяжёлых колец. Чувствуя привкус железа на нёбе. Ненавязчиво беря чужую кисть в свою и направляя указательный палец в рот. На периферии зрения замечая, как губы разомкнулись от такого чувственного жеста. Большой палец проводит по чужим, проверяя — не стёрлись ли следы поцелуев. Нет, мягкая нижняя — чуть опухшая от укусов. Довольная ухмылка.              — В душ? — почти будничное, озвученное севшим низким голосом.              Заставляет лениво вытянуться под весом горячего тела. Мысленно отметить, как ладонь опасливо сжалась на своём боку. Удерживая. Не желая выпускать из-под себя. Угомонись. Мышцы сейчас вообще не про бегство. Тем более, в собственной квартире.              — Было бы замечательно, — с лёгкой усмешкой, без капли стеснения. Колено медленно опускается в бок, намекая отпустить. Короткое движение, а отдаётся во всём теле грузом — в горящей пояснице, в слишком лёгком низе живота.              Колючий холод стелется следом за удалившимся телом. Не успевает вызвать дрожь, потому что крепкие руки обхватывают в попытке облокотить на себя и поднять в воздух. Чувство короткой паники заполоняет лёгкие, но свои же предательские руки обвиваются вокруг искусанной шеи.              — Отпусти меня, — сбивчиво шепчется в ключицы, когда кровать уходит из-под головы. С каплей страха и волной приказного тона. — Я сам дойду.              — Закрой рот, — руки лишь сильнее прижимают к себе, ощущая вес на них. Бережно. Крепко.              И не хочется противиться тому, как полуночная алкогольная страсть растворяется под каплями горячего душа. Не хочется отмахиваться от длинных рук, что без намёка, но слишком настойчиво скользят по косым мышцам. При каждом удобном случае прижимая к груди спиной. Размазывая пену с запахом ванили и макадамии по коже. Вторя кончиками пальцев по темнеющим следам засосов и укусов.              Это должно было закончиться так же спонтанно, как и началось, — на угаре, на громкости, на резкости. С быстрыми сборами неформального спутника и его бегством после близости. С коктейлем в воздухе из остаточного запаха его геля для волос, недавнего секса и сбитого покрывала. Это не должно было вылиться в совместный поход в душ. Не должно было продолжиться делением махрового полотенца, бережно обволакивающим оба тела. Не должно было закончиться в душной спальне под одним одеялом. Близко-тесно. Не на разных краях огромной кровати — а снова прижимаясь сзади. Дыша горячей водкой в загривок. Что-то, блядь, задержался этот кадр рядом. Возможно, сольётся с первыми лучами солнца, как фантомное прикосновение.              Чёрта с два.              Джеймс проснулся от серого света на своём лице. Это был бы пиздец, если бы солнце сейчас насмешливо светило в окно. Но нет, Вселенная, как будто, услышала его состояние и подкинула хмурое утро с моросящим по подоконнику дождём. Замечательное начало дня после шумной пьяной ночи. Такое же замечательное, как и растянувшийся на второй половине кровати гость.              Не иллюзия. Не обрывок сна. Реальный. Одеяло сползло к бёдрам, открывая вид на бледную широкую спину. Со следами вчерашнего безумства. Краснеющие полосы контрастом поперёк лопаток. Вдоль позвонков. Будто плетью отмеченный. Дыхание глубокое. Ровное. Спокойное. Человек, готовый в любой момент сорваться и свалить, дышит иначе. Блядский грешник, с наслаждением спящий в чужой кровати. Привычное для него дело? Возможно. Хотя отголоски совместной близости тоже скрипят напоминанием о том, как ладони смывали мыло с волос. Так не делают «на разочек». Так делают, чтобы запомнили.              Мартин чуть шевельнулся. Как будто ощутил изучающий — сканирующий — взгляд на себе. Вытягивается ещё сильнее и разворачивает голову на подушке к нему. На большее, судя по всему, не хватило. Взгляд ещё не до конца сфокусирован, но пытается выловить силуэт человека, которого вжимал в матрац под ними.              — Который час… — голос ещё ниже. О боги, прошедшая ночь отзывается в этой интонации.              — Семь.              Джеймс сидит, опираясь на стенку изголовья и скользя взглядом по неприкрытому телу. К чёрту стеснение и смущение подростков. Они трахались, как родственники суккубов и инкубов в этой комнате. Будет тупо теперь отводить взгляд. Просто — по правилам — совместного утра быть не должно было. Как вести себя, когда рядом лежит человек, взгляд на которого заставляет механизмы внутри щёлкать? Правильно, без паники.              — Что ты употреблял вчера?              — Пару шотов водки, — усмехается Мартин и утыкается в подушку лицом, протирая его от остатка сна. Снимает ночную вуаль, которая оставляет от себя едва ощутимое чувство похмелья.              — Не пизди, — кривится Джеймс и закатывает глаза.              — Ой, заткнись, — короткие смешки продолжаются. Не насмехательски, а мягко. Как напоминание, что не он один вчера срывался на стоны и двигался глубоко.              — Кофе будешь? — выдыхает Чжао, принимая своё недоверие, как проигрыш. Таки его уделал какой-то молодняк одной фразой. Умно. Правдиво.              — Чай есть? — Мартин оживает и выдаёт совершенно непредвиденный ответ. Надо же. А как же кофе и сигарета с утра? Как же сохранение образа брутальности?              — Найду, — Джеймс отворачивает одеяло с себя и приподнимается на собственных поджатых коленях. — С сахаром?              — Стой!..              Вот это звучит громче, чем было на самом деле. Наверное, потому что дёргается слишком резко и быстро. Будто перед самым вагоном хочет проскочить по рельсам. Обхватывает вздрогнувшее тело руками и укладывает голову на колени. Выдыхает тяжело и глубоко — в футболку, которую Джеймс натянул на себя перед сном. Зарывается лицом в живот, а дыхание уже не просто греет — жарит.              — Я же сейчас сдохну от холода, — сдавленное, неожиданное. Немного жалобное. Но явно наигранное, потому что видно поднятые уголки губ в ухмылке. — Ты нахера ночью микроклимат оставил?              — Потому что мы бы задохнулись от перегара, — усмехается Джеймс в ответ.              Тело в ступоре — сознание тоже. Какое-то дебильное оправдание для утренней близости. Если бы они снова потрахались — было бы гораздо проще. А такая робость вызывает только сдвиг в собственных мозгах, ещё помнящих вкус текилы. И этой тонкой кожи.              — Ты точно не принимал наркотики вчера? — уже более прямой вопрос. Надо, в конце концов, знать, чего ожидать. Исключительно поэтому. Мхм. Придурок, сам себе признаться не хочет.              — Было похоже? — вот же козёл. Чуть отворачивает голову назад на колени и смотрит теперь прямо, снизу-вверх.              — Если начнёшь пускать пену изо рта, я вышвырну тебя за дверь, — усмехается Джеймс на это спокойствие. Пальцы всё же — типа ненароком — зарываются в светлые волосы. Мягкие, вымытые от геля для укладки.              — А если я захочу продолжения ночи?              Лицо Мартина не выражает конкретных эмоций. Глаза — спокойные, тёмные. Губы — расслабленные, в едва заметной ухмылке. Тонкая царапина на линии подбородка — походу, Джеймс перестарался. Да и похуй, так было нужно.              — Чай с сахаром?              — Блядь, какой же ты… пиздец, — удручённый выдох срывается громче положенного, и Мартин дёргается вперёд, чтобы уже осесть на кровати. Освободить от своего телесного присутствия. — Надеюсь, твой кухонный стол выдержит тебя.              — Надеюсь, ты не ёбнешься где-нибудь в коридоре, — коротко шикает смехом Джеймс, скрываясь в стенах квартиры.              Стараясь не оборачиваться назад. Слабак. Ловит взглядом силуэт на кровати, что лениво вытягивается руками вверх, разминая ещё не проснувшиеся мышцы. Сталкивается взглядом с тёмными глазами. А как иначе? Только получая довольную ухмылку в ответ.              Собираясь в клуб прошлой ночью, Джеймс не рассчитывал, что встретит утро не один. Привести к себе домой партнёра на ночь — дело понятное. Привычное для акцентов серой повседневности. Услышать на грани сна хлопок входной двери — следующий пункт в списке таких выходных. Но встретить дождливый рассвет в компании того, кто ночью выбивал сознание и слизывал стоны, — ломание собственных принципов. И самое неожиданное, что этот человек даже не намекал на уход.              Наоборот.              Мартин выглядел как тот, кто готов привыкать к чужим привычкам. Добавляя, конечно же, собственных. Буквально вторгаясь в личное пространство и жизнь Джеймса — как уличный кот, который увязался за случайным прохожим. Было ли случайно всё в этот раз? Скорее да, чем нет. Но то, как Мартин смиренно ждал свой чай, убавляло желание возвращаться в шумный клуб. Потому что утренний ритуал заваривания сопровождался вздымающейся грудью за спиной и длинными руками, обхватывающими вдоль талии.              Этим утром. И следующим. И через неделю.              Пока одно из массивных серебряных колец не оказалось на плетёной цепочке на шее Джеймса.