Kill me, hell me

Часть 12. Убей меня, исцели меня (Финал) Ночь тянулась бесконечно. Феликс не спал. Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как Хенджин ворочается на соседней кровати. Тот тоже не спал. Феликс чувствовал его напряжение, как физическое давление. Перед рассветом Хенджин встал. Он подошёл к окну, закурил. Свет зажигалки осветил его профиль — резкий, постаревший за эти недели. Он стоял так долго, покуривая одну сигарету за другой, будто собираясь с силами для последнего прыжка. Когда за окном посветлело, окрасив небо в грязно-серый цвет, он развернулся. Его лицо было маской отчаяния и какой-то страшной решимости. — Я не могу так отпустить тебя, — сказал он хрипло. — Не могу просто… позволить тебе уйти в это ничто. Феликс сел на кровати. — Ты не можешь меня остановить. — Могу, — Хенджин сделал шаг вперёд. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Я начал это. Я должен это закончить. Правильно. Он подошёл и сел рядом, так близко, что Феликс почувствовал исходящий от него холод. — Ты сказал, я убил в тебе всё. А что, если… это и было целью? Убить старого тебя, чтобы родился новый? Сильнее. Жёстче. Настоящий. — Ты сошёл с ума, — без эмоций констатировал Феликс. — Да! — воскликнул Хенджин, и в его голосе прозвучала почти радость. — Да, сошёл! Из-за тебя! Ты довёл меня до этого! Твоё терпение, твоё молчание, твоё… твоё проклятое всепрощение! Ты заставил меня увидеть себя! И я ненавижу то, что я увидел! Он вскочил, начал метаться по комнате. — Я хотел сломать тебя, а сломался сам! Я хотел контролировать твою боль, а теперь она контролирует меня! Ты выиграл, понимаешь? Своим молчанием, своей пассивной агрессией! Ты победил! Он снова оказался перед Феликсом, наклонился, впиваясь в него взглядом. — Но я не позволю тебе уйти победителем. Не позволю тебе просто… исчезнуть. Ты останешься. Будешь помнить. Будешь жить с этим. Как и я. — Жить с чем? — тихо спросил Феликс. — С правдой. С тем, что я люблю тебя. Слова повисли в воздухе, ядовитые и нелепые. Феликс не шелохнулся. Любовь? Это было не любовь. Это был последний акт насилия. Признание, как раскалённое клеймо. — Это не любовь, — сказал Феликс. — Это раскаяние палача, который боится остаться в одиночестве у могилы. — Неважно! — крикнул Хенджин. Его самообладание треснуло окончательно. — Неважно, как это назвать! Ты часть меня! Самая больная, самая гнилая часть! И я не вырву тебя, понимаешь? Я оставлю! Буду носить в себе, как болезнь! А ты будешь носить во мне! Мы сгниём заживо вместе, и это будет справедливо! И тогда, в приступе этой исступлённой, безумной ярости и отчаяния, он сделал то, что стало их последним жестом. Он рванулся вперёд и прижал ладонь ко рту Феликса. Не чтобы заставить молчать. Чтобы остановить. Остановить те слова холодной правды, которые, как он знал, последуют. Остановить его тихое, окончательное отречение. Феликс не сопротивлялся. Он лишь поднял на Хенджина глаза. И по его щеке, медленно, предательски, скатилась одна-единственная слеза. Не от боли. От жалости. К этому сломленному, рыдающему в истерике человеку, который до конца пытался превратить их ад в какое-то извращённое подобие близости. Хенджин увидел эту слезу. И он закрыл глаза, плотно, сжав веки, как будто не мог вынести её света. Его лицо исказилось гримасой агонии. Их лбы соприкоснулись. В этом жестоком, вывернутом наизнанку объятии была вся их история: боль, доведённая до предела, где она уже неотличима от любви; близость, рождённая только из взаимного разрушения. Они замерли так. В комнате мотеля, в предрассветных сумерках, под аккомпанемент дождя. Палач и его жертва, ставшие друг для другом единственной реальностью в невыносимом мире. Потом Хенджин убрал руку. Его силы иссякли. Он отполз на свою кровать, съёжился калачиком, отвернувшись к стене. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Феликс медленно встал. Он подошёл к окну, посмотрел на светлеющее небо. Внутри была пустота, но теперь это была чистая, холодная пустота. Как после бури. Он чувствовал не боль, а освобождение. Он увидел Хенджина насквозь — до самого дна. Увидел его слабость, его страх, его неизлечимое одиночество. И в этом видении не было больше ни страха, ни ненависти, ни любви. Был только конец. Он повернулся, взял свою сумку. Хенджин не обернулся. Он знал. — Прощай, Хенджин, — тихо сказал Феликс. Со спины он услышал сдавленное, похожее на стон: — Прости… Феликс не ответил. Прощать было нечего. Нечего и некому. Он вышел из номера, тихо прикрыв за собой дверь. Спустился по лестнице, вышел на пустынную улицу. Дождь почти прекратился. Влажный воздух пах морем и свободой. Он не оглянулся на мотель. Он просто пошёл по мокрому асфальту, не зная куда, но чувствуя, что идёт прочь. Прочь от ада, который они создали вдвоём. Прочь от человека, который пытался его убить, чтобы исцелить, и исцелить, чтобы убить. Он шёл, и с каждым шагом пустота внутри начинала заполняться не чувствами, а простой, физической усталостью. И в этой усталости был залог жизни. Потому что усталость проходит. И тогда, может быть, когда-нибудь, он снова сможет почувствовать что-то простое. Вкус воды. Тепло солнца. Тишину, в которой нет эха чужих шагов и щелчка зажигалки в темноте. Он был исцелён. Не потому, что его вылечили. А потому, что болезнь довели до логического конца — до смерти всего, что могло болеть. И из этого пепла, холодного и чистого, можно было начать строить что-то новое. Или просто идти. Куда глаза глядят. А в номере мотеля, на застиранной простыне, лежал Хенджин. Он смотрел в стену, и внутри него бушевало то самое море, которого он не видел из окна. Он был убит. Не физически. Убит тем, что наконец-то увидел себя глазами того, кого любил — искажённого, чудовищного, пустого. И в этом взгляде не было осуждения. Было понимание. И это понимание было смертельным. Он остался один. Со своей болью, своим раскаянием, своей «победой», которая пахла пеплом. Он добился своего. Он навсегда остался в Феликсе — как шрам, как призрак, как самая тёмная часть его души. А Феликс навсегда остался в нём — как зеркало, в котором он увидел конец своей собственной истории. Убей меня, исцели меня. Они выполнили оба условия договора до конца. Каждый по-своему. И теперь им нечего было больше сказать друг другу. Только тишина. Разделяющая их. И навсегда связывающая.