two's a crowd

      Лобби «Tashkent Hyatt» сияет в нейтрально-бежевых тонах так ярко, что могло бы посоперничать с чемпионским трофеем, которого, кстати, у Оскара не было. Он единственный из McLaren, кто остался в лобби отеля; скинув руки Ландо, прилипшего к нему, со своих плеч, Оскар отказался от предложения отправиться со всеми, ссылаясь на усталость и завтрашний ранний вылет, поэтому шустро проскользнул в отдельное такси у места проведения гала-вечеринки.       Он почти не солгал, просто проигрыш в сезоне не до конца отпустил, чтобы праздновать чужую победу. Возможно, даже хорошо, что он чувствует такую боль, сравнимую с порезом о бумагу, — резкий и жгучий укол, — а не похожую на тупую и постоянную от перелома кости. Значит, рана неглубокая, значит, затянется скорее раньше, чем позже, значит, ему просто нужно ещё немного времени — и всё будет нормально.       Но сейчас он один, и потому неожиданный и твёрдый тычок в плечо заставил Оскара развернуться очень быстро, из-за чего хрустнула шея. Перед ним стоит один из валетов, который смотрит на него в ответ совсем безучастно. — Мистер Пиастри, — бормочет он; в руке Оскара магическим образом, точно фокус — служащий отеля совершенно не двигался, — появился белый конвертик. — Просили вам передать.       Оскар вертит конверт: ни адреса, ни сообщения, ни подписи. Внутри ключ-карта, идентичная той, что в его в кармане. К моменту, когда он поднимает голову, чтобы задать хотя бы несколько из сотни вопросов, валет растворился в толпе — ещё галочка в колонке «фокусник».       В свободной ладони мигнул телефон от пришедшего сообщения в Whatsapp. Макс Ферстаппен: получил?

От Макса? Оскар нахмурился.

Конверт?

323 позвони, как придешь

??

      Как любезно со стороны Макса оставить его в «доставлено». Оскару нравится считать, что он всё быстро догоняет. И вырисовывается совсем немного выводов о том, почему ключ от номера ему незаметно передают в самом конце мероприятия. Макс вообще на другом континенте, так что следующее, что возникает в голове, — это что-то, о чем Оскар предпочел бы не думать. Лучше вообще отрубить себе ход мыслей, иначе, скорее всего, он будет вынужден прыгнуть из окна, если — или когда — окажется неправ. Может, Макс устроил акцию невиданной щедрости и апгрейднул ему номер? Или подкинул Оскару возможность попасть на секретную афтепати Роберта Кубицы.       Было бы чудесно, если бы Макс ответил ему, но две галочки так и не стали голубыми, сколько бы Оскар не включал телефон, чтобы проверить, пока мучительно долго поднимался на лифте с первого на третий этаж. А теперь он пялится на рельефные «23» на табличке у двери; он бы мог делать упражнения на бицепс, так как ключ-карта казалась тяжёлой, как гиря.       Безусловно, было бы грубо зайти без разрешения; Оскар убирает ключ-карту в карман и стучит, параллельно представляя, как под ним образуется воронка в ковре, пока он ждет.       Щелчок открытия двери прозвучал неожиданно громко. И предположение становится явью: Шарль стоит в проеме, как произведение искусства. На нём уже нет пиджака и галстука с гала-вечеринки, две верхние пуговицы на рубашке расстёгнуты, а под тёплым светом потолочных ламп блестит ямка между обнажёнными ключицами. Он неизменно один из самых объективно красивых людей, которых когда-либо видел Оскар. — Эм, — говорит Оскар.       А что люди обычно говорят в таких ситуациях? Приветик. Наш коллега — он же соперник — отправил меня сюда. И, если я не ошибаюсь, он хочет, чтобы мы потрахались. Надеюсь, ты не возражаешь. — Оскар, — вежливо и с оттенком двусмысленности говорит Шарль, что вообще не вселяет в Оскара уверенность, рассказал ли ему что-нибудь Макс о своей затее. Но всё же он отступает от двери и жестом приглашает Оскара войти. — Макс дал мне твою ключ-карту, — говорит Оскар, как только за ним закрылась дверь. — Он… говорил тебе что-нибудь об этом?       Шарль, слегка приподняв уголки губ в едва заметном, озадаченном выражении, смотрит на него своими ярко-зелёными глазами. — Макс только сказал, что у него для меня сюрприз. — Ага, думаю, это про меня, — говорит Оскар, а сам чувствует, как его рот кривится во что-то вроде улыбки, почти зеркально отражая Шарля. — Сюрприз.       Шарль истинно красив — это вызывает отчаянную агонию и безудержную нехватку воздуха каждый раз, когда Оскар позволяет себе любоваться им. Немного похоже на то, как сломанное ребро легонько пронзает лёгкое; Оскар знает не понаслышке. И то, что с этим мнением согласится три четверти всех фанатов, включая всё население Италии, не облегчит эту боль. Они три года вместе на трассе, и Оскар видел Шарля в эйфории побед и в разрушающем поражении — в каждом эмоциональном всплеске он оставался так же прекрасен, словно давление каждого сезона превращало его в ограненный алмаз.       Оскар прочистил горло, чтобы голос не треснул посередине фразы: — Макс сказал набрать ему, когда я приду сюда. Так что я позвоню сейчас.       На этом моменте он осознает, что его лицо определенно в два раза ярче, чем ливрея Ferrari. И вообще чудо, что его телефон цел и не развалился на пыль из стекла и микропластика от того, как он сжимает его, будто это динамометр. Шарль же, сидящий на диване и все еще с любопытством поглядывающий на Оскара, кажется, совершенно не обеспокоен неожиданным вторжением Пиастри в его номер и любыми последствиями, которые могут появиться. И снова Оскар представляет, как пол расходится под его ногами и он проваливается сквозь землю, прямо на другой конец света, где сейчас Макс, чтобы он мог объясниться лично.       Когда на звонок отвечают, Оскар кладет телефон на кофейный столик и отпрыгивает подальше. Увеличиваем тормозной путь, чтобы уменьшить требуемое тормозное усилие, ну или что там говорят. — Приветик, приятель, — здоровается Макс, а его привычно хриплый голос звучит ещё более сипло. — Ты на громкой, — отзывается Шарль. — И я тоже здесь. — Шарлик! — говорит Макс, а Оскар осознает, что никогда раньше не слышал, как звучат восклицательные знаки. Не то чтобы Макс был холоден с ним, но то, как ярко он звучит с Шарлем, неоспоримо; и, начиная с этого момента, Оскар знает, на что обращать внимание. — Прости, что не смог быть с тобой. Мне уже лучше, но сам ведь понимаешь, какие врачи душные. — Так вот почему ты решил отправить ко мне Оскара, — нельзя сказать, что Шарль говорит это несчастно. Скорее благодарно. И от этого лёгкие дрожат только сильнее. — Привет, — встревает в разговор Оскар, когда это кажется идеальным моментом, чтобы обозначить свое присутствие. — Как ты можешь заметить, я сделал то, что ты просил. — Значит, мы все друг друга поняли, — коротко резюмирует Макс; Оскар не уверен, что всё происходящее правда. — Наслаждайтесь друг другом-… — Ты не останешься? — спрашивает Шарль. — Не планировал, — задумчиво хмыкают. — Оскар, хочешь, чтобы Макс остался на линии? — Шарль наклоняет голову.       Оскар, вероятно, где-то не с ними, потому что ничего не понимает. Это Макс с Шарлем что-то понимают, находясь уже где-то далеко. Но это не значит, что их нельзя догнать. И Оск вполне способен на это. Он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться, но только обжигает лёгкие кислородом. — Да, — крякает Оскар, потеряв всякую надежду сохранить голос ровным. — Да, было бы—… было бы неплохо.       Шарль откидывается в сторону, лениво растягиваясь поперек лаунж-дивана, и его нога свисает таким образом, что Оскар понимает, почему это вообще называется «lounge». — Что ж, на тебе роль гоночного инженера, Макс, — говорит Леклер. — Я бы не отказался посмотреть телеметрию, — отвечает тот. — Гармин не сочетался с костюмом, так что я его не взял, — говорит Оскар. — Извини, показать данные не получится.       Шарль награждает его тихим смехом, Макс — фырканьем, и Оскар ловит паузу: — Но у меня с собой аирподсы, — продолжает он. — Можем взять по одному, чтобы мы оба слышали тебя. — Неплохая идея, — соглашается Макс.       Оскар неловко выуживает кейс из кармана брюк, протягивает один наушник Шарлю и испытывает из-за случайного соприкосновения их пальцев совершенно нормальное количество чувств. — А зачем ты вообще взял аирподсы на гала? — спрашивает Шарль, вставляя наушник, пока Оскар пытается подключить их к телефону, стараясь случайно не сбросить звонок Макса. — Я заранее продумал именно такой исход событий, — отвечает Оскар. На самом деле сыграла мышечная память: парень даже не осознавал, что брал наушники, пока не ударился бедром о кейс, когда садился на своё место на гала. Видимо, он так часто осознанно повторял это — брать с собой гарнитуру, — что это просто стало рефлексом. — О, да ты экстрасенс, — замечает Шарль. — Это довольно-таки нечестное преимущество. Я сообщу об этом FIA, у них достаточно времени перед сезоном, чтобы отредактировать регламент. — Всё установлено? — встревает Макс. Сейчас его голос звучит отчетливее в ухе Оскара, чем голос Тома во время гонки. Возможно, это и к лучшему, что роль инженера у Макса не стопроцентная, чтобы сохранить хоть какую-то иллюзию разделения личной и профессиональной жизни. — Box, box. — Никогда больше не говори это. У меня будут кошмары, — сухо говорит Шарль. — У нас нет трансляции, — отмечает Макс, — а у инженеров обычно есть картинка с трассы. — Тебя здесь нет, так что и видеть тебе необязательно, — ядовито-ласково лепечет Шарль. — Почему мне кажется, что я наказан за что-то, чего не делал, — ворчит Макс.       Шарль, рассмеявшись, выпрямляется и подзывает Оскара: — Иди ко мне.       Когда Оскар опускается на подушку рядом с Шарлем, стараясь не задеть его ногами, Шарль берёт его за руку и кладёт её себе на талию. Его глаза сияют озорством. — Выглядишь довольно нервным. — Ну, просто я узнал, что всё это происходит, минут десять назад, внизу, — говорит Оскар, — и я, эм, не знаю правил. — О, правила просты, — звучит голос Макса. — Делай с ним всё, что душе угодно, ему понравится, — тот героический труд, которого Оскару стоит не отреагировать на это вообще никак, заслуживает награды. — В любом случае я буду тебе помогать, так что думай об этом как о гонке. Я серьезно.       Шарль бросает на Оскара взгляд и заговорщицки закатывает глаза. Что-то в груди парня переворачивается от осознания, что его пригласили в секретный мир, в котором находятся только эти двое. А так Шарль смотрит на всех, Оскар знает, но его глупое сердце пока не успело понять. — Что? — говорит Шарль. — Думай обо мне как о новой трассе. — Да, ты знаешь, что делать, Оскар, — соглашается Макс. — Газ в пол и в первый поворот! — Газ в пол, я понял… А вы, ребята, типа…? — Итак, Шарль? Мы…? — в голосе Макса можно услышать усмешку. — Мы соперники, да, — легко говорит Шарль. — И у нас есть… — он делает неопределенный жест, — договорённость. — Понятно, — выдыхает Оскар. — Часто вы делаете это? — подражая Шарлю он повторяет жест рукой, которая не лежит на чужой талии. Он, Шарль, Макс на другом конце телефона — любой из них мог бы быть «этим».       Осторожно пожимая плечом, Шарль отвечает: — Не особо. Хотя мы уже говорили на твой счёт. — Ах, — говорит Оскар, — только хорошее, я надеюсь? — Тебя бы здесь не было, если бы не было хорошего, — произносит Макс с улыбкой. — Ну, — напоминает Шарль, — а как же Джордж? — Это было другое. — Но, да, о тебе много хорошего, — говорит Шарль, снова глядя на Оскара. — Я говорил, что у нас будет чистая борьба колесо в колесо, — линия его рта дергается, с сарказмом. — Если машина позволит. — Ты не пасуешь перед схваткой, — подключается Макс. — Это мне в тебе и нравится. Остальные слишком много обо мне думают. Они боятся, они ссыкуют. А ты же пытаешься обогнать меня. Ты хочешь этой борьбы, прямо как Шарль. Она, конечно, важна для победы, но лучше, когда это вызов. Иначе зачем мы участвуем в гонках? С таким же успехом я мог бы сам по себе гонять круги.       Оскару приходится согнать жар, который мгновенно вспыхнул на его щеках из-за похвалы. Что-то в том, как Макс безэмоционально это сказал, цепляет: будто это просто ещё один пункт данных, который нужно интегрировать в его оценку наблюдаемого мира. Доли газа, температура шин, гоночная философия Оскара. — Спасибо, — говорит он, стараясь не превратить слово в вопрос.       Вовсе не удивительно, что у Макса и Шарля есть «договорённость». Оскар наблюдает за Максом, Оскар наблюдает за Шарлем. У них отдельные орбиты, но, когда они попадают в радиус действия друг друга, они притягиваются как магниты, закономерное следствие какой-то неумолимой силы. Должно быть это ещё мощнее, когда находишься изнутри. Оскар никогда не задумывался, какими Макс и Шарль могут быть вместе. Образ складывается сам собой — они идеально друг к другу подходят, в совершенной, жёсткой геометрии. Та же дикая педантичность, с которой они гоняются на трассе, теперь в телах: взрывно, гениально, на пределе.       Не так уж и много трасс подходят для борьбы трёх машин сразу. И все же они думали об Оскаре. Они обсуждали Оскара. Они хотят его в своем мире. Тепло, исходящее от Шарля, просачивается сквозь ткань парадной рубашки и поднимается вверх по руке Оскара — как пламя, поднесённое к фитилю. Шарль кладет свою руку на локоть Оскара, словно бы замыкая цепь: — У тебя был подобный опыт? — Ну, не конкретно так, — отвечает Оскар. Может, для Макса и Шарля такие странные «рабочие» тройнички, даже заочно, — обычное дело, но сам Оскар не может сказать, что когда-нибудь с таким сталкивался. — Но я, типа… не девственник. Если ты об этом спрашиваешь. — Не новичок, значит, — Шарль поддается ближе; он пахнет мылом и дорогим одеколоном. — Но было бы довольно мило, окажись я твоим первым. — М-м… — щеки Оскара вспыхивают. — Не слушай его, — говорит Макс, — он специально это делает, — ему не нужно объяснять, что «это». Про Шарля Оскар и так догадывается. — Оскара не так просто испугать, — Шарль — нарочито кокетливо — смотрит на Оскара из-под ресниц. — Верно? — Верно, — отвечает Оскар, — не так просто.       Взгляд Шарля заостряется, становится почти осязаемым — как лезвие, касающееся горла Оскара. Тот факт, что внимание монегаска, опустошающее, уделено ему одному — немного дико, но успокаивающе. Как взгляд Макса перед заездом в паддоке, когда он входит в режим гоночного берсерка; это характерное и безжалостное ведение бульдозера к победе, что неизбежно: он знает, что она уже его. Побеждать для него — уже не усилие, а привычка. Потом — рефлекс. Макс манит к себе — уверенностью и решительностью. Макс смотрит на него как на соперника. Макс будет его преследовать. Оскар — в положении того, кого можно преследовать.       Шарль, наверное, понимает это острее, чем кто-либо другой. Каково это — когда на тебя направлен дальний свет фар и этот всепоглощающий, почти машинный фокус Макса; словно снайпер берёт тебя на прицел, словно убийца в зеркале заднего вида. Даже одно воспоминание об этом, отражённое и удвоенное тем, что Шарль наблюдает за ним прямо сейчас, заставляет пульс Оскара учащаться — призрак гоночного адреналина.       Если нужно думать об этом, как о гонке, то Оскар возьмёт лидерство. Каждый новый поворот останется таковым лишь на один раз. У него меньше опыта, чем у Макса или Шарля, но их разрыв вовсе не непреодолим; он уже доказывал это несколько раз. Докажет и ещё.       Он кладёт свободную ладонь на щёку Шарля, подаётся ближе и сокращает оставшееся расстояние; рот Шарля приоткрывается для него, и Оскар горячо выдыхает, когда их языки — впервые, на пробу, — скользят друг о друга. Положение неудобное; он ничего не успевает сделать, когда Шарль уже сам тянется вперед, взбираясь на его колени и настойчиво вжимая их губы друг в друга. Зубы цепляют нижнюю Оскара, когда его руки невесомо скользят по спине монегаска, замирая в узкой впадине его талии.       Рот Шарля на вкус как шампанское. Пьянящий, до боли знакомый вкус подиума — что-то, что они уже делили десять раз, и счёт всё ещё растёт; Оскар это помнит. В его голове Шарль по умолчанию именно такой — всегда где-то у самой вершины, из борьбы его никогда не вычёркивают. И Оскар надеется, что Шарль думает о нём так же. Как и Макс.       Когда Шарль отстраняется, по его щекам расплывается неровный румянец, а губы — красные и блестящие, и от этого Оскару хочется целовать его только сильнее. Он мог бы провести часы за одними поцелуями с Шарлем, будто они подростки; потерять всего себя в горячем, сладком скольжении их ртов; заново учиться чувствовать собственное тело, понимать, как оно соприкасается с миром; каждое прикосновение губ о губы так ново, что пробирает. Где-то на краю сознания он ловит себя на мысли: сможет ли он ухватить изо рта Шарля хотя бы привкус Макса, оставшийся через него. И целовал бы его Макс иначе — не так, как целует Шарля.       Шарль поднимает руки и берёт лицо Оскара в ладони, большими пальцами неторопливо проводя по скулам, словно запоминая их на ощупь. Оскар с пугающей ясностью ощущает каждую точку соприкосновения их тел. Тепло расползается по коже, колкое, как тихий электрический разряд. — Поздравляю с первым сезоном борьбы за титул, — произносит Шарль негромко. Его прикосновения мягкие, почти ласковые, а взгляд — острый, пронзающий. — В следующем году всё начнётся заново. И борьба будет куда теснее.       Всё, что Оскар мог бы ответить, исчезает, когда Шарль подаётся бёдрами вниз, прижимаясь к нему, медленно проводя по напряжению, заметному под тканью брюк. У Оскара вырывается сдавленный, беспомощный звук. Ему приходится усилием удерживать себя от невольного движения навстречу, от желания сильнее вжаться в это тепло. Его ладони соскальзывают с талии Шарля на его бёдра — он и сам не понимает, хочет ли притянуть его ближе или остановить, пока ещё может. — В кровать, — решает Шарль. Оскар поспешно подчиняется, позволяя Шарлю направить себя к постели и забираясь между его ног. — Вы разделись? — спрашивает Макс; почти незаметно брюки Шарля уже оказываются бесформенной лужей на полу, а его пальцы шустро спускаются по линии пуговиц, выуживая их из петель. — Как раз этим и заняты, — отвечает Оскар, стараясь не пялиться так явно на обнаженную кожу — икры, бедра, живот, грудь. — Дай нам секунду.       Блейзер легко слетает с тела, бабочку же приходится сдёргивать через голову резким рывком, а мелкая моторика подводит Оскара окончательно, когда он пытается справиться с собственной рубашкой. Опьянён Шарлем — глупость какая-то, но иначе не объяснить. Монегаск отстраняет трясущиеся руки Оскара, быстро заканчивая с оставшимися пуговицами, и вновь накрывает его рот своим; он позволяет Оскару провести по своей гладкой, чётко очерченной спине, что уже достижение, учитывая, что с координацией у него сейчас беда, а сам быстро справляется с чужим ремнём, и Оскар наконец выпутывается из штанов.       Конечности путаются, ноги переплетаются, коротко вспыхивают трения. Оскар оказывается на спине, когда Шарль — на нём, сжимая коленями его бёдра. Сияющий и величественный в глазах Пиастри. — Макс? — спрашивает Оскар, обводя пальцами теряющие цвет лиловые отметины — созвездия синяков и засосов — под ключицами Шарля. — Это вы… в Абу-Даби? — Нет, не там, — говорит Макс. — Разумно, — декларирует Оскар. — В Катаре, — и Оскару приходится сдержать неконтролируемую гримасу. — В моей комнате пилота, — уточняет Шарль. — Не разумно, — вновь декларирует Оскар. — Правда? — спрашивает монегаск. — Между спринтом и квалификацией, этот придурок не мог дождаться конца гонки. Я позволил ему выебать мои бёдра, а он всадил зубы в шею, будто хотел мне к чёрту сломать позвоночник. — Позволил? — поражённо перебивает Макс. — Что значит «позволил»? Будто не ты просил заполнить тебя полностью…- — Будто ты никогда не слышал о «грязных словечках»- — …и не ты к тому же кончил от этого укуса. — Я умею пользоваться возможностями, — чопорно признается Шарль. — В комнате пилота вообще безумие, — на грани проговаривает Оскар. Макс, впившийся зубами в заднюю часть шеи Шарля; тела, прижатые друг к другу; пальцы, возможно, вжали ему в рот, чтобы монегаск не шумел; тяжёлые фрикции между его бёдрами, потому что никто не может дождаться полноценного траха; а Оскар в это время, наверное, просто сидел в своей комнате, закрыв глаза и медитируя под Fred Again, врубленного в наушниках на полную, и, вероятно, был самым счастливым за долгое время. — Мне иногда кажется, что я слышу дыхание Ландо даже через стены. — У нас хорошо получается быть тихими, когда необходимо, — говорит Шарль, и тут же поправляется: — Ну, возможно, не всегда такими тихими, как могли бы быть. Пришлось поучиться. Бедный Чеко. — О, он через многое прошёл, — добавляет Макс.       Оскар берёт инициативу. Он прижимает большой палец к яремной впадине Шарля, остальными обхватывает шею, пальцы ложатся прямо на костный выступ позвоночника; Шарль шипит, глаза округляются от удивления, а затем полуопускаются; когда он оседает в объятиях Оскара, по телу пробегает тонкая, жидкая дрожь. Пульс крови, давящей на палец Оскара, кажется, удваивается. Макс выучил тело Шарля досконально за эти, а Оскар схватывал всё на лету — и было ясно, что у него получается не хуже.       Оскар опирается на предплечье, убирает большой палец и проводит губами по нежной, чувствительной нижней части челюсти Шарля, на что тот тихо стонет и вцепляется пальцами в волосы австралийца. — Ты можешь, — едва проговаривает Шарль, и его голос оседает приятной вибрацией на губах Оскара. — Моя шея. Ты можешь пометить её. Я не разрешал Максу только на время сезона.       Оскар справится с этим; он прихватывает зубами место, где бьется пульс, и медленно спускает ниже по шее. Макс и Шарль уже трахались в межсезонье? Не похоже, чтобы они проводили много времени вместе вне гоночных уикендов, по крайней мере по наблюдениям Оскара — а, как выясняется, видит он не так уж много. Макс так же касается шеи Шарля своими губами? Увидит ли Оскар в следующий раз новые синяки и засосы, рассыпанные между его собственными, на Шарле? — Поиграй с его сосочками, — предлагает Макс, когда Шарль приподнимается с него и сдвигается в сторону, пока сам Оскар чувствует себя создателем нового оттенка красного, вспыхнувшего на теле человека. — Он такой чувствительный: может кончить даже от такой ласки, лол.       Тревожный взгляд вспыхивает на лице Шарля. — Ничего ему не советуй, — отчитывает он, высыпая на простыни горсть пакетиков из фольги. — Мы постепенно сами до этого дойдём.       Бедра Оскара вскользь касается тёплая тяжесть члена Шарля — вся влага во рту испарилась; пальцы монегаска уже у него на поясе, колено Оскара задевает его лодыжку, неловкая возня ногами — и боксеры наконец соскальзывают, а пальцы Шарля смыкаются у основания его ноющего от возбуждения пениса. Резкость прикосновения, ничем не смягчённого, без преграды ткани, заставляет его ногу непроизвольно дёрнуться — к счастью, не задев Шарля. — Блядь, — глухо выдыхает он. — М-м, — довольно мычит Шарль. — А ты большой, — и Оскар готовится стать первым в мире человеком, умершем от стыда.       Прежде чем до Оскара вообще доходит, что происходит, монегаск уже стоит на коленях и по костяшку проникает в свой анус пальцем, а пустая упаковка от смазки уже валяется у него за плечом, на простынях — влажный след лубриканта. Оскар теряет драгоценные секунды — его реакция такая паршивая, что тренер бы уволил его, увидь он такое выступление.       Нужно вернуться на трассу — Оскар перехватывает Леклера за запястье, а тот лишь удивленно бросает взгляд через плечо. — Можно я? — аккуратный вопрос.       Шарль в удивление приподнимает брови, но палец вынимает. Оскар торопливо хватает другой пакетик со смазкой и выдавливает её на свои пальцы, растирая по ним, чтобы согреть — так же обычно делают? Лицо и член сражаются за контроль над каждой каплей крови, пока он приставляет кончики пальцев к блестящей дырочке монегаска. Сначала лёгкое сопротивление и его тело поддаётся навстречу; Оскар трахает его одним пальцем, следом добавляет второй, непрерывно наблюдая за тем, как отзывается на ласки тело Леклера: мышцы спины напрягаются, бёдра реагируют, напряжение сменяется расслаблением, словно растяжка в движении. Ну или что-то в этом роде.       Оскар, аккуратно раскрывая Шарля для себя, свободной рукой нежно скользит по ямке между его лопатками, подробно вычерчивая пальцами каждый выпирающий позвонок. Впервые, и впервые именно так. — Хватит, — почти скулит Шарль, как только Оскар проникает в его дырочку тремя пальцами; он настойчиво подмахивает бёдрами навстречу. — Оскар, молю, я сдохну, если ты не засунешь в меня свою триногу в течение десяти секунд.       По крайней мере, презерватив не подводит Оскара, избавляя его от ещё одного унизительно-неловкого ритуала; дальше, мягко взяв Шарля за плечо, он укладывает монегаска на спину — всё из-за глупого желания видеть лицо парня. Он устраивается между разведённых ног Шарля, как сердце подступает к горлу.       Они оба издают нетерпеливый стон при первом толчке Оскара. Он жмурится; сильное, безупречно точное давление на его член едва можно выдержать, что ему приходится мысленно проходить круг по Спа, чтобы не кончить так быстро: иначе от такого унижения ему придётся покинуть номер Шарля. Через окно. Как только он проходит самую высокую точку — Les Combes, — Оскар почти уверен, что не кончит от одного только, даже слабого, вдоха, и вновь открывает глаза, обвивая рукой бедро Шарля. — Ты… в плане… могу я…- — Да, пожалуйста, сделай уже что-нибудь, — выдыхает Шарль. И в ушах эхом звучит голос Макса: «делай с ним всё, что душе угодно».       Постепенно, шаг за шагом. Оскар проникает медленно, мучительно, полностью отдаваясь ощущению. Его сознание плывёт, жар душит, узость ни с чем не сравнится, что он испытывал ранее. Ему кажется, пульс Шарля проходит через него, когда они полностью сливаются. Когда он доходит до конца, он даёт себе секунду передохнуть, как и Шарлю привыкнуть к напряжению колечка мышц.       По упрямому подъёму бёдер ясно — Шарль делает по-своему, не думая о намерениях Оскара. Он нагло сжимает в себе член австралийца, насаживаясь. Приподняв голову, монегаск впивается зубами в чужое предплечье; Оскар ахает, но больше от удивления, чем от боли. — Он укусил тебя? — звучит голос Макса. — Ага, — выдыхает Оскар. — Ха! Он такое любит! — говорит Ферстаппен. — Он будет давить на тебя, так что отвечай взаимностью, иначе не остановится. — Ты слишком милый, — ноет Шарль. — Я могу вынести больше! Макс, наш Оскар такой джентельмен. — Чувак, — смущается Оскар, — я не могу сразу схватить тебя и начать душить, ну и что-то в этом роде. — Повторюсь: ты слишком милый и такой джентльмен, — заключает Шарль, — но и я не девственник. Ты же не сдерживаешься на трассе, так и здесь ебашь, окей? — А как же «не советуй ему ничего»? — припоминает Макс. — Тогда я всего-то хотел убедиться, что прежде всего во мне окажется член Оскара, — деловито говорит Шарль. — Это и было моей целью, — таким же деловым тоном отвечает Макс.       Чувствуя себя слегка одержимым какой-то спонтанной безрассудностью, как при старте с пит-лейн, на пробу скользит большими пальцами по соскам Шарля. Он резко выдыхает, прогибаясь дугой в руках Оскара, отчего его член дернулся и ударился о низ живота. — Эй, — задыхается Шарль.       Макс тихо смеётся, а в Оскара ухо то и дело долетают короткие писки микрофона; он вновь ласкает соски, уже жестче, жадно и зачарованно наблюдая за реакцией чужого тела, а его пальцы касаются прямо члена; с каждым кругом, с каждым мягким перекатом пальцев жар проступает всё сильнее, всё явственнее. Его грудь сбивается на короткие, неглубокие вдохи — дыхание путается, вдохи и выдохи налетают друг на друга, накапливаются, не давая перевести дух. Оскар опускает голову и проводит языком по соску, и рука Шарля резко взлетает вверх, сжимаясь в его волосах, но не для того, чтобы отстранить — лишь удержать. — Так ты трахнешь меня? — скалится Шарль. — Или ты только к Максу прислушиваешься? — Ну дальше сам догадаешься, — поддакивает Ферстаппен.       Оскар догадывается. Он ритмично толкается, его рука скользит под коленку Шарля, чтобы для удобства отвести бедро в сторону, и с каждым толчком комок возбуждения лишь теснее сворачивает внизу живота. Шарль отчаянно мечется под Оскаром, хватается пальцами за простыни, но у него не получается удержаться. И юноша перехватывает одну руку монегаска, переплетая их пальцы; Шарль перестает метаться, успокаивается, послушно позволяет вжимать себя в матрас и трахать. Он издаёт правильные звуки — судя по тому, как в ухе Оскара раздаётся одобрительное мычание Макса. — Ему сейчас хорошо, да? — слышится Макс. — Такой блядски тугой. Создан, чтобы быть выебанным. — Да, — задыхается Оскар. На большее его сейчас не хватает.       Дыхание Макса тоже тяжелеет на том конце линии. Легко представить его с гарнитурой, с разведёнными ногами, ласкающего себя под звуки того, как Оскар трахает Шарля. И пусть Макс их не видит — Оскар, жадный до внимания Макса, всё равно хочет двигаться мощнее, желая услышать его реакцию, убедиться, что он смотрит, что он думает о нём. Гран-слэм на твоей домашней трассе; Катар, ещё до того, как всё пошло по пизде; мой обгон Ландо в девятом повороте в Абу-Даби; что ты думал тогда, как у меня получается, так ли это ощущалось для тебя? Бороться за чемпионство — трахать Шарля. Так себя чувствовал Шарль в сезоне 2022 года, когда всё ускользнуло из его рук, даже после того, как Макс взял титул. Понадобилось ли ему время, чтобы смириться с тем, что он хочет Макса; было ли это так же легко, как хотеть Шарля; сжималось ли его сердце при знакомом приступе этого чувства.       К щеке Оскара прикладывается ладонь, без усилия, но даже этого лёгкого прикосновения достаточно, чтобы вернуть его внимание. Шарль всегда так делает. — Хватит столько думать, — приказывает Леклер, — я рядом, с тобой.       Расстояние — близость. Трудно оценить, насколько всё близко, когда Макс — всего лишь голос в ушах, а Шарль рядом, на другом физическом полюсе; но он может быть так же далеко, как Макс может быть близко. — Извини, — почти шёпотом, — извини, я просто думаю. О тебе. Поверь, о тебе невозможно не думать, — Оскар примирительно смеётся, или пытается, потому что звук больше похож на выдох. — А раньше? Думал обо мне так? — успокоившись, Шарль опускает руку обратно на кровать. — Я никогда не заходил так далеко, — признается Оскар. — Ну… максимум, о поцелуях с тобой?       Тёплая улыбка без намёка на издёвку. — Тогда поцелуй меня, — говорит Шарль, и Оскар делает — тянется нетерпеливо, чтобы сомкнуть их губы, надавливает тыльной стороной ладони на его кисть, и теперь всё гораздо приятнее, чем в первый раз: нужный угол, нужное давление, тягучее, как мёд. Шарль растекается под ним, притягивая к себе тяжесть бёдер Оскара, которые он поднимает выше, тем самым задавая ритм, — и с каждым глубоким толчком теснота становится ощутимее. — Оскар, — зовёт Макс. — Как он выглядит? — голос тяжёлый, глубокий, чуть хриплый — прямое доказательство того, что всё это не в меньшей степени влияет на Макса.       В своей покорности Шарль как никогда похож на произведение искусства. Каждое пятно цвета, вспыхнувшее на его теле, ярче всего остального в этом мире: темно-зеленые глаза, влажные вишневые губы, румянец, стекающий вниз по шее и ключицам. — Живописно, — выдыхает Оскар. — Очень… очень красиво.       Каждое движение члена Оскара внутри начинает буквально выбивать из Шарля задыхающиеся, протяжные стоны — высокие, жаждущие, пронизанные настойчивостью. Его голова безвольно заваливается в сторону, щека вжимается в простыни, изящный изгиб шеи, блестящей от пота, вытягивается ещё красивее. Свежие следы, которые Оскар насосал на его коже, резко выделяются, наливаясь краснотой. Всё его тело натянуто до предела; мелкая дрожь напряжения пробегает вниз — через живот, таз, к бедрам. — Похоже, он уже близко, — мурлычет Макс. Его почти невозможно расслышать за грохотом собственного пульса в ушах — но это Макс, и Оскар вслушивается именно в него. — Можешь довести его до конца, — не вопрос: Макс говорит так, словно одной волей заставляет мир принимать нужную ему форму — и у мира нет иного выбора, кроме как подчиниться. А Оскар — сплошное воплощение бесформенного вожделения, ломота до зубной боли, отчаянная потребность в направлении; он настроен точно на частоту голоса Макса, с сокрушительной, почти болезненной благодарностью.       Оскар обхватывает свободной ладонью член Шарля, горячий, тяжёлый, истекающий смазкой на содрогающийся живот, и надрачивает, быстро, грубо, подстроившись под собственные толчки. Глаза Шарля прикрываются, и его так резко, так сильно сводит напряжением, что Оскара это чуть не доводит до преждевременного оргазма. Большой палец — под головку, резкий поворот запястья, перекатывающееся, тягучее движение бёдрами, пока он не входит в Шарля до самого основания. Хватка Шарля в переплетенных с Оскаром пальцах усиливается, сжимается до боли, безжалостно, и тогда монегаск бурно изливается в его ладонь, голос срывается в пронзительный стон, и он содрогается, рассыпаясь, раскрасневшийся, задыхающийся, прекрасный в этом беспорядке.       Оскар проводит рукой по члену Шарля, пережидая остаточные судороги, не ослабляя хватки — так, как, он уверен, Шарлю нравится. Любое усиление ощущений, доведённых почти до предела, до грани, за которой уже слишком; ничего не сдерживая, всё то, что разжигает его в гонке на пределе, только без всей механической стороны — Оскару это знакомо. Он высвобождает руку из пальцев Шарля и касается большим пальцем уголка его рта, просто желая дотронуться, но Шарль вслепую поворачивает голову навстречу прикосновению, и палец Оскара скользит по его нижней губе, на мгновение проскальзывая в приоткрытый рот. — Чудесно, — низко и тепло говорит Макс, и этот звук отзывается в Оскаре; он вздрагивает и видит глаза Шарля — всё ещё закрытые, изогнутые полумесяцами. — В следующий раз мне придётся быть там тоже.       Калейдоскоп фантазий разрастается перед внутренним взглядом так ярко, что ослепляет. Оскар зажат между ними: Макс распахивает его изнутри, пока он сам погружён в Шарля, вталкивая себя глубже весом тела. Шарль принимает его до основания, пока Макс входит в него сзади. Шарль у него на коленях, влажно задыхаясь ему в шею; Макс входит рядом с ним, растягивая изнутри, и внутри становится невероятно тесно — гладкое, обжигающе горячее трение их членов друг о друга, от которого перехватывает дыхание. — Макс, — хрипит Оскар. Пульс перехватывает горло. Всё тело — как в лихорадке. — Мне… скажи… — Не останавливайся, — направляет Макс. — Шарль выдержит. Сможешь ведь, schatje?       Глаза Шарля вздрагивая открываются; стеклянные, накрытые пеленой, они застывают на Оскаре, и всё резко проясняется. — Прошу, — Шарль звучит разбито, хрипло, будто и правда давился его членом; он тянется вверх и цепляется за плечо австралийца с неожиданной силой. — В меня, Оскар… кончи во мне. — Я не могу, — начинает Оскар и говорит это совершенно буквально. Шарль ноет, сильнее впиваясь в чужое плечо пальцами, словно пытаясь вывернуть сустав, и Пиастри, переживая за структурную целостность собственного скелета, затыкается. — Да, лучше не спорь с ним, — подает голос Макс. — Давай, Оскар, последний круг. Газ в полную.       Эти слова не должны были так сильно заводить Оскара, но у него явно перемкнуло что-то между гоночным мозгом и членом — да и, наверное, перемкнуло ещё с самого начала. Гонка, счастье, полёт, наслаждение, победа. Всё, чего он хочет, — одно и то же. То, чего он хочет беспрекословно, — прямо у него в руках.       Тело Шарля под ним поддается так, как не поддается на трассе. Оскар представляет руку Макса, ложащуюся на заднюю часть шеи, тяжёлую и твёрдую, удерживающую на месте. Рот Макса жёстко накрывает его собственный, целуя так, словно собирается сожрать заживо. Макс — сплошная линия жара, прижатая вдоль его спины; рука двигается по члену Оскара так точно, будто это его собственная рука, эта почти сверхъестественная интуиция, понимание того, как всё устроено, обращённое на задачу разобрать Оскара на части. Макс прижимает его и не уступает ни дюйма, та беспощадная доминантность, что принесла ему четыре чемпионства, почти пятое — почти так же, как первым был бы титул Оскара и потому как будто ничей, — но всё это не так уж далеко: Макс, Шарль, чемпионат, чистый лист следующего сезона со всем его непредсказуемым обещанием, и всё меньше в этом для него нового. Действие, привычка, рефлекс.       Каждая из пяти точек, где кончики пальцев Шарля впиваются ему в плечо, — отдельное телесное требование внимания, якоря в настоящем. Оскар наклоняется за поцелуем, потому что он хочет целовать его, потому что рука Шарля приказывает: они целуются мягко, скользят медленно и влажно ртами друг о друга, и делят одно дыхание — головокружение, как от вдыхания дыма, зависимое, возможно смертельное: лучшее, что есть в мире.       Он оказывается грубее, чем хотел. Его темп разваливается к чертям, становится неконтролируемым, грязным. Чистые инстинкты и рефлексы, погоня за точкой возгорания, за тем мгновением, когда фитиль догорает до самого заряда, и Шарль лежит весь из себя податливый, с широко-раскрытыми глазами, принимая всё, что даёт ему Оскар. Монегаск тянет свободную ладонь к лицу Оскара, прикасаясь ласково и разрушающе; плавно обвивает ногой талию Оскара и вжимает в себя до конца, позволяя яростно и немного неуклюже вбиваться в себя, пока оргазм Оскара не взрывается у основания позвоночника так мощно, что, казалось, сердце остановилось на мгновение от удара. — Вот так, — мурлычет Макс, когда Оскар вскрикивает и содрогается от долгих вспышек разрядки. — Умничка, — и это выжимает из его члена, глубоко погружённого в Шарля, последний бесполезный толчок.       Оглушённый, он держится на трясущихся предплечьях над Шарлем, не опускаясь на него, чтобы не раздавить, пока не восстановится дыхание, а мозг не загрузится обратно. После он аккуратно выскальзывает из Шарля, виновато застыв, заворожённо любуется раскрытой дырочкой Шарля, пока стыд не щёлкает в нём, достаточно прояснив сознание, чтобы стянуть презерватив, перевязать его, и слезть с кровати, чтобы избавиться от резинки. Картинка стекающих белёсых ручейков из ануса Шарля к бёдрам заполняет всё сознание, будто навязано извне. Возможно, так было между Максом и Шарлем, когда те трахались — или, по крайней мере, Шарль хотел этого и хотел, чтобы он, Оскар, кончил внутрь, или сказал, что хочет, — и Оскару приходится прижать ладонь к нижней половине лица, будто он пытается погасить огонь, который, предположительно, разгорелся там из-за резкого, почти экспоненциального повышения температуры.       Когда Оскар оборачивается, Шарль свободно вытягивает конечности по кровати, а уголки его губ изогнуты довольной кошачьей улыбкой. — Ах, у молодёжи так много энергии, — говорит Шарль, непринужденно заводя руки за голову. — Я думал, что занимался кардио-зоной 2 всё это время. Нужно сделать пометку в Strava. — Тебе понравилось? — Оскар робко спрашивает и пытается очень внезапно умереть прямо здесь и сейчас. — Ты такой милый, — улыбается Шарль; он выпрямляется, а Оскар, словно притянутый магнитом, спотыкается и двигается к нему. — Как я и ожидал, это был чудесный тест-драйв, — на распев добавляет, — очень жаль, что ты всё пропустил, Макс. — Я говорил, что хочу увидеть, но кое-кто сказал «нет», — парирует Макс. — Тройничок по фейс-тайму — слишком, — вздёргивает подбородок Шарль. — А телефонный звонок нормально? — спрашивает Оскар. — Ага. — Почему? — Это унизительно, — объясняет Шарль, — когда кто-то наблюдает за тобой по видео-звонку. Я бы не чувствовал себя в безопасности.       Макс вздыхает, и этот звук раздражающе шипит в ушах. — Я не специально заболел, — говорит он. — Если это было не ясно. Я просто хотел, чтобы в первый раз ты попробовал Оскара без меня, самостоятельно, поэтому я даже не понимаю, почему ты выёбываешься. — Я не выебываюсь, — стервозно язвит Шарль. — Оскар, иди ко мне, — он протягивает руку, властно, нетерпеливо. Он продолжает, делая вид, что это была не его идея оставить Макса на линии: — Сбросим Макса и будем развлекаться вдвоем.       Оскар принимает руку Шарля, позволяя опрокинуть себя на кровать рядом. Его голова расположена достаточно близко, чтобы видеть легкую тень ресниц, когда Шарль моргает, и он улыбается, переплетая их пальцы. Почему-то его сердце дрожит так же, когда он был внутри него, а это — по любым меркам — намного интимнее, чем держаться за руки. — Шарль, детка, — улыбка слышна в голосе Макса, — так и скажи, если скучаешь. — Я не хочу с тобой разговаривать, — парирует Шарль; он вновь бросает Оскару тот самый сообщнический, скрытый взгляд. — У меня есть Оскар. Прощай, Макс. — На заметку, — говорит австралиец, когда Шарль пододвигается ближе, «расплетая» их пальцы, и шагает ими вверх по руке Оскара, пока не вплетает их в волосы, чуть сжав и притянув к себе. — Я хотел, чтобы ты был здесь. — Я знаю, — говорит Макса. Шарль слишком близко и его дыхание обдувает губы Оскара.       Достаточно лёгкого наклона головы — их лица касались бы друг друга. Тяжело на чём-то сконцентрироваться — яркие глаза Шарля, его манящие губы, его дергающие волосы пальцы; поэтому он фиксируется на голосе Макса. — Уверен, Шарль очень старается тебя отвлечь.       Он думает, что, если его роль в этом «треугольнике» Макса и Шарля — быть словно теннисным мячом, отбиваемым между ними, то, на самом деле, ему это даже нравится. — Профессионально отвлекает, — соглашается Оскар, а затем подыгрывает безмолвной потребности Шарля, сокращая и без того минимальное расстояние между ними. Вкус его рта по-новому знакомый; Шарль осторожно обхватывает лицо Оскара ладонями и слегка прикасается губами к выступающей части щеки, нежно и чисто. — Ему это нравится, — говорит Макс. — Довольно скоро выучишь его привычки.       Оскар надавливает пальцами на синяк, оставленный ртом Макса на затылке Шарля, крепко, так, как помнит, что это раньше заставляло Шарля дрожать и терять тонус. Рваный выдох, почти хрип, вырывается с губ монегаска, и он закатывает глаза. Шарль тоже помнит, наблюдает за этими сознательными повторами, от которых нужно защищаться. Наблюдает оценивающим взглядом: сочетание настороженности и дикой, ликующей радости. Оскар хотел бы, чтобы Шарль всегда так на него смотрел. — Да, — отзывается Оскар, — я быстро учусь. — Чудесно, — говорит Макс, и «чудесно» перекликается с тихим, оценивающим гулом, который Шарль издаёт в рот Оскара. — Тогда у нас будет много веселья в следующем году.       Это могло быть обещанием, могло — угрозой; Оскар никогда не разбирался в этих понятиях. Но, кажется, он находится в идеальной компании, чтобы это больше не имело значения. Он стоит на вершине подиума, даже с Максом и Шарлем ниже. Он знает, какого это — выигрывать. И он всё ближе и ближе к закреплению этого знания. — Да, — говорит Оскар; всем сердцем, всей надеждой. Действие сейчас, отдых потом. — Жду с нетерпением.