Захваченный престол

— Я просил тебя не об этом! — раздался возмущённый голос Имхотепа прежде, чем он показался вместе с римским стражником из-за колонны. Золотые цепи на его запястьях звенели, сопровождая каждый его шаг. Они блестели во свете десятка факелов, пламя которых едва покачивалось в такт известной только им мелодии. Земли Древнего Египта погрузились в тихий мирный сон, чего нельзя было сказать о дворце, подверженном жестоким переменам. — Разве? — с наигранным удивлением уточнил Гай Октавиан, восседая на том троне, что раньше принадлежал отцу Имхотепа, а затем и его старшему брату. То, как диктатор вальяжно расположился на нём, вызвало в египетском принце новую волну раздражения и боли. — Разумеется, жалкий ты скарабей! Ты что, не чувствуешь разницу между «помоги мне заполучить престол» и «захвати мою страну»?! — взмахнул скованными руками Имхотеп и поднялся по каменным ступеням ближе к трону, которого так сильно жаждало его сердце. Стражник хотел было остановить его, но одного движения руки Октавиана оказалось достаточно, чтобы он замер. Ярость бурлила в груди египетского принца, растекаясь по всему телу. Оттого его щёки горели, а во взгляде из-под нахмуренных бровей плескалось недовольство. Какой смысл тогда был в их затянувшемся романе, если он так и не получил желаемого, так ещё и лишился всего? Имхотеп не хотел смерти Аменемхета, всего лишь припугнуть его, заставить отречься от престола. Он не просил у диктатора чего-то неосуществимого, только то, что ему принадлежало по праву. Так почему теперь его руки были скованы кандалами, а родные не могли покинуть стен своих покоев? — А что мешает тебе стать моим наместником в Египте? — самодовольно заметил Октавиан, расплываясь в злорадной ухмылке. Ему доставляло удовольствие то, как ярко Имхотеп реагировал на каждое его слово, как часто поднималась и опускалась его грудь, а губы дрожали от переизбытка чувств. Так приевшийся ему образ элегантной и игривой кошки превращался в песок, раскрывая истинную натуру египетского принца, того дикого шакала, что жил внутри него. — Я хотел править самостоятельно, а не из-под твоего крыла! — В последнюю нашу ночь ты говорил об обратном. Не ты ли жаждал подчинения и беспрекословно выполнял каждое моё желание? Куда же теперь делась вся твоя покорность? — не испытывая и толики стыда, спросил диктатор. Он внезапно поднялся с трона и сократил оставшееся между ними расстояние. Имхотеп на мгновение замер с приоткрытым ртом. Недоумение на его лице сменилось смущением, которое он поспешил замаскировать. Ему не хотелось, чтобы подробности их близости знал кто-то кроме них. Как же сильно его пугала сила слухов! Не дай Ра, этот стражник посмел рассказать остальным услышанное, в ином случае и так шаткое положение Имхотепа окончательно рухнуло бы. — Я не… — он замялся с ответом, из-за чего рассердился уже на себя только сильнее. — Будешь отрицать? — горячий шёпот обжёг ухо принца Египта, и сладострастная дрожь охватила его тело. Память, не подчиняясь хозяину, принялась рисовать перед его глазами события той ночи. Белёсые волны благовонного дыма завивались, поднимаясь к потолку, мрак укутывал большую часть деталей, заставляя обострить остальные чувства. Топлёный жир при соприкосновении с оголённой кожей заставлял Имхотепа шипеть и яростно кусать губы. Он стекал вниз к животу, вызывая болезненное покалывание, и только усиливал желание близости. Однако насколько бы египетский принц не наслаждался этими воспоминаниями, не прокручивал их снова и снова в сознании, он не мог позволить так легко собой манипулировать. Всё внутри него умоляло о том, чтобы стереть чересчур наглую ухмылку с лица диктатора, и Имхотеп поддался этому импульсу. Если бы не обида вместе с неутолимой яростью, ему вряд ли бы хватило смелости пойти на этот отчаянный шаг. В качестве предупреждения раздался лязг золотых оков. Стражник же с секундным промедлением дёрнулся в их сторону, но снова оказался остановлен. Следом за этим раскрытая ладонь принца, рассекая воздух, нанесла удар по левой щеке Октавиана. Шлепок раздался в тишине тронного зала неприлично громко, отдавшись эхом по костям черепа. Всего на мгновение мир погас, а в ушах появился звон. Дикий, всепоглощающий и такой восхитительный прилив крови окрасил щёку, а затем сконцентрировался в паху. Никогда прежде Октавиан не испытывал такого сильного и мучительного возбуждения. Дело было не столько в боли, как в осознании: Имхотеп теперь был обязан заплатить ему за свою непростительную дерзость. Диктатор медленно пошевелил челюстью, а затем облизнул сухие губы. Жуткая по своей природе широкая улыбка появилась на его лице, а взгляд с диким, голодным блеском встретился с чужим встревоженным. — Сделай так снова, — неожиданно хриплым голосом приказал Октавиан, делая шаг ближе к Имхотепу и пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Всё внутри трепетало в нём от предвкушения, ему было просто необходимо, чтобы его любовник допустил такую глупую ошибку снова. Имхотеп замялся в неверии то ли от услышанного, то ли от того, что, действительно, решился на этот поступок. Пару раз глубоко вздохнув, чтобы унять быстро забившееся сердце, он нерешительно поднял ладонь вверх, громыхнув цепями. Пальцы слегка подрагивали, хотя покалывание в руке давно прекратилось. Силы, которые предавала ему ярость, явно поубавились, и принц не был уверен, что сможет повторить это смелое действие. Новый удар оказался значительно слабее предыдущего, ибо в самый последний момент рука Имхотепа так не вовремя дрогнула. Несмотря на это, пощечина пришлась на ту же сторону, и новая волна сладкой боли усилила прежнее жжение. Звериное, дикое возбуждение застлало глаза Октавиана, оттого они потемнели. Его взгляд приобрёл безумный блеск, который заставил египетского принца с тревогой нахмурить брови. — Stultum! — восхищённым голосом воскликнул диктатор, а затем резко вцепился в усех Имхотепа и дёрнул его на себя, сокращая последние остатки расстояния между ними. Теперь у принца не осталось никаких сомнений о том, какую реакцию вызвали его действия у Октавиана. Особенно после того, как он без тени смущения потёрся об него через ткань туники. Его хватка на золотом украшении не только не ослабла, но и усилилась. Дыхание Имхотепа замерло, а на медной коже лица проступили пятна смущения. Теперь ему бы не удалось скрыть его под видом раздражения. Октавиан грубо подтолкнул его в сторону золотого трона, заставляя его рухнуть на него. Только в последнюю секунду Имхотеп успел поставить колено на сидение и вцепился дрожащими руками в его спинку. Ему не хватило ловкости и времени, чтобы изменить положение своего тела, как диктатор оказался позади него и вынудил его прогнуть спину. Чужие ладони принялись исследовать его тело, словно ранее они ни разу не касались его. Сбивчивое дыхание снова коснулась его уха: — Вот тебе твой трон, мой дорогой Имхотеп. Но теперь ты можешь забыть о «голубом лотосе». Ни одно слово не заставит меня остановиться или сбавить темп. Диктатор огласил свой приговор властным тоном. От того, как оно было произнесено, у принца поджимались пальцы на ногах. Желание, которое только зарождалось в принце, теперь с горячим током крови распространялось по всему телу. Руки Октавиана, насладившись крепкими мышцами спины, опустились ниже к схенти и принялись поднимать его вверх, чтобы добраться до упругих бёдер и освободить их от одежды, такой ненужной в это самое мгновение. — Октавиан… — протянул Имхотеп, дёргаясь в сторону, чтобы уйти от прикосновения. Однако ему не удалось сдвинуться даже на сантиметр. — Смотрят же. — Это не остановило тебя, когда ты посмел поднять на меня руку. Пусть все узнают, какой ты на самом деле, — раздавшийся смешок вызвал у принца дрожь. — Но может быть я изменю своё решение, если ты вспомнишь о своей покорности. Имхотеп шмыгнул носом, крепко сжимая губы, и поддался назад, ближе к прикосновениям. Ему хотелось верить, что этого окажется достаточно. Вот только он не догадывался, что диктатор уже отозвал стражу и даже тех, кто всё это время скрывался в тенях. — Ты не сможешь прожить и дня без мысли обо мне. Я заставлю тебя вспоминать о том, кто лишил тебя чести прямо здесь, — с этими словами на губах Октавиан оставил метку на шее Имхотепа.